Крест Верхолесья

Дверь открылась без стука, как это бывало почти всегда. В кабинет вошел Костя Жилин, высокий, чуть сутулый, в темно-синей толстовке поверх служебной рубашки. Волосы были растрепаны, как у человека, который много думал и не замечал жестов. В в руке – неизменная кружка, по которой в отделе узнавали его быстрее, чем по удостоверению.

– Ну что, Сухов, и снова здравствуй. Я ведь жду, когда ты наконец поймешь, что нормальные люди отсюда бегут, а не возвращаются.

Борис поднял глаза от документов, и уголки губ едва заметно дрогнули.

– Я, между прочим, вернулся добровольно.

– Вот это-то и пугает, – Жилин поставил свою кружку на край стола и сел рядом, вытянув ноги. – Добровольно возвращаются только двое: те, кого дома кто-то ждет, и те, кому больше некуда. Ты у нас какой вариант?

– Ты прекратишь меня психоанализировать или ждать бесполезно?

– Бесполезно, – Жилин пожал плечами. – Я так отдыхаю.

– Сразу начал глубоко копать, – Борис откинулся на спинку стула. – А я думал, ты чай принес, как нормальный человек.

– Как нормальный человек – принес, – Жилин поставил на стол термос. – Но чай у нас, как ты помнишь, со смыслом. Для настроения.

Жилин открутил крышку термоса и налил то, что было внутри. Борис сделал глоток и поднял бровь.

– Ясно. Все тот же чай… с секретом.

– Ну а какой еще, – Жилин усмехнулся. – Пойдем перекурим?

– Я же бросил, – сказал Борис. Он снова сделал глоток.

На секунду в кабинете повисла такая теплая домашняя тишина, какой почти не бывает на работе – когда люди говорят не потому, что надо, а потому, что рядом тот, кто не требует объяснений.

Потом Жилин перескочил на другую тему так же просто, как всегда умел. Он отпил и поставил кружку на стол, затем медленно провел пальцем по ободку

– Знаешь, я последнее время думаю, будто город все же стал другим. – Он говорил спокойно, но взгляд ушел куда-то в сторону окна. – Как-то шевелится под кожей. Вот с утра, например, вызывают нас: “в подвале кто-то плачет”. Приезжаем – кошка сидит на трубе и орет на весь дом, а хозяйка уверена, что это душа ее покойного мужа вернулась попросить прощения.

Он коротко усмехнулся, но без веселья, скорее по привычке.

– Днем другая бабка звонит и заявляет, что сосед сглаз сделал, потому что у нее помидоры на рассаде вянут. А вечером подростки носятся по чердакам, ищут клад или привидение, смотря у кого фантазия богаче.

Борис тихо усмехнулся в ответ.

– Ты же сам всегда говоришь: Верхолесье без баек – это уже не Верхолесье.

– Говорю, – согласился Жилин и потер шею ладонью, как будто там что-то тянуло. Его голос стал тише. – Только одно дело байки, которыми пугают первоклашек. А другое, когда люди вдруг начинают смотреть по углам и молчать. Понимаешь?

Он поднял глаза на Бориса. Взгляд стал серьезнее, чем слова.

– Молчат, а видно, что боятся. И даже не знают, чего именно.

Он замолчал на пару секунд, собирая в голове то, что нельзя сказать прямо.

– Все говорят, город у нас маленький, но память у него длинная, – продолжил он. – И когда она просыпается, лучше стоять в стороне.

Они сделали по глотку. Напиток обжигал, оставляя теплое послевкусие где-то глубже, чем чай обычно оставляет. Жилин поставил кружку и выдохнул. Борис кивнул. Ничего не нужно было добавлять.

Борис развернул блокнот.

– По девочке расскажу, но прежде, давай попробуем собрать версии, чтобы не бегать по кругу.

– Давай, – Жилин сел ровнее, готовый слушать.

– Первое, что приходит в голову – наркотики. Что-то новое. Спайс, соли, синтетика, – Борис говорил спокойно, без нажима. – Галлюциногенные реакции бывают странными.

– Бывают, – согласился Жилин. – Но для этого должны быть поставки. А в городе даже обычной марихуаны днем с огнем не найдешь, не потому что все честные, а потому что здесь каждый знает каждого. Новое вещество появилось бы – я бы услышал. Или хотя бы видел, как подростки начинают вести себя… по-другому. Этого нет.

Борис сделал пометку и продолжил:

– Тогда рассматриваем психиатрию. Кататония, стресс, перегрузка, ступор… истерия. Такое встречается.

