Paradise for the damned

Ян опустился передо мной на корточки — так, что наши глаза оказались на одном уровне. Взгляд у него был прямой, тяжёлый.

— Я понимаю. Но пока другого пути нет. Ты это делаешь, чтобы спасти себя.

— И что потом, Ян? Что ты от меня просишь? Снова пять лет прятаться? И где на этот раз? На Гаити? — в моём голосе зазвучала горечь, которую я больше не могла сдерживать.

Ян не ответил сразу. Он смотрел на меня и молчал. На скулах у него ходили желваки — верный признак того, что он сейчас скажет что-то, что ему самому не нравится.

Он не опустил взгляд. Только голос стал тише и жёстче одновременно:

— В США. Там у меня есть связи. Люди, которые смогут тебя принять. Ты пробудешь там столько, сколько потребуется. Может, месяц; может, полгода; может, год. Пока я здесь буду разбираться с тем, кто это сделал.

Он на секунду замолчал, потом добавил — с явным усилием, словно каждое слово давалось ему с трудом:

— С тобой поедет Егор. Поэтому я прошу вас обоих.

В комнате повисла тишина. Сопели котята, тикали часы на стене. Егор молчал, и по его лицу нельзя было понять ничего. Я сжала кулаки. Внутри боролись страх и упрямство. Что, если Ян прав? Что, если это единственный способ выжить?

Я посмотрела на Егора. Вот же что за день? И он не упирается даже? После всего, что было? Ему плевать? Или он отодвинул свои терзания в сторону? Многие бы сказали — тряпка. Но здесь это мужской поступок? Хотя откуда мне знать — у меня и мужчин-то нормальных не было. Пока я думала, Ян направился к двери, и я пошла за ним.

— Яни? Подожди.

Ян уже взялся за ручку двери, но остановился. Обернулся. Лицо суровое, но в глазах — та самая тревога, которую он так старательно прятал за командным тоном.

— Что, Эль? — спросил он, не торопя. Просто стоял, уже одной ногой за порогом, и смотрел на меня.

— Ты ведь не обязан это делать. Влад умер. Я больше не девушка брата. Ты не можешь вечно меня защищать. Но ты всё равно это делаешь. И говоришь, что ты «должник»… Что ты имеешь в виду?

Он повернулся ко мне всем корпусом — и в этом движении было что-то тяжёлое, почти похоронное.

— Ты хочешь знать, что я имею в виду? — переспросил он, и голос его прозвучал глухо, будто издалека. — Хорошо. Я скажу.

Он прислонился спиной к двери.

— Ты помнишь тот вечер в казино? Когда он поставил тебя на кон? Я был там. Я сидел в VIP-зоне. Я видел, что он делает. И я ничего не сделал. Я сказал себе: «Он мой брат. Она — его девушка. Это их отношения. Я не должен вмешиваться».

Он поднял на меня глаза — тяжёлые, покрасневшие, как будто не спал несколько ночей.

— Когда он ударил тебя в первый раз, я знал. Ты прятала их под рукавами, но я видел. Я сказал себе: «Она взрослая девочка. Она сама разберётся».

— Значит… значит… сейчас ты просто откупаешь вину? — мой голос дрогнул.

— Да, — Ян выдохнул это слово как приговор. — Да, Эль. Я откупаю вину. Перед тобой. Перед самим собой. Перед всем, что было и чего не было. Я знаю, что никакие деньги, никакие поездки, никакие квартиры этого не исправят. Но я хотя бы могу попытаться. Я не смог защитить тебя тогда. Я не смог защитить брата. Но я хотя бы могу сделать что-то. И я сделаю. Даже если ты никогда меня не простишь.

Ну да , конечно . Как будто у меня есть хоть какой - то вариант спастись самой . Он прекрасно знает , что я попала на их крючок . Выбора нет . Забота , от которой не сбежать .

Откуда эта мысль? Снова какая-то ерунда в голове.

— Хорошо. Я поняла. А сейчас ты куда?

Ян усмехнулся — едва заметно, уголком губ. Я знала эту усмешку. Она появлялась всегда, когда он понимал, что я согласна, но недовольна. И что он готов это принять.

