Крест Верхолесья

Палата была маленькая, квадратная, стены выкрашены в бледно-зеленый цвет, местами облупленный. Потолок был низкий, ровный холодный свет сглаживал лица, оставляя их без тепла. В углу стоял шкаф с облезлой дверцей, на подоконнике – пластиковая бутылка с водой и стакан. Возле кровати гудел аппарат, тихо отсчитывая ритм. Запах здесь был едкий: смесь спирта, резины и чего-то человеческого, больничного.

На узкой металлической койке лежала Лиза. Вернее она не просто лежала. Поза не менялась с момента, как ее привезли. Колени поджаты к груди, руки вытянуты над головой и сцеплены в замок. Казалось, что она не отдыхает на постели, а продолжает стоять на коленях в своей странной молитве, только уложенная на бок и закрепленная ремнями, чтобы не упасть.

К рукам и ногам тянулись катетеры, прозрачные трубки уходили к капельницам. По ним медленно капал раствор На коже проступала синюшность: кисти и ступни налились густой темнотой, казалось вены отказывались работать. Домашняя пижама, футболка с ярким рисунком и короткие шорты, выглядели здесь чужими, не к месту, среди белых простыней и пластика.

Глаза девочки оставались открытыми. Они не моргали и смотрели в одну точку, прямо перед собой. В этом взгляде не было ни страха, ни боли, ни жизни. Оставалась только застывшая пустота.

Борис подошел ближе и задержал дыхание. Тело подростка в этой позе выглядело неправдоподобно, словно ее скрутили руками и оставили так назло всем законам анатомии. У него мелькнула мысль: так не сидят долго, мышцы должны сводить судорогой, человек должен падать, искать удобное положение. Но девочка застыла, и это застывание выглядело чужим и нечеловеческим.

Он видел немало – трупы после аварий, тела в морге, людей в наркотическом угаре. Там смерть и жизнь ощущались явно: запах крови, следы борьбы, взгляд, полный боли, надежды или злости. Здесь же не было ничего из этого. Лиза напоминала муляж, только еле заметное дыхание и мигающий пульс на мониторе говорили, что она жива.

Борис почувствовал, как у него похолодели пальцы. Он заставил себя достать блокнот и сделал первую запись: “Лиза Соловьева. Поза фиксированная. Конечности холодные, синюшность. Глаза открыты, взгляд неподвижный”.

Он поднял голову на мать. Ирина все еще смотрела на него, как если бы ждала, что он скажет что-то простое и правильное. Борис кивнул, сказал, что сейчас вернется, и вышел в коридор.

Он постоял несколько секунд, приходя в себя от увиденного. У кулера висела пустая пластиковая туба от стаканчиков. Борис провел пальцем по ее гладкой стенке, убедившись, что внутри действительно пусто. Потом опустил руку и вернулся в палату.

– Вы нашли ее утром? – спросил он.

Ирина кивнула. Ей пришлось сделать вдох, прежде чем сказать:

– Да. Я подумала, что она спит на полу… Она раньше так делала в детстве, когда ей снились сны. А потом… – пальцы смяли бумагу в кулак. – Я поняла, что она не двигается. Ни дыхания, ни… ни ничего.

– Во сколько вы видели ее вечером последний раз? – Борис говорил мягко, почти бесшумно.

– В районе десяти. Она сидела за столом, дописывала английский. Музыку слушала. Сказала, что сама потом закроет окно и ляжет. Я ушла. Думала… просто обычный вечер.

– Я так понял, окно было открыто?

– Да. Настежь. Я ей говорила, простудится, но упрямая… – Ирина сжала смятую салфетку, словно могла задушить в ней все свое раздражение и страх.

Борис сделал пометку в блокноте.

– Что видно из окна?

– Дорога, соседние дворы. Да в принципе всю улицу видно, от поворота и до последнего дома в конце.

– Ночью или вечером слышали что-нибудь? Шаги во дворе, хлопки, крики?

– Собака у соседки пару раз лаяла, но у нее так часто. В основном было тихо. Рома заснул быстро, а я телек досмотрела и легла. Все было как обычно… – Ирина уткнулась взглядом в пол. – А утром вот…

– У Лизы раньше бывали обмороки? Ночные кошмары? Жалобы?