– Встречается, – согласился Жилин, слегка покачав головой. – Но истерия не сгибает человека в такую позу, Боря. Она не ломает тело так глубоко, без борьбы, без крика. Психика может выключить голову, но она не делает из человека камень.

Борис перевернул страницу.

– Хорошо. Тогда секта. Подростки любят все мистическое. Ритуалы, духи, старые дома, легенды. Могла быть связь?

Жилин усмехнулся мягко, почти нежно, как над чем-то знакомым.

– Если бы здесь была секта – я бы пил у них чай каждое утро, – сказал он. – Город маленький. Слишком маленький для тайных сборищ. Тут если две бабки сговорятся съездить в церковь в один день, то уже весь район считает, что они что-то замышляют.

– То есть “нет”, – подытожил Борис.

– Нет, – повторил Жилин спокойно. – Пока нет.

Наступила пауза. Та, в которой оба понимали: логика не срабатывает.

Жилин чуть притих, долго смотрел на окно, где полосы света от жалюзи легли на пол.

– Понимаешь, Боря, – сказал он наконец, – для того чтобы что-то объяснить, надо верить, что объяснение существует. А здесь… – он развел руками, но не театрально, а просто констатируя. – Здесь иногда сначала что-то случается, а уже потом начинают искать причины. И часто не находят.

Борис закрыл блокнот и посмотрел на него строго, по-дружески.

– Значит, ты предлагаешь философию вместо работы?

– Предлагаю не спешить делать выводы, – тихо ответил Жилин.

Костя допил чай, поставил кружку на край стола и потер ладонью шею – привычное движение, когда он собирался сказать что-то вроде шутки, но не совсем.

– Странное дело получается, – произнес он, глядя на стол, словно слова были написаны там. – Но ты только не заройся в него с головой. Я тебя знаю: начнешь копать и пока до самого дна не дойдешь, не успокоишься.

Борис чуть усмехнулся краем рта.

– Работа у меня такая.

– Работа, – передразнил Жилин, но без колкости, почти тепло. – Тебе бы хоть раз после смены не протоколы переписывать, а просто пива выпить. Или на рыбалку съездить. Живой же человек.

– Так зови.

– Зову, – Жилин оживился сразу, как будто ждал именно этого слова. – Сегодня, в восемь. “Пристань” помнишь? У берега, где раньше лодки брали. Пивас там нормальный, не разбавляют. Людей мало. Посидим. Поговорим. Я тебе расскажу, как у нас тут все… ну, как всегда.

Борис на секунду задумался как человек, который мысленно сверяет часы с чем-то внутри. А потом кивнул.

– Договорились.

Жилин поднял кружку, чокаясь с ним через воздух.

– Вот и отлично. А то ты опять тут со своими анализами и кататониями запутаешь полгорода и сам себя. А все было проще всегда: немного пива, шуток, вечерних разговоров ни о чем.

Борис поднялся, застегнул куртку, движение спокойное, выверенное.

– До встречи.

– До встречи, Сухов, – сказал Жилин.

На улице уже тянуло вечерней прохладой. Воздух пах мокрой листвой и бензином. Борис шел к машине, чувствуя, как за день город стал плотнее. Шумел, гудел, дышал рядом, как живое существо.

Вечером к восьми “Пристань” уже дышала теплым пивным запахом. Низкий зал с деревянными стенами, в углу старые фото рыбаков со щуками, над баром выцветшая табличка с меню.

За окнами виднелась река. Вода была темной, фонари отражались в ней тусклыми пятнами, и поверхность едва заметно двигалась. За стойкой гремели кружками, где-то на кухне стрекотала фритюрница. Людей было немного: пара мужиков с картами, компания женщин в возрасте и двое молодых студентов с ноутбуком, делавших вид, что им тут удобно учиться.

Они с Жилиным заняли стол у окна. Бармен без лишних слов поставил две кружки и тарелку жареной картошки с луком и колбасками. Пена медленно оседала, оставляя мелкие мокрые круги на стекле. Жилин с удовольствием отпил, кивнул в сторону зала, как будто показывал свой маленький мир.

– Вот и терапия, – сказал он. – Две кружки и город уже не такой страшный. И даже дружелюбный.

– Город никогда не был страшным, – ответил Борис и тоже сделал глоток. Пиво оказалось вкусным и холодным.

– Это ты сейчас так думаешь, – усмехнулся Жилин. – Пока у тебя в делах одна девчонка с непонятной позой. Подожди недельку, и вспомнишь, почему у нас все крестятся даже на новые фонари.