— Машину греть. Я отвезу котов к твоей матери, а завтра с утра заеду за тобой. К десяти будь готова.

Дверь за ним закрылась.

*********

Я собирала вещи — то, что осталось. Девушка, которая должна была приехать завтра, приехала сегодня и забрала всё, так что деньги уже лежали на моей карте.

Я сидела на кровати перед наполовину пустым комодом. Калипсо и Феликс уже уехали с Яном, и в квартире стало непривычно, оглушительно тихо. Егор возился на кухне — кажется, заваривал чай. Через несколько минут он появился в дверях комнаты с двумя кружками. Одну протянул мне, вторую обхватил ладонями, грея пальцы.

— Деньги пришли на карту? — спросил он буднично, но я понимала: этот вопрос — просто повод начать разговор.

Я кивнула. Сделала глоток. Чай был горячим и сладким — он снова добавил сахар, хотя я его не просила.

— О чём думаешь? — спросил он, опускаясь на край кровати рядом с раскрытым чемоданом.

Я пожала плечами. Мыслей было слишком много, чтобы выговорить их вслух. Вместо ответа я спросила:

— Ты правда поедешь со мной? В США? После всего, что я тебе сказала? Почему ты так поступаешь с собой?

Егор долго смотрел в свою кружку, словно на дне её был какой-то ответ. Потом поднял глаза — уставшие, красные, но спокойные.

— Потому что я тебя люблю, Эль. И это не пройдёт. Не через месяц, не через год и не через десять лет, поняла? Я не разлюблю тебя, даже если ты выйдешь замуж за другого, уедешь на край света или вообще никогда больше мне не ответишь. Это моё чувство — оно здесь, — он приложил ладонь к груди, — и оно никуда не денется. Я не могу вырезать его, как аппендикс.

Он помолчал.

— Что я делаю? Я занимаюсь своей работой, общаюсь с людьми, иногда встречаюсь с девушками — и каждый раз убеждаюсь, что всё это не то, что мне нужно. Но я продолжаю. Потому что жизнь продолжается, Эль. Даже когда кажется, что всё кончено.

Потом всё-таки повернулся ко мне:

— Но я благодарен тебе за честность, правда. Я не злюсь на тебя — я злюсь на обстоятельства и на себя. И да — я поеду с тобой в США. Потому что там, возможно, будет опасно, и я хочу быть рядом. Я обещал себе, что больше никогда не оставлю тебя одну, и я это обещание сдержу. Даже если ты сама этого не хочешь.

Утром, как и обещал, приехал Ян. Я наблюдала, как мою сумку выносят. Сама осталась в квартире — мне нужно было несколько минут.

Я снова уезжаю. на Четыре года на Чеджу. Пряталась от СК и Rose Gold. А что, если и сейчас это были они?

Перед глазами пронеслось, как я покидала родной дом.

2015 год . Ноябрь . Подмосковье , Раменское .

Я судорожно запихивала всё в рюкзак. Влад тащил мои документы, паспорт.

— А мама?.. Что будет, если она узнает, что я ушла из дома? Как ты это решишь?

—Я уже всё решил. Заявление в полицию писать не будет — с ней поговорили. В розыск тебя не подадут. А если вдруг кто-то из школы заинтересуется — ты переведёшься на домашнее обучение. Документы уже готовы.

Он повернулся ко мне, и я увидела в его тёмных глазах из-под чёлки что-то странное. Не триумф. Не радость. Скорее, удовлетворение загнавшего добычу хищника.

«Как романтично. Он любит меня. По-настоящему любит. Я нужна ему», — подумала я тогда и прижалась к нему, обняла крепче.

— Я люблю тебя, — прошептала я.

Я тряхнула головой и отогнала воспоминания. Какая дура. Романтика. Смешно. Он просто взял меня как куклу. А я продолжала ныть о любви. Потому что так отчаянно хотела, чтобы меня любили. И вот к чему это привело. Снежка. Он называл меня так из-за бледной, почти белой кожи. И ещё потому, что я любила «Белоснежку и семь гномов».

— Прощай , Мурино .

