Крест Верхолесья

Зои Веспер

Крест Верхолесья

То, что скрывают люди, город скрывать не обязан.

– из местных рассказов Верхолесья

Глава 1. “Лизонька, пора вставать!”

Лиза была в своей комнате и ждала, когда отец или мать, а может, и сразу оба, наконец войдут. Найдут ее на полу, в странной, неестественной позе, в которой она лежала уже несколько часов.

Она была в сознании, слышала тихие звуки дома, утренние шаги, движение воды на кухне, но никак не могла откликнуться. Сегодня жизнь семьи Соловьевых изменится навсегда. Но пока что утро в их доме текло своим обычным, привычным чередом.

На кухне пахло поджаренным хлебом и кофе. Роман, глава семейства, сидел за столом в футболке и спортивных штанах, уткнувшись в телефон. Перед работой он любил читать новости и ворчать, будто от этого что-то менялось. На столе перед ним стояла тарелка с горячими бутербродами и кружка кофе, но он еще не притрагивался.

– А что, Лиза спит еще? – спросил он, не поднимая глаз.

– Спит, наверное, – ответила его жена Ирина. Она достала из шкафа кружку, налила себе чай. Часы показывали начало восьмого. – Обычно к этому времени уже на ногах.

Она подошла к лестнице и позвала:

– Лизонька, пора вставать!

Ответа не было. Ирина еще подождала, прислушалась. Сверху ни шагов, ни звука воды, совсем ничего. Она вернулась на кухню, но беспокойство не ушло.

– Не откликается что-то, – сказала она мужу, делая первый глоток чая.

– Заснула опять, наверное, – отмахнулся Роман, не отрываясь от экрана. – Сходи и разбуди, а то опоздает в школу.

Ирина поднялась по лестнице. Чем выше, тем сильнее ощущала странную прохладу. Для конца апреля в доме было слишком холодно. Казалось, воздух был не утренним, а ночным. Дверь в комнату дочери была приоткрыта.

– Лиза? – тихо позвала она и толкнула дверь.

Комната встретила свежестью. Окно распахнуто настежь, белые занавески колыхались от ветра и казалось, что дышали. На стене плакат корейской группы, в углу скрипка в футляре. На столе раскрытая тетрадь: наспех написанные слова по английскому, чернила чуть расплылись. На стуле джинсы, рядом кроссовки для физкультуры и рюкзак. Все обыденно, почти до скуки, как в любой подростковой комнате.

Но постель была заправлена, и даже поглаженные вещи, которые Ирина принесла вчера вечером в комнату дочери, все также лежали на краю кровати. Она сделала шаг внутрь.

– Лизонька, вставай, – позвала она чуть громче.

Но взгляд сразу наткнулся на странное. Сначала Ирина не поняла, что видит. Только подойдя ближе, почувствовала ужас. Лиза лежала на полу напротив окна. Колени поджаты к груди, лоб уперт в пол, руки вытянуты и сцеплены в замок. Она застыла в этой позе, будто ее согнуло и удерживало что-то невидимое. Ирина бросилась к ней, схватила за плечи, попыталась поднять. Тело оказалось неожиданно тяжелым, налитым свинцом, как если приросло к полу. Ирина наклонилась, коснулась плеча дочери, кожа была холодной.

– Лиза! – в голосе дрогнуло. – Лиза, очнись… пожалуйста…

Голова девочки не двигалась. Глаза были открыты и смотрели прямо перед собой. Ни моргания, ни вдоха.

Ирина дернулась назад, сердце забилось быстрее.

– Рома! – у нее вырвался истеричный крик.

Он появился в дверях почти сразу – сонный, волосы растрепаны, а на телефоне все еще открыты новости. Оторвав взгляд от телефона, он остановился и оглядел их.

– Что… чего ты орешь? – нахмурился он. – Она… упала, что ли?