Они немного помолчали, слушая, как за спиной с силой кидали карты в стол и кто-то вполголоса пробурчал, что козыри снова не идут. Борис отодвинул тарелку, вытер ладони салфеткой, посмотрел на Жилина поверх кружки.

– Ты не просто так это начал. Договаривай. Я все равно в такие вещи не верю. У Лизы либо токсикология что-то покажет, либо психосоматика. Подростки такое умеют.

– Ты в своем стиле, – сказал Жилин и потер подбородок. – Без чудес, только факты. Тогда слушай. Был у меня один дом на Прибрежном. Старик жил. Не пьющий, не буйный, тихий совсем. И вот однажды он как-то… повел себя странно. Совсем странно.

Жилин сделал еще пару глотков, поставил кружку на стол и задумчиво повертел ее, глядя, как по стеклу стекает пена.

– Сначала соседи пришли. Говорят, неделю как не выходит. Свет ночью горит, днем нет. Кошка воет, будто не кормят совсем. Ну, я подумал – старик помер, бывает. Взял дежурного, поехали.

Он чуть подался вперед, как если бы снова там стоял.

– Дом старый, перекошенный, еще с печкой. Мы постучали – тишина. Дверь изнутри заперта. Я через окно пролез, и вот что вижу: в кухне стоит миска с недоеденным супом, ложка в ней ржавая, телевизор включен, на экране – снег, как будто канал не ловит. Все, как будто человек просто вышел и не вернулся. Только странно одно – в доме холодно, хотя печь еще теплая.

Борис слушал молча, не перебивая. Только кивнул, мол, рассказывай дальше.

– Ну, я обошел все. Ни в комнате, ни в прихожей никого. Иду к подвалу. Замок – изнутри на крюк. Открыть можно, только если ты уже там. Вскрыли. Я спустился, фонариком свечу, а он сидит. Прямо у стены, на мешке с картошкой.. Руки на коленях, глаза открыты. И улыбается, понимаешь? Улыбается, будто рад, что мы пришли.

Он замолчал, сделал еще глоток.

– Только вот мертв уже сутки как.

Борис поднял брови.

– Отчего?

– Сердце. Медэксперт сказал, умер спокойно, без боли. Только непонятно одно: как он туда попал и зачем закрыл за собой дверь. Ни следов борьбы, ни суеты. Просто спустился и сел.

Жилин потер пальцами виски.

– А еще на стене над ним были царапины. Не поверхностные, а глубокие, как кто-то проводил рукой и давил. Мы сначала решили, что крысы. Но следы крупные. Слишком крупные. Пять линий. Ровно как от пальцев.

– Может, он психанул, – предположил Борис. – Возраст, одиночество. Люди ведь иногда сходят с ума тихо.

Жилин кивнул.

– Может. Только знаешь, что странно? Его кошка через день тоже пропала. Нашли потом в подвале, где он сидел. Села на то же место и не уходила, пока не сдохла.

– Вот тебе и Верхолесье. Тут даже кошки помнят то, чего люди не хотят, – сказал Жилин негромко. Он говорил без мрачного пафоса, просто констатировал, как факт погоды.

Борис едва заметно кивнул. Костя еще немного помолчал, ковыряя ногтем запотевшее стекло, и нехотя продолжил:

– Хотя… есть одна деталь. – Он не стал менять позы, просто голос чуть сдвинулся вниз. – Через месяц после того, как старика похоронили, соседи копали огород. Ну, знаешь, весна, картошку сажать. И там… нашли его дочь. Ту, что пропала за месяц до этого. И весь город искал. И лес смотрели, и волонтеры приезжали. А она – вот, рядом была. Всю дорогу.

Он не менял интонации, не посмотрел на Бориса – сказал так, будто рассказывает, что картошка в том году выдалась мелкая.

– Эксперты написали, что умерла раньше его. А он потом в подвал пошел. Сам. – Он чуть пожал плечами. – И сидел там так тихо, будто… понимал.

Борис сделал глоток и почувствовал, как тепло разливается в груди.

Жилин снова провел пальцем по краю кружки.

– Оно… – он слегка повел рукой в воздухе, пробуя подобрать слово, но так и не нашел. – Как будто все стало на свои места.

Борис смотрел на него и молчал. Этого было достаточно.

Снаружи ветер цеплял воду, и по окну текли светлые дрожащие полосы от фонарей.