Я постояла ещё минуту, глядя на пустые стены: выцветший прямоугольник там, где раньше висел плакат с Лисой; царапина на ламинате, которую оставил Феликс, когда впервые попытался затормозить на повороте; окно, за которым была школа, детская площадка, новостройки — весь этот идеальный, чужой пейзаж. Я закрыла дверь. Ключ оставила под ковриком — как велел Ян.

*********

Серые тучи низко нависали над шоссе. Я смотрела на трассу через окно «Ауди» Егора — сидела на заднем сиденье, прислонившись лбом к прохладному стеклу. В салоне пахло кожей обивки, слабым древесным одеколоном Егора и едва уловимым кофе из термокружки, оставшейся на подлокотнике. Где-то вдалеке громыхнуло — похоже, начиналась гроза.

Мы ехали в Пулково. Билеты были не нужны — частный самолёт. Виза. Всё уже было готово. Снова это странное ощущение — будто мир стал прозрачным, а я скольжу по его поверхности, не оставляя следа. Между нами с Егором висела неловкая пауза — тяжёлая, как влажный туман за окном. За стеклом мелькали деревья, их силуэты сливались в тёмную полосу. Он ехал со мной, и мне хотелось закричать: «Ты должен жить своей жизнью и не привязываться ко мне!» Но я молчала — он уже всё сказал.

Мне хотелось в туалет. Пришли месячные — с привычной ноющей болью внизу живота и дискомфортом, который никак не получалось игнорировать. Так что, едва мы зашли в аэропорт, я поспешила туда.

В просторном туалете с мраморными стенами пахло дезинфектором, цитрусовым освежителем воздуха и чем-то ещё — едва заметным, металлическим, будто от старых труб. Гул аэропорта доносился сюда приглушённо, словно сквозь толщу воды. Две девушки уже закончили свои дела и ушли, оставив шлейф сладких духов — ваниль с бергамотом. Где-то капала вода из неисправного крана — кап… кап… кап…

Я вышла из кабинки, встала у раковины и включила воду. Скрипнула дверь. Не придав этому значения, я намылила руки лавандовым мылом и подняла взгляд к зеркалу.

И замерла.

Что?

Сердце пропустило удар. Дыхание перехватило. Медленно обернулась — и увидела его. Тот же силуэт, те же черты, тот же холодный взгляд, который я так надеялась больше никогда не встретить.

— Ты?! — вырвалось у меня. Голос прозвучал хрипло, будто чужой. — Как… ты…

Он стоял в дверях туалета и усмехался, склонив голову набок.

Я узнала его сразу: Его волосы были похожи на хаос из светлого золота и темного пепла — короткие на висках и непослушные сверху. Но эта небрежность была обманчивой. В каждом его движении сквозила грация хищника. Когда он поднял на меня взгляд, я забыла, как дышать. Голубые глаза, обрамленные густыми, словно нарисованными углем бровями, смотрели в самую душу. В них не было ни капли тепла — только лед и сталь. С высокими скулами и точеным профилем он походил на статую греческого бога, которую кто-то оживил, но забыл вложить в нее человеческое сердце». — Я вспомнила эти глаза те самые, которые я видела в шестнадцать, когда впервые встретила его. С Владом они уже тогда были на ножах, но я особо не вникала. Зато я прекрасно видела, как он смотрел на меня.

— По-прежнему смотришь на меня как пёс на кость, — вырвалось у меня.

Что это такое? Это я только что сказала? Да что со мной происходит?

Дан не улыбнулся. Он шагнул ближе — плавно, почти бесшумно. От него пахло,миртом, шафраном, чем-то знакомым — Lacoste.

Стоп. Не нюхай его. Эля, сосредоточься.

— А ты всё так же остра на язык, — его голос прозвучал низко, с лёгкой хрипотцой. — Это хорошо. Значит, не сломалась.

Он подошёл ближе. Слишком близко.

— А ты не изменилась.

Пауза.

— Дерзкая. Как и восемь лет назад. — Он сделал ещё шаг, но не коснулся меня. — Думала, я не узнаю? Думала, спрячешься в Мурино со своим паршивым блогером-щенком — и всё забудется? — Кривая усмешка исказила его губы. — Зачем ты убежала тогда? Я же предлагал остаться. У тебя было бы всё. А ты выбрала… что? Нищету?

