Дорога в Эдем

Я осторожно шевелюсь, чувствуя, как боль простреливает всё тело: плечи ноют, рёбра словно сдавлены железным обручем, а в голове гудит так, будто внутри черепа начался свой собственный Великий Разлом. Засохшая кровь неприятно стягивает кожу на лице и шее. Я ощупываю рану, стягиваю тряпку с лица и, морщась, приподнимаюсь. Левая нога тут же взрывается острой, обездвиживающей болью.

Фрагментарные вспышки воспоминаний о падении дают мне некоторое представление о том, насколько глубоко внизу я оказался. Мне кажется, что я лежу в этой безмолвной могиле годами. Это место полностью лишено того странного очарования, которое накатывает при виде привычных погребальных костров. Несмотря на удушливую вонь от горящей плоти, раздражающей ноздри каждого известного мне ныне живущего человека, я бы предпочёл честную прямоту рыжих языков свирепого пламени безвременному забытью чёрной пустоты вокруг меня.

Я бы с удовольствием продолжал лежать и медленно разлагаться, но стучащие зубы и пронизывающий до костей холод заставляют меня двигаться. Сначала я кое-как доползаю до ближайшей отвесной скалы. Судя по всему, это довольно узкая расселина, которую раньше я преодолел бы за три-четыре шага. Мне нужно встать, но на гладких стенах уходящей вверх пропасти просто не за что зацепиться.

Тем не менее я всё равно пытаюсь подняться. Челюсти сжимаются и скрипят от напряжения. Ноги подгибаются, руки скользят по влажному камню. Каждый вдох даётся с трудом – в груди тяжело, как никогда. Спустя по меньшей мере десять неудачных попыток я наконец встаю и делаю несколько неуверенных, хромающих шагов вперёд, нащупывая путь вслепую. Найдя свой темп, я двигаюсь так примерно полчаса. Вряд ли я преодолел внушительное расстояние, но зато пальцы больше не немеют от холода.

Внезапно я слышу что-то помимо собственного дыхания: глухой, искажённый эхом гул. Я замираю – в этом непроглядном мраке любой звук кажется и угрозой, и надеждой одновременно. Сбивающий с толку шум доносится откуда-то из-за спины. Безусловно, я могу ошибаться, но интуиция уже угрожает мне отомстить, если я продолжу так беспечно её игнорировать. Взять хотя бы тот случай, когда несколько дней назад я посчитал шёпот в полуразрушенном тоннеле собственной паранойей и едва не угодил в лапы каннибалов.

Я медленно разворачиваюсь, опираясь на скалу, и плетусь в обратном направлении, то и дело спотыкаясь о бесформенные глыбы и острые обломки всевозможных размеров. Торчащий нож гудит в ноге, а откровенно сломанная рука безвольно висит и неконтролируемо болтается, причиняя жуткий дискомфорт. Среди моих расползающихся во все стороны костей хромота кажется мне самым незначительным неудобством.

Бесчисленное количество раз я спотыкаюсь и падаю, добавляя всё больше царапин и синяков к уже имеющейся коллекции увечий. В какой-то момент сил больше не остаётся, и я почти обречённо наслаждаюсь горизонтальным положением. Неразборчивые звуки действительно стали громче, но сейчас кажутся совершенно недостижимыми.

Холодная поверхность гладкого камня приятно охлаждает лоб, и глаза закрываются сами собой. Я просто полежу так пару минут…

Темнота по-прежнему обступает меня со всех сторон, когда сознание вновь обретает более-менее устойчивую форму. Сильный запах плесени и разложений раздражает пустой желудок, но внутренности содрогаются лишь от сухих, изматывающих спазмов.

Единственная функционирующая рука шарит вокруг в поисках чего-нибудь полезного и натыкается на что-то гладкое и тонкое. Я вяло перебираю по находке пальцами. Слишком правильная форма, чтобы быть камнем. Палка? Панический ужас вызывает мучительный спазм в животе, когда мозг наконец идентифицирует это как ребро. Человеческое ребро.