– Никогда. Она была… обычная девочка. Училась, гуляла с друзьями, ходила на музыку, на скрипку. Ничего такого. – Ирина уткнулась взглядом в сцепленные руки дочери. – Если бы я знала, что это последний нормальный вечер…

Борис дополнил свою запись в блокноте: "Родители не слышали ничего подозрительного. Окно было открыто. Она что-то увидела на улице?". Убрал ручку и поднял голову. У него складывался узор, пока еще неясный, но тревожный.

Он перевел взгляд на Лизу. От этой позы по спине прошел холод, ее не просто согнуло, а сломало изнутри. Ирина смотрела прямо на него, с надеждой, которая уже начинала гаснуть.

– Я… я не понимаю, что с ней, – сказала она. – Она не реагирует. А глаза… как будто смотрят мимо.

Тишина в палате стала гуще, воздух перестал двигаться. Борис не ответил. Но Ирина уже поняла, что он тоже не знает.

Дверь палаты приоткрылась, и в щель заглянул врач. Он жестом позвал Бориса выйти. Врач был невысоким, лет сорока пяти, с густыми бровями и резкими морщинами на лице. Волосы коротко стрижены, но на висках уже седина. Белый халат застегнут не до конца, под ним серая рубашка в мелкую клетку. На груди висел стетоскоп – головка отполирована до блеска пальцами, а резиновые трубки были уже чуть матовыми. У него был сосредоточенный взгляд, привычный для человека, который много видел.

– Сапрыкин, дежурный врач, – представился он и протянул руку. – Пойдемте, поговорим здесь.

Они отошли чуть в сторону, подальше от двери. В коридоре было тихо, только где-то дальше пропищал монитор и покатили каталку, грохнув колесом о стык плит. Сапрыкин прислонился плечом к стене, поправил стетоскоп и посмотрел прямо на Бориса.

– Состояние крайне необычное, – начал он. – Девочка без сознания. Контакта нет. Поза зафиксирована так, будто ее скрутили и забыли распрямить. Мышцы напряжены, как камень.

– Сколько она могла так пролежать? – спросил Борис.

– Всю ночь, не меньше, – врач говорил спокойно, но глаза у него были тревожные. – Смотрите: кожа на коленях и руках побелела, есть застой крови. Биохимия показывает разрушение мышц от длительного напряжения. За час такого не бывает. Это процесс, который идет непрерывно. Если так продолжится, продукты распада начнут отравлять кровь.

Он буднично, как человек, привыкший к тяжелым состояниям, но в голосе было неуверенное, тихое: “такого я не видел”.

Он помолчал, посмотрел в сторону палаты и продолжил:

– Мы пытались разогнуть позу, – продолжил он. – Очень осторожно, постепенно. Но тело не поддается. Честно скажу: чтобы распрямить ее полностью, пришлось бы ломать кости. Мы, разумеется, этого делать не стали.

Борис нахмурился.

– То есть… будто застывшая?

– Да. Есть такое понятие – кататония, – сказал Сапрыкин.

– Кататония? – переспросил Борис.

– Это психиатрический синдром. Человек застывает в одной позе и может находиться так часами, днями. Без реакции. Но обычно позы статичные: сидят, лежат, максимум вытянутая рука. А тут… – он развел руками. – Таких поз я еще не видел. Для подростка без истории психиатрии это совершенно не типично.

– И что это значит?

– Значит, что причина пока не ясна. Мы сделали КТ – ничего. Инфекций нет. Токсикологию ждем еще. Может быть, отравление или реакция на что-то редкое. Но честно? – врач посмотрел в глаза Борису. – Все слишком похоже на кататонический ступор, только в какой-то дикой форме.

– То есть, никакого насилия? – уточнил Борис.

– Никаких следов. Ни синяков, ни ссадин. Лицо чистое. Ногти целые. В дыхательных путях ничего. Она просто… застыла, – голос врача чуть сорвался, он сам не верил в сказанное.

Они оба помолчали. Борис достал блокнот и сделал короткую запись, чувствуя, как в животе скручивается неприятный холод. Сапрыкин тяжело вздохнул:

– За двадцать лет я видел все: инсульты, отравления, наркотические психозы. Но такого – никогда. По анализам буду держать вас в курсе.

Он снова посмотрел на дверь палаты и добавил:

– Мать держится на нервах. Поспрашивайте ее позже, может, что вспомнит.

Борис перелистнул страницу блокнота и поднял глаза:

– А если она не выйдет из этого? Что будет с телом, если так и останется?