– Ладно, – сказал Жилин наконец и улыбнулся легко, почти беззаботно. – Пей давай. И ешь, а то остынет, невкусно будет. И вообще, слишком много думаешь. Город тут небольшой – ему это слышно.

Борис вернулся домой ближе к одиннадцати. Подъезд пах пылью, старой краской и теплом чьей-то еды – кто-то недавно жарил лук. На площадке горела одна лампа, тусклая, желтоватая, как если сама к вечеру устала.

У батареи лежала дворовая трехцветная кошка. Увидев его, она приподняла голову и осторожно замурчала. Борис достал из кармана салфетку с несколькими кусочками жареной колбаски, оставшимися с бара, развернул и положил рядом. Кошка сначала понюхала, потом осторожно потянулась и начала есть. Он провел ладонью по ее спине несколько раз.

Борис поднялся на второй этаж и вставил ключ в замок. Он открыл дверь аккуратно, чтобы не будить отца, но в квартире еще горел свет на кухне.

Отец сидел за столом в вязаном жилете, в руках кружка с чаем. Крышка сахарницы была открыта, ложка оставила следы на столешнице. На подоконнике – распахнутые настежь форточки, сквозняк чуть шевелил занавеску. Радио на табуретке шипело фоном, кто-то там тихо говорил о погоде и давлении – вечная тема.

– Вернулся, – сказал отец, не поднимая глаза. Голос ровный, но в нем чувствовалась усталость.

– Вернулся, – отозвался Борис и повесил куртку на стул.

Он молча налил себе чая и достал лекарства. Все происходило привычно, как ежедневный ритуал. Отец взял таблетки аккуратно, как если это было что-то хрупкое.

– Тяжелое у тебя дело, – сказал он вдруг, глядя в кружку, словно там отражался ответ. – По лицу вижу. Да и… весь город уже в курсе. С детьми всегда страшно.

Борис замер на секунду, опершись ладонями о край стола.

– Пока ничего непонятно, – сказал он спокойно.

Отец кивнул, он понимал и эту фразу, и то, что за ней.

– “Пока” – оно, знаешь… редко бывает пока, – произнес он. – Если уж что-то пришло, то оно не уйдет само.

Они сидели так какое-то время.

Борис налил отцу еще чаю, потом присел напротив, обхватив пальцами кружку, просто чтобы держать тепло.

– Ты хоть поел? – спросил отец.

– Да, – ответил Борис легко.

– Ну и хорошо, – сказал отец и посмотрел на него так, будто помнил его еще маленьким с разбитыми коленями, с украденными яблоками, с глазами, которые тогда были проще.

Они молчали, прислушиваясь к редким звукам ночи, далеким машинам, шагам по двору, хлопку двери где-то на первом этаже.

Борис помыл посуду и пошел в ванную, где долго стоял под горячей водой, пока она не сбила с плеч дневную тяжесть. Зеркало запотевало, очертания лица расплывались, и в этом было даже что-то успокаивающее, ведь можно было на минуту не узнавать себя.

Когда он вышел, в квартире почти не было звуков. Только из спальни доносилось рваное покашливание и редкий, хрипловатый вдох. Отец спал, медленно и тяжело, как человек, привыкший бороться даже во сне. Борис прикрыл дверь спальни ладонью, чтобы не скрипнула.

В зале стоял раскладной диван, в сложенном виде он казался слишком узким, почти детским. Борис разложил его, поправил ножки, постелил свежее белье. Белизна простыни резала глаза после полумрака коридора.

На столике у стены лежали его вещи: телефон, ключи, блокнот. Ручка, зажатая между страниц, чуть торчала наружу.

Он подошел к окну. Во дворе колыхались деревья, ветки медленно раскачивались, что-то шептали друг другу. Дворовые фонари давали желтый свет, от которого асфальт казался влажным. Дома напротив стояли темные, только в двух окнах горел свет – один голубой от телевизора, другой теплый кухонный.

И вдруг он снова увидел то утреннее окно. Лизина поза, холодный пол, занавеска, которая легонько дышала от ветра. И как он сам стоял в проеме, глядя вниз на улицу. На пустую улицу. Все таки увидела ли она что-то там, в темной улице, едва освещенной? И если да, то что?

Он вдохнул глубже. Перебрал в уме: 23:02 – переписка оборвалась. Окно настежь. Ни следов, ни шума. Поза, невозможная для живого тела.

Он не искал пока объяснений. Просто фиксировал. Привык так – не раскладывать на смыслы раньше времени. Сначала узоры, а потом причины.