Я резко швыряю его в сторону и пытаюсь встать, опираясь рукой о лежащие на земле камни. Здоровая ладонь соскальзывает, и под ней раздаётся тошнотворный хруст. Кажется, я только что раздавил чью-то и без того рассыпающуюся челюсть.

Я отшатываюсь и вскакиваю, игнорируя все болевые сигналы, которые растворяются в одном-единственном желании – бежать. Пусть я и балансирую на грани жизни и смерти каждый день, но это вовсе не означает, что я добровольно проведу ещё хоть одну минуту в этом теперь по-настоящему жутком месте.

Левая нога распухла вдвое и теперь еле волочится, цепляясь носком за каждую неровность, но мне до чёртиков хочется поскорее убраться из этого места. Адреналин – единственное топливо, что у меня осталось. Я ковыляю, часто подпрыгивая на одной ноге и опираясь на скалу. Когда невыносимая боль возвращается с новой силой, я падаю на колени и просто ползу вперёд, не заботясь о грязи, въедающейся в раны.

Через какое-то время впереди появляется слабое свечение. Я бы подумал, что это рассвет, но неестественный, бледный свет, выхватывающий из темноты очертания гигантской неразрушенной конструкции, слишком холоден и статичен, чтобы быть живым. Волосы на руках встают дыбом от ощущения тягучего страха, который липнет к коже и стекает по спине тяжёлыми каплями.

Узкая каменная траншея, по которой я так долго полз, резко обрывается, и передо мной открывается потрясающий вид на широкую равнину. Поверхность настолько плоская, что кажется очередной игрой разума. Кажется, будто она простирается до самого горизонта, хотя её границы и теряются в неизменной дымке пыли.

В поле моего зрения попадают несколько человек, но я снова обращаю внимание на здание – массивное, с гладкими металлическими стенами, по которым бегут полосы искусственного света, который и рядом не стоял с дрожащими языками пламени привычных мне костров. Отсутствие искр ощущается как полнейшее безумие. Не думаю, что я на самом деле пережил то падение.

До меня долетают обрывки коротких разговоров. Я отползаю за груду обломков, когда-то отколовшихся от скалы, и прячусь, чтобы себя не выдать. Паника понемногу отступает, когда я различаю на людях одинаковые серые комбинезоны. Всё вокруг кажется нереальным, будто я попал в другой мир – мир до Великого Разлома.

Я сошёл с ума, не иначе. Когда Килли говорила о складе, я ожидал увидеть что-то похожее на то место, где менялы хранят свои запасы. Однако масштаб сооружения поражает моё скудное воображение, и все мои представления об устройстве мира рушатся в одно мгновение, не в силах втиснуть туда эту громаду. Мой разум тупо отказывается верить, что люди смогли заново воссоздать нечто подобное. Я даже не допускаю мысли о том, что хоть что-то, кроме Австралии, оказалось не разрушено.

На всякий случай я зажмуриваюсь, не веря своим глазам: завораживающее здание построено прямо здесь, на дне разлома, и скрыто ото всех, кто живёт наверху. Кто и зачем возвёл его в самом сердце пропасти? Как сюда попадают люди? Каким образом поддерживают свет и порядок? Я чувствую, как внутри поднимается новая волна тревоги, смешанная с какой-то отчаянной надеждой.

Я прижимаюсь к холодным камням, стараясь не дышать очень громко, и впервые в жизни ощущаю, что нахожусь на пороге чего-то по-настоящему значимого. На мгновение мои глаза закрываются в предвкушении ответов на ещё незаданные вопросы, и я тут же едва не засыпаю от усталости.

Превозмогая боль и сдерживая рвущиеся наружу хрипы и стоны, я ползу вперёд. До следующей кучи камней неблизко, а левая часть тела безвольно тащится по каменной поверхности, замедляя мой и без того жалкий темп. Я цепляюсь сознанием за цель, за важность этого места, но тело предательски слабеет. Даже отползти и помочиться оказывается для меня мучительным испытанием на прочность.

Двигаясь подобно раненой гусенице целую вечность, я в конце концов добираюсь до цели и прячусь за другим не самым надёжным завалом. Спустя несколько минут или часов я осторожно выглядываю из своего укрытия. Холодная дрожь страха отзывается частым сердцебиением. Несколько охранников по очереди обходят периметр. У каждого на поясе болтаются тяжёлые дубинки или что-то очень похожее на них. Они переговариваются короткими фразами и иногда останавливаются, чтобы осмотреть территорию.