Сапрыкин нахмурился, подбирал слова, но решил не смягчать:

– Сначала нарушится кровообращение. Оно уже нарушено – посиневшие руки и ноги вы сами видели. Потом начнут отказывать почки, сердце. Мышцы будут разрушаться, продукты распада попадут в кровь. Организм просто не выдержит.

Он помолчал и добавил:

– Мы делаем все, что возможно, – сказал Сапрыкин. – Поддержка сердца, почек, электролиты. Но если ступор не ослабнет, тело долго не выдержит. Это будет медленное умирание.

Борис кивнул, не отрывая взгляда.

– То есть счет идет на дни?

– Да. В лучшем случае – недели, – ответил Сапрыкин. – Но надежда есть. Иногда кататония проходит внезапно, будто выключатель щелкают обратно. Мы подключили все, что можем. Но… – он развел руками. – Я не знаю, что ее так скрутило.

Борис вернулся в палату. Ирина сидела на том же стуле, опустив руки на колени. Лицо ее стало еще бледнее. Он решил осмотреть Лизу: он обошел вокруг медленно, стараясь ничего не нарушить, внимательно отметил положение рук, плеч, неестественный изгиб шеи. Он все еще не мог привыкнуть к тому, что перед ним, казалось тело забыло, как быть живым.

Он наклонился к лицу. Глаза у Лизы были открыты и смотрели мимо, в одну точку на стене, без попыток сфокусироваться. Борис задержал взгляд, выискивая хоть малейшее движение, и в этот момент Лиза моргнула – один раз, спокойно, без тени судорожности, а затем взгляд на секунду повернулся к нему. Он едва заметно дернулся, только плечи чуть изменили линию, и тут же моргнул сам.

Когда он снова поднял глаза, Лиза снова смотрела туда же, куда прежде, будто ничего не произошло. Борис медленно выпрямился и перевел взгляд на Ирину – та сидела неподвижно, с опущенными плечами, и, казалось, ничего не заметила. Он беззвучно выдохнул и сделал шаг назад.

– У Лизы был телефон? – спросил он, стараясь говорить мягко.

– Был… – она кивнула и потянулась к сумке. Дрожащими пальцами достала смартфон в розовом силиконовом чехле. Шнур наушников торчал из кармана, провод весь спутался в узлы. – Вот. Я его взяла, когда мы сюда ехали. Подумала, может ей понадобится, когда очнется…

Она протянула телефон Борису, стараясь не смотреть на экран.

– Можно? – уточнил он.

– Конечно. Делайте что нужно. Только… – Ирина сжала пальцы, – если там что-то странное… скажите мне. Не скрывайте от меня.

– Обязательно, – едва слышно сказал Борис, принимая телефон.

Экран был теплый от ее ладони. Он ткнул по экрану и тот ожил. На заставке – селфи Лизы с подружкой: две девочки, прижавшиеся друг к другу, смеются, щурятся на солнце. Вверху индикатор батареи показывал двадцать два процента. Борис почувствовал, как внутри что-то кольнуло. Вся живость этой фотографии резко контрастировала с тем, что он только что видел на кровати. Он убрал телефон во внутренний карман куртки.

– Я посмотрю. Позже свяжусь с вами.

Ирина кивнула, словно слова давались ей с трудом.

Борис вышел через боковой выход, тот, что ведет не на центральную парковку, а на узкую дорожку среди старых кленов. Двери за спиной мягко хлопнули, оставив внутри запах антисептика и гул приборов. На улице воздух был уже свежий и прозрачный, но после палаты казался слишком пустым. Как будто что-то важное осталось там, за стеклом.

Он остановился на крыльце. Под ногами потрескавшиеся ступени, между плитами рос мох. Из-под земли тянуло сыростью. В ветвях деревьев сидели птицы и молчали, что-то слушали вместе с остальными.

Город впереди был светлый и спокойный. Дома стояли теми же рядами, заборы, крыши, вывески магазинов. Ничего не изменилось. Но казалось, что все смотрит на него.

На тротуаре прошла женщина с пакетом. Глянула на него мельком и так же быстро отвела глаза, как если знала, что не стоит задерживаться. Чуть дальше у остановки двое мужчин говорили вполголоса, но когда Борис пошел мимо, замолкли. Воздух был не враждебен, но насторожен, город прислушивался к каждому шагу, к каждому движению.

Он достал телефон Лизы из кармана и на секунду задержал взгляд на выключенном экране. Розовый силиконовый чехол, маленькая наклейка на углу, чуть стертая. Вещь из обычной подростковой жизни, но теперь казалось, что она весит больше, чем должна.