Он подошел ближе, на ходу пытаясь придать голосу спокойствие, пытаясь успокоить всех в комнате, в том числе и себя. В комнате пахло холодным утренним воздухом и чем-то резким, металлическим, как от старой батареи или мокрого железа после дождя.

– Лиз, ну ты чего… – произнес он почти обычным тоном и потянулся к ней, чтобы помочь подняться.

И только тогда понял, как она лежит. Как странно вывернуты плечи. Как неподвижна грудная клетка. Роман замер. Тело дочери было ледяным. Телефон выпал из его руки на пол.

– Господи… – прошептал он, голос ослаб и стал почти неслышным. – Скорую…

Он поднял телефон обратно, пальцы дрожали, экран расплывался в глазах. Ирина все еще держала Лизу осторожно за плечи, будто любое движение могло что-то нарушить.

За окном на мгновение мелькнула тень, может, просто ветка качнулась. Через несколько минут на улице завыли сирены, разрезая утро пополам. Соседи заметили мигалки и теперь прятались за занавесками. Кто-то выглядывал из окна, кто-то делал вид, что идет с ведром по двору. На Лесной окраине приезд скорой всегда становился событием, а слухи начинали рождаться еще до того, как врачи выходили из машины.

Белая "Газель" остановилась у калитки. Дверь хлопнула, двое фельдшеров быстро поднялись по ступенькам. Мужчина с усталым лицом опустился рядом с девочкой, осторожно коснулся руки, попытался проверить зрачки. Его лоб нахмурился.

– Судя по мышцам и цвету кожи, она пролежала так не меньше ночи, – сказал он почти шепотом, явно сомневаясь в своих словах. – Все тело зажато, как если бы окаменело.

Ирина не сразу поняла, что он сказал. Слова прошли мимо, как сквозняк. Лишь через секунду они вернулись и ударили.

– Ночи? – повторила она негромко. Голос прозвучал чужим. – Какой еще… ночи?

Фельдшер отвел взгляд.

– Тише, – одернула его напарница, заметив, как Ирина застыла, вслушиваясь в каждое слово.

Но слова уже застряли в воздухе, и Ирина услышала каждое.

За заборами начали шептаться. Женщина в платке перекрестилась, мужчина напротив закурил, делая вид, что просто вышел подышать. Все смотрели в одну сторону – на дом Соловьевых. Когда фельдшеры вынесли Лизу на носилках, шепот стих, а взгляды стали внимательнее. Девочка лежала в той же странной позе, будто не разгибалась вовсе. Ее тело закрепили ремнями, чтобы не упало при переноске, и от этого вид стал еще страшнее, как у связанной куклы.

Ирина шла рядом, побледневшая, со сжатыми губами. Роман держался чуть позади, не решаясь смотреть на соседей, ведь у него не было ответов на их вопросительные взгляды.

– Ужас… – прошептала женщина у соседней калитки. – Она ведь ребенок…

Водитель скорой завел двигатель. Фельдшер жестом позвал Ирину. Она шагнула внутрь, села рядом с носилками и положила ладони на холодные пальцы дочери. Они все также не разомкнулись, выглядели так, что хотелось их срочно согреть, что Ирина неосознанно и пыталась сделать.

Машина снова завыла сиреной и рванула по улице. За ней остались шепот соседей и пустота, от которой у Романа сжалось сердце. Машина летела по Лесной улице. За стеклом тянулись дома – старые, низкие, с обветренными заборами и заросшими дворами; рядом – новые, ровные, аккуратно подстриженные, с плиткой у входа и свежей краской на стенах. Встречались и двухэтажные кирпичные – одинаковые, выстроенные разом по одному чертежу. Лесная окраина всегда была такой: разнородной, смешанной, где старое цеплялось за новое, не уступая место до конца. На перекрестке женщина с коляской остановилась и проводила машину взглядом. Мужчина у ларька снял шапку и долго смотрел вслед, пытаясь вспомнить, когда в последний раз слышал сирену здесь. Верхолесье всегда было тихим и закрытым городом. Здесь знали всех и все: кто кому родственник, кто что сказал, кто кого обидел и у кого сорвало крышу прошлой весной. Скорая ехала мимо домов, которые помнили больше, чем люди. Мимо старой школы с облезлой вывеской. Мимо детской площадки, где из веселья сегодня утром была только рожица на асфальте, нарисованная мелом.