Он покачал головой.

— Глупая.

— А, я смотрю, это задело твоё мужское эго, Дан? — мой голос дрогнул, но я заставила себя говорить твёрже.

Дан усмехнулся — но в этой усмешке не было веселья. Только холод.

— Задето? — переспросил он, и голос его стал тише, опаснее. — Нет, Эвелин. Заинтриговало.

Он медленно обошёл меня кругом, разглядывая, изучая. Его взгляд на моей спине был тяжёлым.

— Все эти годы я наблюдал. Ждал. Смотрел, как ты прячешься на Чеджу, как хоронишь себя в Мурино, как пытаешься забыть. Ты думала, что Rose Gold оставили тебя в покое? Нет. Я дал тебе время. Восемь лет. А теперь… время вышло.

Он остановился напротив меня. Тень легла на мраморный пол.

— Ты знаешь, зачем я здесь. И знаешь, что я хочу. Так что давай без игр. Ты поедешь со мной. Добровольно. Или… — он сделал паузу, и в его глазах мелькнуло что-то тёмное, почти звериное. — Или я заставлю.

Я хотела ответить, но не успела. Чьи-то руки — не Дана, чужие — сомкнулись на моих плечах сзади. Резкая, обжигающая боль в шее. Укол. Холод растёкся по венам, и мир поплыл, распался на фрагменты, как разбитое зеркало.

Последнее, что я видела, — лицо Дана. Он смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах было холодное, деловое удовлетворение.

Темнота навалилась не сразу. Сначала звуки стали глухими, будто я уходила под воду. Краски поблекли. Я попыталась позвать Егора, но губы не слушались. А потом — провал. Пустота. Ни сна, ни яви. Только отдалённый, словно сквозь вату, голос Дана: «Отдохни, красавица».

Глава 7.

Тело ломило, будто меня протащили по асфальту. Во рту стоял странный привкус — металлический, с горчинкой, как будто я проглотила монету и лимонную корку одновременно.

Потолок был расписан под рококо: завитки, позолота, ангелочки с лукавыми улыбками. Темно. Я огляделась: ни окон, ни признаков естественного света. Комната словно вырвалась из XVIII века и застряла в каком-то подземелье. Меня похитили. За годы жизни с Владом меня похищали дважды, но это место было почти люксом по сравнению с прошлыми разами.

Кровать под спиной оказалась мягкой, с шёлковым покрывалом. Успокаивало одно — меня не раздевали и не трогали. Хотя и в этом я не могла быть уверена.

Что случилось? Я ничего не помнила. Как я могла списать персонажа Рамиэля с Дана? Совсем забыла, какой он козёл. Надо понять, где я и как выбраться. Но окон нет… только дверь.

Жажда стала невыносимой, язык прилип к нёбу. Я встала и пошатнулась.

— Ох… — но устояла и заколотила в дверь. — Эй! Это не слишком гостеприимно! Ну хоть воды дайте, что ли!

Ещё удар. И ещё. Звук выходил глухим — будто дверь обита чем-то мягким с той стороны. Может, там вообще никого нет? Когда я собралась кричать снова, засов на той стороне открылся, и внутрь вошёл огромный бугай.

— Ой… — вырвалось у меня.

Здоровяк хмыкнул и скрестил руки на груди — мышцы буграми вздулись под чёрной футболкой. От него пахло потом и дешёвым дезодорантом.

— Очнулась, значит. Быстро. Обычно после этой дряни часа четыре лежат, — голос у него был низкий, грубый, без всяких эмоций.

Он окинул меня взглядом — не похотливым, а будничным, словно оценивал не женщину, а габариты груза, который надо перевезти из точки А в точку Б.

— Воду принесут позже. Еду тоже. В углу дверь — там ванная. Не советую ломать мебель и бить зеркала: хозяйское добро, — он говорил отрывисто, по-деловому, будто зачитывал правила проживания в отеле.

Он развернулся уходить, но в последний момент обернулся через плечо:

— И ещё. Господин велел передать: добро пожаловать. Он спустится через час.

Дверь захлопнулась с глухим стуком. Я осталась одна в этой золотой клетке. Сердце забилось чаще. Час. У меня есть час, чтобы придумать, как выбраться, или хотя бы понять, что задумал Дан.

