Дорога в Эдем

Зои Махт

Дорога в Эдем

Пролог. Начало конца

Первые толчки начались в Тихом океане – глубоко, так глубоко, что датчики засекли их слишком поздно. Учёные разослали тревожные, запоздалые предупреждения, но мир уже не успел на них отреагировать.

Всё началось с глухого, нарастающего гула, который услышал каждый человек на планете. Земля дрожала, словно живая, и этот оглушительный рёв не стихал ни на минуту. Люди выбегали на улицы, не понимая, что происходит, садились в свои машины и пытались куда-то ехать. Мосты рушились в реки, асфальт трескался под ногами, здания складывались, как карточные домики, оставляя после себя облака пыли и хаоса.

Тектонические плиты начали двигаться, как пьяные гиганты. Континенты сталкивались, горы поднимались и рушились за считанные часы. Города исчезали в разломах, которые разверзались прямо под ногами. Океаны вздымались цунами высотой с небоскрёбы, смывая целые страны, а пожары, вызванные разрывами газопроводов, охватывали целые мегаполисы. Вулканы, спавшие веками, пробудились и выплюнули в атмосферу столько пепла, что солнце померкло на многие годы.

Миллиарды людей погибли в первые часы: кто-то под завалами, кто-то в огне, кто-то в воде. Те, кто выжил, оказались в ловушке среди руин, без связи, без помощи, без надежды.

Но самое страшное было впереди.

Водопроводы оказались полностью уничтожены – трубы и резервуары полопались, станции очистки воды ушли под землю или взорвались. Реки изменили русла или просто исчезли, поглощённые гигантскими трещинами, которые ещё на протяжении нескольких лет продолжали возникать то тут, то там. Озёра превратились в ядовитые болота. Подземные источники тоже оказались отравлены.

Морская вода хлынула в пресные водоёмы. Ледники растаяли за недели, но их вода смешалась с нефтью, химикатами и отходами разрушенных городов, став непригодной для питья. Дождевая вода стала редкостью: небо затянуло пеплом и пылью, а те осадки, что достигали земли, были густыми, как суп, и разъедали кожу.

Всё, что можно было пить, исчезло или стало смертельно опасным. Люди каждый день погибали от жажды, блуждая среди остатков цивилизации в поисках воды. Они собирали росу и выкапывали ямы в надежде найти безопасную влагу. За бутылку воды убивали, семьи распадались, города превращались в поля битвы. Жажда стала самой частой причиной смерти. Многие из тех, кто пережил катастрофу, не смогли пережить жажду.

Когда пыль немного осела, стало ясно: мир больше не будет прежним. Чудом уцелевшие опреснительные станции, работавшие на остатках топлива, стали главной добычей банд. Вода превратилась в валюту дороже золота. Все континенты, кроме одного, слились в гигантскую бесплодную массу земли, изрезанную каньонами и покрытую ядовитыми испарениями. По какой-то причине только Австралия осталась на своём месте – отрезанная и недоступная.

И странным образом – там всё ещё была пресная вода. Никто не знал, откуда. Никто не понимал, как, но те, кто когда-то обладал властью и ресурсами, уже давно сбежали именно туда. Остальным оставалось только выживать и надеяться на Корпорацию «Эдем».

А вода… Вода теперь принадлежала только сильным. Или удачливым.

Глава 1. Дети катастрофы

Я, как обычно, просыпаюсь в укрытии из кусков мутного пластика и ржавых листов металла, которые мы когда-то собрали вместе с сестрой. Теперь я живу здесь вместе со своим другом Лео – так безопаснее. Со всех сторон нас окружают руины старого города Мидеу, где каждый уголок уже тысячу раз обыскан такими же выжившими, как мы.

Вода – это первое, о чём я думаю после пробуждения, и последнее, с чем засыпаю. Если повезёт, я обмениваю найденные вещи на пару глотков у бандитов или менял. Но чаще всего – просто терплю жажду.