Меня охватывает стремительно нарастающая тревога. Я понятия не имею, как пробраться внутрь. Что, если Счастливчиков здесь уже нет? Дьявол. Даже если бы я хотел вернуться обратно в Мидеу, то об этом стоило бы подумать несколькими сломанными костями ранее.

Я пытаюсь найти слабые места в патруле. Охранников немного, но с моей скоростью дохлого слизня даже один человек выглядит как непреодолимое препятствие.

В какой-то момент из моих лёгких вырывается хриплый кашель, и один из охранников резко поворачивается в мою сторону. Мне приходится зажать рот рукой и прикусить язык, подавляя новый толчок изнутри.

Я замираю и слышу, как грузный мужчина неторопливо идёт в мою сторону: его шаги тяжёлые, ботинки скрипят, а в карманах что-то громко позвякивает. Я задерживаю дыхание до рези в горле – ещё чуть-чуть и я задохнусь. Охранник уже настолько близко, что я могу слышать его свистящее сопение. Пальцы инстинктивно сжимаются вокруг холодного каменного обломка, валяющегося в пыли, – жалкая защита против человека с оружием.

– Пересменка! – кричат где-то позади него, и он замирает, как будто решая, должен ли проверить кучу обломков, до которой уже почти добрался, или вернуться и передать эту задачу другому человеку.

Приступ кашля снова царапает моё горло, и в глазах темнеет от нехватки воздуха, когда я пытаюсь сдержать предательские взрывы в лёгких. Глухой, надсадный звук всё же вырывается сквозь пальцы, и я буквально кожей чувствую, как взгляд охранника впивается в темноту моего убежища. Он слышал. Последовавшая за этим звонкая тишина ощущается смертельным приговором.

– Эй, тормоз, долго тебя ждать? Хавчик остывает! – снова доносится до нас тот же голос, что и прежде.

Я изо всех сил вжимаюсь в острые края камней, к которым прижата моя спина, когда охранник в шаге от меня глухо вздыхает, яростно бормочет череду проклятий и торопливо пятится назад. Шаги быстро затихают, и я позволяю себе закашляться. Медный привкус мгновенно расползается по языку – не первый и, скорее всего, не последний раз, но я хотя бы всё ещё жив. Жив и не пойман. Это единственное, что сейчас имеет значение.

Когда я набираюсь смелости и снова выглядываю, то не вижу вообще никого. Разум кричит: «Беги!», но тело отвечает лишь вязкой медлительностью. Чуда не случилось – я всё та же жалкая гусеница. Стиснув зубы, я припадаю к земле и двигаюсь короткими, уже отточенными рывками. Я рвусь вперёд, волоча за собой непослушное тело, как ненавистный груз. Каждый сантиметр даётся мне ценой нового спазма в боку, но я ползу, отказываясь принимать очевидную бессмысленность своих ничтожных усилий.

Здание уже довольно близко, но всё равно кажется очень далёким. Я снова слышу приглушённый гул, от которого подо мной вибрирует утрамбованная земля, и мой удушливый кашель удачно сливается с этим пугающим непонятным шумом.

Проникнуть внутрь через широкие ворота оказывается проще простого. А вот спрятаться… Мне понадобилось несколько долгих мгновений, чтобы понять, куда я вообще попал. И я всё равно ничего не понял.

Всё вокруг заставлено… Я не знаю, как лучше описать все эти вещи. Огромные, ровные ящики цвета пыли громоздятся башнями до самого потолка. Без сучков, без трещин – будто их вырубили из цельного дерева волшебным топором. Я никогда в жизни не видел такого богатства в одном месте.

Но хуже всего – свет. Он льётся отовсюду. Длинные, полные жидкого света трубки на потолке горят так ярко, что на них больно смотреть. Они не трепещут, как огонь, не танцуют, не живут. Вместо этого они выжигают все тёмные уголки, превращая мир в плоское и ясное полотно, где негде укрыться. А мне нужно