Что делать? Окон нет. Дверь железная. В туалет не отпроситься — туалет уже есть. Блядь. Блядь. Телефон! Он был в кармане. Я ощупала задний карман джинсов — пусто. Значит, забрали.

Я стала осматривать стены в поисках хоть какой-то тайной двери. Провела пальцами по резным панелям — гладкая древесина, ни намёка на щель или рычаг. Постучала костяшками — глухо, монолитно. Ничего. А вот камера есть. Следит. Кто бы сомневался.

Осматривая всё подряд, я заметила вентиляцию — узкий проём у самого пола, прикрытый решёткой. Слишком маленький, чтобы пролезть, но… Сначала надо отрубить камеру. Как? Табурета нет. Хм… Тумбочка. Она массивная, с мраморной столешницей — метнуть в камеру, и должно получиться. Но чем открыть решётку?

Только я собралась привести план в действие, как засов заскрежетал и пополз в сторону. Я мгновенно села на кровать и постаралась выглядеть как можно беззаботнее.

Дверь открылась. На пороге стоял Дан. Теперь, при свете — пусть и тусклом, от спрятанных за карнизом ламп, — я могла рассмотреть его получше. Белая рубашка расстёгнута на одну пуговицу, рукава закатаны до локтей, видны сильные предплечья с выступающими венами. В руках — бутылка воды и стакан.

Он поставил их на тумбочку — ту самую, которую я только что мысленно превратила в таран.

— Вода. Как ты просила. Пей.

— Сначала ты, — я улыбнулась, стараясь, чтобы улыбка не вышла вызывающей. — Прости, меры предосторожности после того, как ты мило отправил меня спать.

Дан усмехнулся — коротко, без веселья. Налил воду в стакан, сделал глоток. Поставил обратно.

— Теперь довольна?

Он опустился в кресло напротив меня — откуда оно взялось, я не заметила. Может, стояло здесь всегда. В этой комнате всё казалось ненастоящим, будто декорация, которую собрали наспех.

— Я понимаю, ты злишься. Но поверь: если бы я хотел причинить тебе вред, я бы сделал это раньше. Гораздо раньше. Ты была беззащитна на Чеджу. Ты была беззащитна в Мурино. Но ты жива. И ты здесь. В безопасности. Пока.

Он откинулся на спинку кресла, скрестил ноги.

— Остальное зависит от тебя.

В комнате повисла тишина. Я смотрела на стакан, на капли, стекающие по стеклу. В голове крутились вопросы: зачем он меня сюда привёз? Почему именно сейчас? Что значит это «остальное зависит от тебя»? И зачем он ждал восемь лет, если всё это время знал, где я?

— В безопасности? — переспросила я, поднимая взгляд. — Ты называешь это безопасностью? Комната без окон, охрана за дверью, камера в углу… Это скорее гробница какая-то.

Всё-таки взяла воду. Не могу — хочу пить. Отпила немного: вода была прохладной, чистой, с лёгким металлическим привкусом, будто из горного источника.

Дан смотрел на меня, как тогда,восемь лет назад, когда я впервые увидела его рядом с Владом. Вроде бы ничего не изменилось: та же холодная, аристократичная красота, тот же низкий голос с едва заметной хрипотцой. Но в то же время изменилось всё. Он больше не казался мне четырнадцатилетним мальчишкой из прошлого. Скорее я пыталась понять, что ему нужно.

— Гробница… — повторил он задумчиво. — Ну почему же гробница? Обычная комната. Просто без лишних деталей, которые могли бы тебя отвлекать.

Он чуть склонил голову — в глазах мелькнула усмешка.

— Помнишь клуб «Платина»? — спросил он негромко, и от этого будничного тона у меня похолодели пальцы. — Тебе было шестнадцать. Ты сидела на подлокотнике кресла рядом с Владом. Тогда я впервые увидел тебя. Совсем девочка. Я подумал: может, сестра? Но когда он положил руку тебе на колени, я понял — нет. Не сестра.