Борис закрыл шторы. В комнате стало чуть темнее. Он лег. Простыня была холодной, но быстро прогрелась. Спина утонула в жестком диване. Рука легла на грудь и удерживала дыхание ровным. Полоска света от уличного фонаря прорезала потолок. Она едва заметно дрожала, когда мимо проезжали машины.

Глава 6. “Отказали тормоза”

Утро выдалось пасмурным и тяжелым. Сырой туман стелился низко, будто город пытался спрятать дома и сократить расстояния между ними. Окна отдела покрыла мутная влага, и изнутри казалось, что мир за стеклом дышит слишком медленно. Кабинет выглядел чуть уставшим: стопка дел, недопитый чай, ровный свет настольной лампы.

На столе рядом с блокнотом лежал телефон Лизы в розовом, местами потускневшем силиконовом чехле. Видно было, что он прошел через школьные рюкзаки, карманы, возможно, ссоры и примирения. Борис подключил зарядку, провод терял контакт, экран вспыхивал и снова темнел. Он аккуратно подогнул разъем, и телефон наконец загорелся.

Перед тем как перейти к содержимому телефона, Борис открыл результаты снятия отпечатков. Картина вышла предсказуемой: Лизины отпечатки лежали на тетрадях, дверной ручке и окне; Иринины – на подоконнике и выключателе; Романа – на двери и на стуле. Больше ничего. Ни чужого касания, ни случайного следа, ни тех мелких неточностей, которые обычно выдают присутствие еще одного человека. Комната была слишком чистой, почти аккуратной до настороженности.

Он пролистал свои записи: последнее время, когда Лизу видели движущейся; окно, оставленное настежь в прохладное утро; отсутствие борьбы; поза, в которой никто не сидит и не лежит без боли; тишина, в которой все произошло. Все складывалось равномерно, правильными линиями, и именно эта правильность казалась неправильной.

Спустя какое-то время, когда заряд достиг двадцати процентов, он открыл галерею. Сначала привычные фотографии: улыбчивая Лиза с подругой на школьном дворе и в классе; смешные попытки сделать селфи с котом, который каждый раз отворачивался; тетрадные листы с подчеркнутыми фразами; рисунки на полях. Обычная жизнь, в которой не было ни предчувствия, ни намека на катастрофу.

И лишь пролистав выше, он наткнулся на видео. Почерневшие деревья, серый ноябрьский вечер, но еще без снега. Камера была в движении, кто-то смеялся, кто-то толкал локтем. В кадре мелькнула Лиза в темной куртке. Подростки бросали гнилые яблоки в деревянный дом на краю улицы. Яблоки ударялись о стену с влажным звуком, оставляя на досках расползающиеся бурые пятна. Смех был нервным, задорным, тем, что бывает, когда хочется испытать мир на прочность.

А затем в записи раздалось то, что изменило ее смысл. Свет в окнах включился и… голос, женский. Глухой, хрипловатый, будто он пробивался сквозь доски и сырость. Не испуганный или злой, а усталый и тяжелый. Слова разобрать было трудно, но их суть не нуждалась в переводе: “Оставьте в покое”.

Борис остановил запись и несколько секунд смотрел на застывший кадр. Потом перемотал назад и запустил снова, на этот раз вслушиваясь не в слова, а всматриваясь, ожидая, что на фоне может что-то появиться.

И увидел синий забор. Высокий, деревянный, с вырезанными в верхней перекладине ромбами. Рисунок показался знакомым, он уже где-то попадался.

Он проверил дату записи: 20 ноября прошлого года. Вечер. Это было последнее видео, снятое у того дома. До него в галерее иногда встречались похожие вечерние фрагменты – короткие, небрежные, снятые на ходу. Камера порой уходила в сторону, хватала боковые детали, теряла резкость.

После него в галерее появились еще несколько снимков, сделанных на фоне того же дома и примерно в то же время суток. На фото были Лиза и Аня. Ничего особенного, одна смеется, другая щурится от вспышки; руки в рукавах курток, чуть размытый фон. А дальше картинки менялись. Вечерние кадры исчезли и на смену пришли нейтральные домашние фотографии: стол, окно, книжная обложка, свет лампы на стене.

Борис достал блокнот и аккуратно записал:

“Видео: 20.11. Бросали яблоки в старый дом. Забор с ромбами. Женский голос. После этой даты было всего пару вечерних фото. Проверить адрес. Установить личность жильцов. Поговорить с Аней. Кто их фотографировал?”