Город смотрел. Но ничего не говорил, а пока только шептался.

Ирина не заметила, как машина уже свернула к больнице. Она сидела внутри, почти не отводя взгляд от дочери, продолжая держать ее за ледяные пальцы и изредка поглаживая по голове.

Роман остался у дома. Он стоял у ворот, прижимая телефон к себе и все еще слышал собственные слова, будто говорил их сейчас, снова и снова: "Я буду на связи. Я приеду сразу после работы."

Он повторял их про себя так, как повторяют заклинание, которое должно удержать мир от обрушения. Он не верил, что случилось что-то серьезное. Или просто не хотел верить. Скорая уже как несколько минут исчезла за поворотом. А он все еще стоял и смотрел туда, где она только что была.

В доме Соловьевых на столе остывал кофе. Телевизор остался включенным. Завтрак так и не начался. А утро все еще пыталось выглядеть нормальным. Хотя оно уже никогда таким не будет.

Глава 2. “Вернувшийся”

Борис проснулся рано, еще до того, как за окном окончательно рассеялась серая утренняя дымка. Кажется, что сирена разбудила весь город. Он лежал на раскладном диване в гостиной. Пружины чуть давили в спину, но он давно к этому не придирался. Комната была небольшая, низкий потолок, старые обои, в углу шероховатый шкаф, который помнил, наверное, еще молодость его родителей. В воздухе стоял запах старого дерева, пыли и чуть уловимый – вчерашнего ужина, который он готовил для отца. На подоконнике стекло было покрыто тонким слоем ночной влаги.

Из спальни послышалось тихое шарканье тапками. Потом хрипловатый кашель и щелчок радиоприемника. Голоса дикторов звучали приглушенно, будто из другого времени. Так в доме Суховых было всегда: спокойно, медленно, по-стариковски.

Борис поднялся, провел ладонью по лицу, на секунду задержав пальцы на глазах. В зеркале у шкафа он выглядел немного старше своих тридцати пяти: короткие светлые волосы, щетина, взгляд человека, который давно привык смотреть внимательно и размышлять.

На кухне отец уже сидел за столом. Серый свитер, немного растянувшийся на локтях, руки сложены вокруг кружки с чаем. Пальцы дрожали еле заметно. Когда Борис вошел, он поднял глаза и коротко кивнул.

– Не разбудил? – спросил отец, хотя оба знали, что разбудить Бориса было сложно.

– Нет, сирена разбудила, – ответил Борис и сел напротив. Налил себе чай. Вода из чайника пахла металлом и газом, как в любом старом доме.

Они сидели молча. Утро в этом доме никогда не требовало разговора. Общение было в тишине, в том, что Борис подвинул отцу сахарницу, а отец, не глядя, толкнул в его сторону нарезанный хлеб и масло.

На столе лежала тарелка с дольками сушеных яблок. Маленькие, зеленоватые, с желтым по краям. Казалось бы, самые обычные, но в их семье всегда любили такие. Борис взял пару долек, подержал в пальцах и медленно начал жевать, больше по привычке, чем от голода.

– Спал хоть? – спросил отец, глядя в окно.

– Спал, – коротко ответил Борис. Он не умел врать, но умел не уточнять.

Отец кивнул. Делать из этого тему было не нужно.