Борис сделал глубокий вдох и медленно выдохнул. Ощущение было таким, как будто он переступил границу. Вчера работа была работой – привычной, понятной, со схемами, протоколами, логикой. А сейчас все стало зыбким. Казалось, город повернулся к нему другим лицом, ждал, что он сделает следующий шаг.

И он уже знал – это дело не из тех, после которых вечером закрываешь дверь кабинета и забываешь. Оно уже вошло внутрь и сидело под кожей, как что-то, от чего не отмахнешься. И отступать теперь было некуда.

Борис пошел к машине. Ветви кленов шелестели над головой, и шорохи казались слишком заметными в этой тишине.

Глава 4. “Она что-то увидела?”

Борис свернул с центральной улицы на Лесную. Здесь город по ощущениям замедлялся: дорожное покрытие заканчивалось, начиналась накатанная гравийная колея, камни звенели под арками машины. Дома стояли далеко друг от друга, за заборами – теплицы, вкопанные бочки, яблони с кривыми ветками. Пахло влажной землей и тонкой гарью – кто-то с утра распаливал кастер на огороде. Некоторые дома были новыми и аккуратными, один стоял в ремонте, а другие уже доживали свои последние годы. Когда Борис подъехал к дому, створки занавесок у соседей уже зашевелились. Сначала одна в доме напротив. Потом еще две через пару дворов. Кто-то вышел на крыльцо “случайно” покурить. Кто-то шел с ведром, хотя оно было пустое.

У дома Соловьевых стоял Роман. Рабочая заводская форма, покрасневшие от инструмента руки, лицо серое от усталости. Он ждал, не двигаясь, будто так стоял уже давно.

– Отпросился с работы ненадолго, – сказал он вместо приветствия. Голос был низкий, сорванный. – Хотел, чтобы вы сами все посмотрели. Пока ничего не трогали.

Борис кивнул и прошел за ним в дом. Здесь было тихо. На столе стоял остывший чай. На стуле – Лизина куртка. На стене – фотография: трое на берегу реки, солнце, лето, смех. У фотографии было слишком много света для этого дома.

– Спасибо, что не тронули ничего.

– Как было, так и оставили.

Роман кивнул, но было видно, что держится он только по инерции, как человек, который еще не понимает, что произошло.

Комната девочки была аккуратной. На кровати так и лежала сложенная одежда, на столе тетрадь, оставленная раскрытой с незаконченными строками на английском. Окно все еще было настежь, и занавеска обдувалась ветром мягко и медленно. Борис подошел ближе. На ковре, где лежала Лиза, ворс был примят в нескольких местах так, что можно было отчетливо нарисовать, где были колени, а где лоб. Заметно для того, кто знал, что здесь произошло.

– Ирина говорила, что вечером все было нормально? – спросил Борис.

– Нормально, – Роман оперся рукой о косяк.

– Поела, посмеялась. С подружкой в телефоне переписывалась. Уроки делала. Музыку слушала. Потом сказала, что сама все выключит и ляжет. Мы легли около одиннадцати. – Он сглотнул, глядя куда-то в пол. – Мы не слышал ни шагов, ни двери.

Борис кивнул и подошел к окну. Ветер шевелил ветки. Ничего необычного. И вдруг он заметил движение. В окне дома через дорогу, на втором этаже, за мутным стеклом стоял кто-то. Темная фигура, с опущенными плечами. Лица было не разобрать из-за блика. Борис моргнул. Фигура исчезла. Возможно, просто отошла вглубь комнаты.

Он отошел от окна и обвел комнату взглядом, уже иначе, не просто смотря, а отмечая детали. Он подошел к столу и посмотрел на то, что на нем лежало: раскрытая тетрадь, ручка, обрывок бумажки с начатой фразой. Он поднял лист, не читая текста. Его интересовал нажим, ровность строки, темп движения руки. Почерк был спокойный.

Затем он провел пальцами по кромке стола. Пыль лежала ровно, без пропусков. Это означало, что за стол не хватались и не опирались, не вставали рывком и не падали на него.

У ножки кровати лежала резинка для волос. Она не была брошена, просто скатилась. Борис поднял ее и положил на край тумбочки, так, как она, вероятно, лежала прежде.

После этого он открыл дверцу шкафа. Внутри вещи висели аккуратно, плечики стояли на одинаковом расстоянии. Значит, одежду не перебирали в спешке. Он закрыл дверцу и выпрямился. Теперь он повернулся к Роману.