Я слушала. Перед глазами всплыл тот вечер: тусклый свет неоновых огней, запах сигарет и алкоголя, музыка, от которой вибрировали стены. Я была в коротком чёрном платье, купленном на первые заработанные деньги от моделинга, и чувствовала себя взрослой.

— Да, я помню, — тихо сказала я. — Твой отец, Роман — кажется, его так звали — вёл переговоры с Владом о…

— О партнёрстве, — перебил меня Дан. — Мой отец предлагал Владу объединиться. Rose Gold и бизнес Влада — это была бы империя. Но твой Влад отказался. Знаешь, почему?

По спине пробежал холод.

— Потому что… Влад был слишком горд и… он считал, что сможет обрушить ваши акции.

Дан кивнул.

— Он высказал моему отцу, — продолжил он, и в голосе зазвенел металл, — что никогда не станет партнёром с теми, кто пытается объехать его на кривой. А потом, когда отец попытался его переубедить, он сказал кое-что ещё.

Он замолчал, глядя на меня. В комнате снова повисла тишина.

— Он сказал: «Если твой ещё раз посмотрит на мою девушку, я лично вырву ему глаза и скормлю тебе».

Кровь прилила к щекам. Я помнила тот вечер. Смутно, как сквозь туман.

— Я не… я не помню, чтобы ты смотрел на меня тогда.

— А я на тебя смотрел, — усмехнулся Дан. — И смотрел на Влада. И видел, как он дрожит над тобой. Как кладёт руку на твоё колено, демонстрируя всем присутствующим: «Моё. Не трогать». И тогда я понял: у Влада есть слабость. И эта слабость — ты.

Он откинулся в кресле, сложил пальцы в замок. Свет от лампы упал на его лицо, подчеркнув резкие черты, тени под скулами.

— Прошло семь лет. Влада больше нет. И я всё ещё помню тот вечер.

— И что?.. Ты решил ему отомстить? Что-то ты поздно спохватился, не кажется? — я скрестила руки на груди, стараясь не показывать, как дрожат пальцы.

Если он убьёт меня — хорошо. Может, я выйду из этой клетки, что зовётся миром.

— Что ты хочешь от меня?

Дан рассмеялся — коротко, резко, без веселья. Шагнул ко мне и протянул руку к моему подбородку.

Нет. Не позволю больше себя трогать. В аэропорту я протупила, но это больше не повторится!

И я… укусила Дана за палец. Резко, со всей оставшейся силой.

— Не трогай меня!

Дан одёрнул руку. На его лице мелькнуло удивление — искреннее, почти мальчишеское. Он посмотрел на ладонь, потом на меня.

— Ты укусила меня, — произнёс он медленно, словно пробуя слова на вкус. — Укусила.

Он не разозлился. В глазах загорелся странный, нездоровый интерес — как у учёного, увидевшего неожиданную реакцию. Он достал из кармана платок, неспешно промокнул палец и убрал платок обратно.

— Я тебя недооценивал. А ты, оказывается, кусаешься. Это очень хорошо.

Он вернулся в кресло, но смотрел уже иначе. С большим уважением? Или с большим любопытством? Во взгляде читалось: «Наконец-то ты показала, кто ты на самом деле». Он чуть подался вперёд — и на этот раз взгляд был предельно сосредоточенным. Ни тени насмешки, ни намёка на игру.

— Ты знаешь, что такое EDM-7, или проще — «Кристалл»? Наркотик, который создал Влад. Ты ведь была рядом с ним. Ты должна знать формулу. И ты расскажешь мне её. По-хорошему или по-плохому. Выбирать тебе.

Кристалл. Так вот что нужно этому психу. Наркотик, который создал Влад для элиты. Дурь, дарившая ощущение рая. Блаженство. Полное, абсолютное счастье. Человек чувствует себя любимым, желанным, всемогущим. На несколько часов он попадает в свой личный «рай» — без боли, страха и сожалений. Поэтому наркотик и ценили среди элиты: они покупали не кайф, а иллюзию рая. Память унесла меня в прошлое.

8 мая 201 6 года . Хамовники .

Влад на секунду замер. Потом губы тронула лёгкая, довольная ухмылка. Он не ответил сразу — слушал, как я произношу название, будто пробовал его на вкус вместе со мной.