Через минуту отец медленно поднялся, с легкой одышкой, словно тело сопротивлялось движению. Он подошел к раковине, плеснул себе воды на лицо. В отражении кафельного фартука на мгновение Борис увидел человека, который уже не был тем, кто когда-то мог носить его на плечах. В этом было что-то тяжелое и молчаливое, как сам Прибрежный район с его старыми домами, вросшими в землю. Борис размышлял об этом, разглядывая улицу через окно, но отец прервал его мысли новым вопросом.

– Ну что, – начал отец, не поднимая глаз. – Как ты там в отделе? Привыкаешь потихоньку?

– Да… – Борис пожал плечами. – Можно сказать, уже привык. Все почти как в Каменске. Только тише. И меньше. В основном мелочь, пьяные разборки, да пару краж по мелочи.

Отец кивнул и глядя на сына улыбнулся. Затем решил искренне поинтересоваться:

– Тебя это не радует?

– Радует-то радует, – Борис провел ладонью по столу. – Грех жаловаться, когда криминала мало. Просто… как будто работы меньше, чем я привык.

– Верно говоришь, – отец поставил сахарницу обратно в полку – Тут вообще жизнь потише. Но и серьезное бывает. Редко, но бывает. И лучше бы тебе с таким не сталкиваться.

Борис чуть усмехнулся, но без улыбки в глазах.

– Увидим.

Отец ничего не ответил и снова сел за стол. Тишина опять вернулась на кухню, но она уже не была просто бытовой. В ней жило знание, что тот, кто выходит из этого дома утром, может вечером не вернуться таким же, каким вышел.

Борис допил чай и отставил кружку. Затем взял в полке старую пластмассовую таблетницу, с буквами дней недели, стертыми на половину. Борис высыпал таблетки в ладонь – белая, половинка желтой и маленькая розовая, почти игрушечная. Он пересыпал их в руку отца и подал стакан воды. Отец пил медленно, с короткими паузами между глотками.

Борис тем временем убрал таблетницу на место и протер стол, смахнув крошки в ладонь. Потом пошел умываться. Шум воды в ванной отвлек его ненадолго от мыслей о здоровье отца. Борис вытер лицо полотенцем, проверил щеку ладонью – не пропустил ли, где брился. Надел форму, поправил воротник, застегнул молнию на куртке. Проверил ключи и документы по карманам.

Отец стоял у окна, ждал, пока он соберется, чтобы проводить. Потом пошел к двери чуть прихрамывая, но без того, чтобы опираться на стену – не позволял себе. У входной двери оба остановились.

– Береги себя, – сказал он тихо.

– Конечно, – ответил Борис и махнул рукой.

Он вышел на лестничную площадку, закрывая дверь. Старый замок щелкнул.

На улице тянуло сыростью и запахом смолы – на лесоперерабатывающем заводе за рекой сушильные камеры уже работали с рассвета. Запах мокрой стружки висел в воздухе низко.

Борис сунул руки в карманы и пошел к машине. День начался. Он просто пока не знал, каким он окажется. Машина глухо стукнула колесами по старым плитам, когда выезжала со двора. Воздух был влажный, тягучий; стекло затягивалось испариной, несмотря на включенный обогрев.

Верхолесье просыпалось вяло. На остановках все те же лица, что и десять лет назад: бабки с клетчатыми сумками, рабочие в одинаковых куртках, школьники с наушниками, скрытые за экранами телефонов. Он ехал мимо них и ловил на себе взгляды. Здесь не нужно быть знаменитостью, чтобы тебя узнавали. В Верхолесье помнят всех, кто уезжал и особенно тех, кто спустя время вернулся.

Дома шли цепочкой, сцепившись плечами. В центре уже открывался рынок, на Прибрежном по асфальту тянулись следы от тележек, где-то кричала чайка – звук чужой для этих мест, но появлявшийся каждую весну, как напоминание, что мир все-таки больше, чем этот город.