Я не помню другого мира. Для меня не существует ни зелёных лугов, ни рек, бегущих сквозь города, ни дождя, который можно пить прямо с ладоней. Всё, что я знаю – это пыль, жажда и постоянный страх. Я родился незадолго до Великого Разлома, но не помню ничего, кроме грязного неба и мёртвой земли.

Я научился собирать росу с плёнки раньше, чем ходить. Говорят, когда-то всё было иначе, но для меня это просто сказки, которые рассказывают иссохшие старики у костра, если у них ещё хватает сил говорить.

Всё, что осталось от прежнего мира, – это обломки и пепел. Города превратились в лабиринты из железа и бетона. Здесь нет законов, нет порядка. Правительства давным-давно пали.

Вода теперь является главной валютой. За литр фильтрованной жидкости можно купить еду, крышу над головой и даже жизнь. Иногда я вижу, как вооружённые люди патрулируют старые резервуары – туда не подойти, если не хочешь получить самодельную пулю в лоб.

Я не знаю, что такое настоящий дождь, но время от времени он мне снится. В этих снах я стою под тёплыми каплями, и мне не нужно бояться. Я всей душой ненавижу такие ночи, потому что сухость во рту и пыль на губах после пробуждения превращают новый день в особенно болезненную пытку.

Всё, что у меня есть, – это надежда, что однажды я выберусь отсюда вслед за Эбигейл, моей старшей сестрой. Она вытянула счастливый билет, едва ей стукнуло восемнадцать, и на огромном корабле отправилась в Австралию. Она и девять других Счастливчиков исчезли за горизонтом, а я остался считать дни и надеяться, что однажды моё имя тоже прозвучит в списке избранных.

Каждый день я представляю, как она живёт там, где не нужно бояться жажды. Деревья в Австралии, наверняка, не просто кривые, полусухие палки с вялыми листьями, а животные не пугливые, высохшие скелеты, шныряющие повсюду в поисках хоть капли влаги.

Утро выдалось душным. Силуэт солнца едва проступает сквозь густое и неподвижное жёлто-коричневое небо. Шея вспотела, едва я прошёл несколько шагов. Грязная тряпка, защищающая рот и нос от песка и пыли, износилась до состояния паутины, но я не мог позволить себе ещё больше кромсать мою единственную рубашку.

Несмотря на изнуряющую жару и шершавый ветер, я пробираюсь по каменным кишкам мёртвого мегаполиса, прижимая к груди пустую флягу. Она совсем небольшая, но даже так она никогда не бывала наполненной до краёв.

Рядом со мной, еле переставляя ноги, плетётся Лео. Его губы потрескались и покрылись коркой, кожа на щеках серая и стянутая, глаза запали и потускнели, даже его язык кажется сухим, когда он говорит. Лео тяжело дышит, его голос – хриплый шёпот, а движения замедленны. Каждое усилие даётся ему с большим трудом. У него на лбу выступает липкий пот – тело пытается бороться, но жидкости в организме почти нет.

Я смотрю на редких прохожих – у каждого те же признаки: ввалившиеся глаза, обветренные губы, медленные, осторожные шаги. Никто не удивляется, никто не предлагает помощь. Здесь все привыкли к жажде и к тому, что тело слабеет, а мысли путаются. Если кто-то падает и больше не встаёт, – никто не паникует. Люди просто проходят мимо, зная: на небесах, если они вообще существуют, о жажде заботиться уже не надо.

Спустя, наверное, полдня мы доходим до края разрушенного квартала, где сохранились едва заметные следы инженерных сооружений. Накануне до меня дошли сплетни, что где-то здесь должен быть вход в уцелевший коллектор. По слухам, там ещё можно найти воду. К сожалению, слухи – единственное, что у нас осталось.

Кучка людей догадалась, как получать пресную воду в почти неограниченных количествах, и закрылась от обезумевшего от жажды мира на отдельном континенте, в то время как остальные вынуждены либо работать на них, либо заниматься воровством и жестокими расправами над теми, кто оказался слабее.