Он наклонился над столом, чуть задержав взгляд на телефоне. Вчера этот телефон был частью живой девочки. Смех, переписка, шаги по улице, музыка в наушниках. Теперь это была улика.

Борис закрыл галерею, убрал телефон рядом с блокнотом и несколько секунд сидел не двигаясь.

Лампа на столе давала тусклый желтый свет, бумага от него казалась старше, чем была. Борис в третий раз просматривал запись с телефона, перелистывал блокнот, искал связки – время, окно, улица.

Дверь приоткрылась, и в проеме появился Жилин. Как всегда не вошел, а просто оказался здесь.

Пальто нараспашку, глаза чуть покрасневшие, на воротнике запах дешевого табака. На лице улыбка, та самая, привычная, почти мальчишеская.

– Ну ты, конечно, трудяга, – сказал он, опускаясь в кресло и заглядывая в блокнот Бориса. – Я домой пришел как после марафона. А ты все раскладываешь камушки по полочкам.

– Просто работаю, – сказал Борис, не закрывая блокнот.

– Ага. “Просто”, – Жилин фыркнул. – Угадаю: телефоны, камеры, отчеты, протоколы? Знаешь, если б тебе дали дело о пропавшей кошке, ты бы сделал из него уголовку года.

Он потер лицо ладонью. Пальцы дрогнули.

– Ты вчера нормально добрался? – спросил Борис спокойно.

– Добрался. Хотя… – Жилин усмехнулся. – Пиво было хорошее. Я, кажется, выпил раза в два больше, чем ты.

– Я заметил.

– Родителей разбудил, – продолжил он спокойно. – Отец опять спрашивал, какой сейчас год. Мама… она теперь почти не говорит. Просто смотрит. Сосредоточенно, как на чем-то своем.

Борис поднял глаза от блокнота.

– Как они? Все еще… бывают моменты, когда не узнают?

Жилин кивнул, чуть дернув подбородком. Плечи напряжены, пальцы теребят пуговицу на пальто.

– Да. Через раз. – Он поморщился, пытаясь подобрать слова. – Такое чувство… не как раньше. Ты вроде перед ними есть, но не до конца. Знаешь, как бывает, когда видишь дальнего родственника на похоронах: лицо знакомое, а имя вспомнить трудно. Вот так.

Он провел ладонью по затылку, вздохнул, но дыхание все равно вышло рваным.

– Ты же видел их последний раз, когда мы еще в Каменске учились. Помнишь? Мама тогда испекла пирог. Ты сказал, что тесто получилось жесткое. Она потом час молчала, обиделась, но все равно еще кусок тебе отрезала.

Борис чуть улыбнулся, не поднимая взгляда.

– Помню.

– А сейчас… – Жилин отвел взгляд, губы дернулись, будто он хотел сказать короче, но не смог. – Я не могу отвезти их куда-то. Положить на чьи-то плечи. Чтобы они жили среди чужих. Понимаешь? Это даже не про условия… или про оплату. Это… мои родители. Я не смогу потом смотреть на себя в зеркало.

Он провел ладонями по лицу, гоня усталость. В голосе появилось что-то тяжелое. Как будто он это себе каждый день объяснял. Как молитву.

Борис молчал и просто слушал.

Жилин снова усмехнулся, но улыбка вышла чуть кривой:

– Ну и вот. Такая вот моя комедия. День – работа. Ночь – таблетки, укольчики, сиделка из соседнего двора, если не загуляет, конечно.Вот так и живем.

– Держишься? – сказал Борис.

– Держусь, – кивнул Жилин. – А что еще остается? В этом городе либо держишься…

Он поднял руку к шее, сжал пальцы в воображаемую петлю, чуть наклонил голову в сторону и коротко хрипнул, в горле пересохло.

– …либо вот так.

Он посмотрел прямо на Бориса, вдруг очень ясно, без усталости и иронии:

– Только ты не думай, что я жалуюсь. Я просто… рассказываю. – он махнул рукой. – В общем. Пошли на “Пристань” сегодня опять. Или завтра. Или когда угодно. Только не закрывайся.

Борис кивнул.

– Не закроюсь.

Жилин встал, похлопал ладонью по столу, но мягко.

– Я рядом, если что. Ты это запиши в свой блокнот. – сказал Жилин и легонько ткнул пальцем в блокнот Бориса, как будто ставил точку.

Он уже было направился к двери, когда в коридоре послышались гулкие и уверенные шаги. Дверь толкнули ладонью, без стука.