Борис ехал медленно. Город до сих пор казался меньше и ниже, чем в памяти. Улицы – уже, расстояния – короче. И даже река, казавшаяся когда-то широкой и глубокой, теперь текла спокойно и просто, как будто потеряла ту глубину, что была в детских глазах. Все вокруг сжалось, скукожилось вместе со стариками в этом городе.

Он проехал мимо местного техникума. Узор кирпича, облезлая вывеска, решетки на окнах – все это на секунду напомнило училище в Каменске. Как тогда он рвался уехать. И как теперь пришлось вернуться. В зеркале мелькнуло здание бывшего кинотеатра, на стене выцветший плакат о патриотизме. Рядом магазин, где раньше был ларек с мороженым, и лавочка, на которой они с Костей Жилиным еще перед поступлением спорили, кто первым получит дело о настоящем убийстве. Тогда все казалось будущим, а теперь чем-то вроде сна, от которого не до конца удалось проснуться.

Он свернул на улицу, ведущую к отделу. Прибрежные дома сменились административными коробками, пыльными клумбами, вывесками "Почта", "Оптика", "Парикмахерская". На перекрестке стоял светофор, который все так же мигал желтым, неисправный уже пару месяцев. А дальше, чуть за мостом, начиналась Лесная окраина – место, куда взгляд всегда скользил сам собой, хотя и не хотелось смотреть. Там, за пустырем, начинались другие истории. И сегодня, Борис это чувствовал, одна из них уже ждала.

Он припарковался у отдела, заглушил двигатель. В зеркале увидел собственное отражение с этим вечным выражением "разберемся". Борис провел ладонью по лицу, вдохнул, посмотрел на здание – облупленный фасад, ржавая решетка на окне дежурки, флаг, выцветший на солнце. Все здесь застыло.

В отделе уже настало рабочее утро: где-то хлопнула дверь, по коридору прошел человек с кипой папок, из дежурки тянуло слабым запахом дешевого растворимого кофе. Борис привычно поздоровался кивком с дежурным – молодым парнем, который выглядел так, будто ждет, что вот-вот должно случиться хоть что-то. И каждый день оно не случается.

– Доброе утро, Сухов, – сказал тот, протягивая ему тонкую пачку бумаг.

– Привет! Что, прям "Доброе"?

Дежурный пролистал журнал, подвинул ближе один из листов.

– Ну, не совсем. Вызов с Лесной. Девочка 15 лет. Родители нашли ее утром… ну… в странном состоянии. Сейчас в больнице. Жилин уже в курсе. Дожидается тебя в кабинете, хотел передать дело сам.

Никакого напряжения, никакой драматичности, дежурный говорил спокойно, как говорят о вещах, которые могут оказаться чем угодно: от банального обморока до неприятной находки. Борис только кивнул, забрал папку и прошел дальше по коридору.

Жилин стоял у стола, где на подставке тихо щелкал старый электрочайник. В банке с растворимым кофе на дне оставались какие-то коричневые крупинки, то ли крошки, то ли отчаяние.

– Когда-нибудь я все-таки куплю сюда нормальный кофе, – сказал Жилин, не оборачиваясь. – Или хотя бы перестану верить, что этот чудо-порошок однажды станет вкусным.

Он насыпал слишком много, залил кипятком, размешал. Запах был… никакой. Борис встал рядом, сунув руки в карманы.

– Ты это говоришь уже три месяца, как я перевелся, – сказал он.

– С Каменска, помню, – Жилин сделал глоток и поморщился по привычке. – Так вот: я это говорю с тех пор, как сам сюда вернулся. Лет пятнадцать назад.

– И все надеешься, что будет лучше?

– Надежда – последняя умирает. У нормального человека. У меня давно мертва. Я просто упрямый.

Борис хмыкнул:

– Ты не упрямый. Ты просто человек традиций.

– Как и все великие страдальцы, – торжественно произнес Жилин и пошел в кабинет, прихлебывая то, что смело можно было считать наказанием.