Он глубоко вдохнул, проглатывая воздух, и сказал:

– Я позже свяжусь с вашей женой снова. Пока, пожалуйста, ничего не трогайте. Особенно окно и пол.

– Понял, – коротко ответил Роман.

Борис вышел во двор. Он машинально посмотрел на забор напротив и заметил на скамейке пожилую женщину в сером пальто. Сидела молчаливо, сложив руки на коленях. Когда их взгляды встретились, она мягко улыбнулась, как будто знала его.

Борис подошел ближе, вглядываясь в лицо женщины. Она была лет семидесяти, может чуть меньше – из тех, кого в Верхолесье называют “старушками без возраста”. Пальто, аккуратно застегнутое на все пуговицы, волосы убраны под платок, ладони тонкие, с выступающими венами. На коленях лежала старая авоська, в ней блестели зеленые яблоки.

– Добрый день, – сказал Борис, останавливаясь у калитки.

– И тебе, Боренька, – спокойно ответила она. Голос тихий, немного сиплый, но теплый, как у тех, кто говорит с ребенком.

Борис удивленно моргнул.

– Простите… мы знакомы?

– А как же, – женщина улыбнулась чуть шире. – Ты же с Прибрежного. Суховы жили в третьем доме, если память не подводит. Ты еще мальчишкой яблоки у меня в саду воровал.

Он замер, не зная, что сказать. В памяти и правда всплыло: старый дом, забор, яблони, запах дыма по вечерам. Только имя вспомнить не мог.

– Вы… простите, как вас зовут?

– Евгения. Просто баба Женя, – ответила она и посмотрела в сторону дома в конце улицы. – Давненько здесь не была. Вроде все поменялось, а вроде и все то же самое. Только тише стало.

Борис невольно проследил за ее взглядом. Дом выглядел старым, но со свежими пластиковыми окнами.

– Вы же где-то тут живете? – спросил он, чуть нахмурившись.

– Раньше жила. Теперь вот так… хожу, смотрю, вспоминаю, – она повернулась к нему.

– А ты теперь в полиции, да? Хорошее дело. Все видишь, все знаешь.

Борис коротко усмехнулся.

– Видеть – не значит понимать.

– Это точно, – кивнула баба Женя. – В Верхолесье много чего видно, а понять можно не все. Город ведь старый, он помнит больше, чем люди.

Она говорила спокойно, будто между делом, но в голосе звучала странная уверенность. Борис хотел что-то уточнить, но она уже поднялась.

– Вы… простите, вы не родственница Соловьевых? – спросил он.

– Нет, нет. Просто соседка. Слышала про девочку. Все мы думаем, что все еще будет впереди, а потом вдруг…, – сказала она и поправила платок. – Пойду я.

Она двинулась вдоль забора, шаги легкие, едва слышные.

Борис сел в машину и пару минут сидел неподвижно. В голове крутились слова врача – мышцы, застывание, кататония. Он посмотрел на телефон в розовом чехле, лежащий на коленях, и наконец разблокировал его.

Борис открыл мессенджер и пролистал переписки. Последняя была, судя по всему, с одноклассницей, записанной просто “Анька”. Сообщения были обычные, ровные, такие, из которых складывается тихая повседневность: они обсуждали домашнее задание, смеялись над роликом из интернета, жаловались на математику, строили планы на субботу – “пойти к речке, просто так, погулять, посидеть, пофоткаться”. У этих сообщений был живой темп: вопрос и ответ, шутка и реакция, смайлик, снова смайлик.

А потом в одиннадцать часов вечера этот ритм внезапно оборвался.

Анька написала: “ну ты че, спать ушла уже?” – и через пару минут: “лииииз”. Потом через десять: “алло? я жду”. А позже короткое: “ответь хоть точкой”. И на этом все.

С Лизиной стороны была тишина. Не удаленные сообщения, не выключенный телефон, не злость и не обида. Просто место, где мгновенно прекращается движение, как если бы человек шагнул в другую комнату и не вернулся.

Борис задержал взгляд на времени: 23:02. Ирина говорила, что примерно за час до этого она заходила к Лизе, а та сказала, что сама закроет окно и тоже ляжет.

Он положил телефон обратно в карман и посмотрел перед собой. За стеклом тянулась та же улица, спокойная и обычная. Он медленно достал блокнот и без лишних эмоций записал:

“Переписка с Аней. прерывается в 23:02. Затем отсутствие реакции. Проверить звонки. Проверить соцсети. Поговорить с Аней.”