Они вошли внутрь. Жилин опустился в кресло, откинувшись, закинул одну ногу на другую. Борис сел напротив без суеты, будто они встречались так каждое утро годами подряд.

– Вот помнишь мост на Прибрежный? – внезапно спросил Жилин, как если бы разговор у него жил отдельной жизнью от обстоятельств. – Где мы пацанами искали клад.

– Там, где в лопухи с колючками провалились, – уточнил Борис. – Кладом оказалась блестящая жестянка из-под тушенки.

– И мышь, – добавил Жилин. – Не забывай главный символ нашего величия.

Он усмехнулся, но на секунду взгляд стал серьезнее.

– Город, Боря… – Жилин провел ладонью по столу, просто проверял, чисто ли, потом коротко постучал костяшками, ставя точку. – Он такой. Смотришь – кажется, что там что-то есть: тайна, смысл… – он приподнял брови, чуть усмехнулся уголком рта. – А по итогу остается жестянка и мышь.

Он замолчал на секунду, повел плечами.

– А иногда наоборот, – его взгляд стал удивленным, он отвел его в сторону, куда-то в окно. – Думаешь, там пусто… ничего. А потом находишь такое… – он коротко выдохнул носом. – Что лучше бы и не находил.

Борис молча кивнул, не перебивая. Он знал, что Костя всегда говорил вполголоса, между строк.

Жилин чуть помолчал, отпил кофе и перешел к делу, без лишних тяжестей в голосе:

– По вызову. Лесная, восьмой дом. Родители нашли девочку утром, сказали, что “что-то не так”. Бригада скорой посчитала, что стоит подключить нас. Ты теперь по району, поэтому и поезжай. Посмотри, что там.

– Есть уже заявление? – уточнил Борис.

– Пока только рапорт от дежурного и устные объяснения родителей. Формально – “подозрение на внезапное ухудшение состояния”. Доктора сами толком и не поняли, поэтому решили не тянуть и позвали нас, – Жилин пожал плечами. – В общем, больница ждет тебя.

Борис кивнул. Пока ничего необычного, по крайней мере, на словах.

– Родители тоже там, на месте? – спросил он.

– Мать с ней в больнице. – Жилин потер шею. – Сходи, поговори, посмотри. А дальше уже как пойдет.

В коридоре кто-то засмеялся, хлопнула дверь архива.

– Ну, поеду, – сказал Борис.

Жилин кивнул.

– Давай, – усмехнулся он. – И да, я все еще буду повторять: с возвращением в нашу славную лечебницу душ человеческих.

Борис даже чуть улыбнулся искренне в ответ.

– Твой юмор – это, конечно, отдельная статья, – сказал он, вставая.

– Виновен, – Жилин слегка развел ладонями, даже не пытаясь оправдаться. – Удачи там.

Борис вышел из отдела, и первым делом его обдало легкой моросью. Весна здесь была та, в которой снег уже исчез, но земля еще только просыпалась. Город пока выглядел усталым. Асфальт мокрый, серый. На клумбах – черная рыхлая земля, пахнущая сыростью и железом. Воздух тянул прохладой от реки, как после бани, когда открывают дверь настежь.

Дворники сгребали старые листья в мокрые, темные кучи. Где-то послышался скрип лопаты. Шумно проехала маршрутка, выпустив облако выхлопа. Несколько прохожих обернулись и почти сразу отвели взгляд, как обычно здесь делали.

Борис шел к машине, не торопясь. Машина стояла под облезлым тополем, на капоте бледные пятна от птичьего помета. Он сел внутрь и закрыл дверь. Салон встретил тишиной и запахом дешевого освежителя с ароматом цитруса. Завел двигатель. Радио включилось само, голос диктора с помехами читал местные новости. Что-то о ремонте дороги, о субботнике, о том, что вода в Прибрежном районе снова с примесями чего-то. Борис убавил громкость почти до нуля и машина тронулась.

Город проплывал за окном: низкие дома, сетка проводов, мокрые дворы. На тротуаре стояла старушка с сетчатой сумкой, глядела в землю, будто что-то искала. У подъезда два подростка курили, молча и упрямо, почти как взрослые. На остановке женщина держала пакет с батоном, и было видно, как из пакета валит пар. Все выглядело обычным. И город уже жил своим утром.

Когда за поворотом показалась больница, длинное здание с рядами одинаковых окон, Борис помедлил взглядом, прежде чем повернуть к парковке. Борис отпустил с руля одну руку и коротко потер лоб. Он помнил эту дорогу слишком хорошо. Здесь всегда либо начиналось что-то плохое, либо заканчивалось.

Он заглушил двигатель, но в салоне еще секунду гудел пластик. Борис вышел из машины и окинул взглядом больницу.

Глава 3. “Поза”

Городская больница стояла на пологом холме между центром и Прибрежным, в стороне от шумной улицы с магазинчиками и остановкой. Издалека виднелся длинный светло-желтый корпус с потемневшей штукатуркой и зеленым крестом, который по вечерам мерцал неровным светом. По периметру тянулась аллея старых кленов, где корни поднимали тротуар и плиты торчали, как кривые зубы. Справа примыкало новое приемное отделение со стеклянными дверями и серым пандусом; свежая краска блестела на перилах, а над входом гудел вытяжной короб.

Перед приемным отделением была площадка для подъезда карет. На асфальте белой краской крупно было выведено "СКОРАЯ"; две машины стояли бок о бок, одна с погасшим маячком, другая с остаточным тихим писком, будто приборы внутри не хотели смириться с тишиной. В кустах шуршали воробьи, с крыши лениво взлетали голуби.

Борис поднялся по пандусу и остановился на секунду, чтобы окинуть взглядом фасад. В этой смеси старого корпуса и свежей пристройки было что-то слишком знакомое: город пытался казаться новым, но под краской проступала прежняя жизнь.

Он подумал, что давно не был здесь. С тех пор, как сюда в последний раз привезли мать с приступом. Но мысль мелькнула и исчезла.

Внутри было светло и прохладно. Вестибюль встречал линолеумом с протертым рисунком, стойкой с прозрачными контейнерами для бахил и стендом с распечатанными объявлениями. По левую руку висели схемы отделений и стрелки с подписями: "РЕАНИМАЦИЯ", "ПРИЕМНОЕ", "РЕНТГЕН". Дальше тянулся коридор, где воздух пах антисептиком, кипяченой водой и мокрой тряпкой. На посту у стеклянного окна стояли два граненых стакана в подстаканниках, от них поднимался терпкий чайный пар; рядом лежала стопка карт, перевязанных резинкой.

Борис показал удостоверение на регистратуре, получил короткий кивок и направление. Коридор тянулся длинной прямой, лампы под потолком гудели тихо, как комар под стеклом. Где-то проехала каталка, пискнул монитор, молодая женщина в белом поправила маску на лице. Борис видел такие больницы десятки раз еще в Каменске, и все здесь было знакомое: ровный свет, ровные стены, ровные шаги.

Но сегодня в этой ровности ощущалось настойчивое напряжение, которое заставляло Бориса насторожиться, хотя никаких видимых причин для беспокойства еще не было. Он шел не торопясь, отмечая каждую мелочь.

У двери с табличкой "Палата наблюдения" он замедлил шаг. Нащупал блокнот в кармане и вдохнул, толкая створку.

Дверь скрипнула, и Борис вошел в палату. У окна на жестком пластиковом стуле сидела Ирина. Она держала в руках смятую бумажную салфетку, теребила ее, пока та не стала похожа на комок серой пыли. Лицо бледное, глаза покрасневшие, взгляд блуждал между дочерью и капельницей, словно пытаясь уследить за каждой каплей, падающей вниз по прозрачной трубке.