Пока он писал, телефон глухо вибрировал в кармане и издавал звуки. Новые сообщения, новые попытки достучаться до девочки. Кто-то уже знал, что Лиза в больнице, но никто не понимал, что с ней. Одни и те же слова повторялись разными голосами:

“Лиз, ответь”, “Ты завтра будешь?”, “Ты норм?”.

Он выключил звук, чтобы не слышать их.

Несколько минут Борис просто сидел, слушая, как в остывающем двигателе коротко щелкают металлические детали. Воздух в машине был неподвижный, как будто даже он не решался шевельнуться.

Он невольно вспомнил комнату. Там все было на своих местах: стол ровный, вещи в шкафу не тронуты, постель аккуратная. Слишком аккуратная. Так не бывает, когда что-то происходит внезапно. Это ощущение не объяснялось словами, но опыт уже подсказывал ему запомнить именно это.

Борис тронулся с места. На последок он снова поднял взгляд на улицу. Дома тянулись вдоль дороги одинаковыми силуэтами и смотрели в ответ. В конце улицы стоял тот самый дом со свежими пластиковыми окнами и старым, уже почерневшим чердаком.

Глава 5. “Пристань”

Борис вернулся в отдел, когда день уже начал клониться к вечеру. Солнце медленно заходило за крыши пятиэтажек, тени вытягивались по асфальту, и воздух становился более плотным, словно город устал вместе с ним. Внутри помещения стоял привычный запах бумаги, старого дерева и чуть выдохшегося чая – смесь, которая не менялась десятилетиями и была такой же частью отдела, как облезлая краска на подоконниках.

Он открыл дверь своего кабинета, повесил куртку на спинку стула, включил настольную лампу. Мягкий желтый свет осветил стол, заставленный папками, разложенными карандашами и блокнотом, в который он всегда записывал все – даты, слова, паузы в разговорах, детали, которые можно было пропустить, если слушать поверхностно.

Первым делом Борис подписал протокол выезда на вызов, затем коротко отчитался начальнику без лишних эмоций, только факты: состояние девочки стабильное, но критическое; причина неизвестна; насилия не обнаружено. Начальник слушал молча, чуть покачивая ногой и глядя куда-то поверх Бориса, будто уже решая, кого и о чем предупредить. Он не задал ни одного вопроса, только кивнул и отпустил. Но Борис уловил ту самую нотку в голосе, которую понимают только следователи: разберись и сделай это тихо. Верхолесье не любило, когда его тревожили.

Вернувшись к себе, он открыл ноутбук и начал отправлять запросы. Администрации – есть ли на Лесной рабочие камеры и кто отвечает за доступ к записям. Горсвету – сведения о ночном освещении на улице: какие фонари работали, какие нет. Операторам связи – детализацию звонков и сообщений Лизы за последние сутки, если вдруг что-то было удалено. Классному руководителю – расписание, последние отметки, изменения в поведении, с кем сидела, с кем общалась.

Затем он оформил постановление на осмотр комнаты как возможного места происшествия. Криминалистов утром не вызывали: все выглядело как странный обморок, а не как преступление. Теперь ситуация изменилась. Он направил дежурную группу снять отпечатки, проверить поверхности, дверные ручки, выключатели, подоконник, собрать возможные микроследы. Смысл появится только потом. Сейчас надо просто собрать все.

Он работал молча, сосредоточенно. Печатал, писал, перекладывал папки, иногда останавливаясь на секунду, чтобы взглянуть в окно. За стеклом тянулся задний двор отдела – голая земля, на которой давно ничего не росло, скамейка для перекуров и бетонная стена гаража, потемневшая от времени. Солнечные свет от заката ложился на пол кабинета ровными полосками, делая его будто разделенным на секции – свет здесь, тень там.

Телефон Лизы лежал рядом с блокнотом, экран был темный. Иногда Борис машинально касался корпуса, просто чтобы убедиться, что он все еще здесь. Он пока не хотел смотреть дальше переписки – слишком рано, слишком много неизвестного, слишком хрупкое ощущение узора, который только начинает проявляться.

Он перевернул страницу блокнота и записал спокойным почерком:

"Лиза лежала в позе перед окном. Время 23:02. Собака лаяла. Улица обычная, пока подозрений нет. Соседи?"

Он посмотрел на записи еще раз. В животе неприятно потянуло – знакомый сигнал, что здесь будет не быстро.