Все, кто дожил до своей очереди, – работают на крошечных предприятиях корпорации «Эдем» и получают свою ежедневную порцию воды. Целых два стакана фильтрованной жидкости после дня разбора завалов! Большинство тут же перестаёт заботиться о семье, ради которой они отправились на эту галеру, и тратят всю воду только на себя. Жажда стирает память о любви, оставляя лишь животный инстинкт.

Люди понаглее примыкают к бандитским группировкам и выживают за счёт воровства, убийств и торговли в самых тёмных закоулках. Все закрывают на это глаза, потому что это не важно. Правил и законов не существует. Бандиты устраивают налёты на людей корпорации и не гнушаются тем, чтобы грабить рабочих. Что угодно, лишь бы получить приз в виде драгоценной влаги.

И есть третий, последний тип людей – им не хватило свободных мест в квоте «Эдема», но и с преступной жизнью они не справились. Я убивал людей, но от этого мне действительно было не по себе. Я дрожал и блевал каждый раз, видя кровь, поэтому никто не доверял слабаку, который «ноет» после каждого «дела».

Расчищенная тропинка, резко появившаяся за неровным куском бетонной плиты, сразу бросается мне в глаза, и я считаю это хорошим знаком. Мы с Лео уже пять дней не пили больше двух глотков в сутки, поэтому были в отчаянии. Бандиты, дикие звери, да хоть инопланетяне – ничто нас не остановит. Мы всё равно залезем в эту щель, даже если это будет стоить нам жизни.

Я первый спускаюсь в тёмный тоннель по кривой ржавой лестнице. Воздух густой, как кисель. В нос бьёт запах плесени и чего-то давно мёртвого. Свет сюда почти не попадает. Глаза медленно привыкают к темноте. Совсем рядом раздаётся шорох, и я замираю. Лео натыкается на мою спину и что-то хрипит себе под нос.

Из темноты выходит фигура. На парне паршивый плащ, который велик ему на пару размеров, но в руках он держит ствол автомата.

– Это наш район, – радостно заявляет незнакомец. – Плати за проход.

Я медленно поднимаю руки.

– У меня нет воды.

– Тогда проваливай к дьяволу.

Я сжимаю зубы.

– Мне нужно только проверить коллектор. Если там есть вода – вы получите половину.

Обычно, этого достаточно, чтобы пройти дальше.

Воздух сгущается ещё сильнее, будто сам мрак давит мне на грудь. Незнакомец с оружием ухмыляется, его пальцы нервно подрагивают на спусковом крючке.

– Половину? – фыркает он. – А может, я просто грохну вас прямо здесь?

Я почти интуитивно чувствую, как Лео, стоящий за моей спиной, медленно тянется к поясу, где под рваной курткой торчит рукоять его любимого ножа. Я едва заметно качаю головой – не сейчас. Пусть я и не сторонник убийств, но вполне могу стянуть всё внимание врага на себя, чтобы у Лео была возможность застать его врасплох. Жизнь давно научила нас не ждать чуда и нападать первыми.

Как-то он рассказал мне о том, что его якобы назвали в честь вымышленной боевой человекоподобной черепахи, которая жила в коллекторе и вела бой с преступниками двумя катанами. Если бы в тот моменты у меня были силы – я бы расхохотался. Это звучало так же нелепо, как зелёная трава и синее небо, но мой друг совершенно серьёзно одержим поисками второго ножа едва ли не больше, чем добычей воды.

– Послушай, – я делаю шаг вперёд, мои руки всё ещё подняты, но голос твёрдый. – Если там пусто – тебе вообще ничего не достанется. А если есть вода – зачем убивать тех, кто может её добыть?

Парень в плаще на секунду задумывается, но потом резко вскидывает ствол.

– Хватит трепаться! – он целится прямо мне в грудь.

В этот момент Лео, который ещё совсем недавно едва мог идти, молниеносно бросается вперёд, хватает автомат и дёргает его вверх. Незнакомец вскрикивает, но роли уже поменялись – оружие в цепких руках Лео.

– Ну что, упырь, – Лео цедит сквозь зубы, целясь в испуганного парня. – Кажется, теперь мы устанавливаем здесь правила.

Я понимаю, что что-то не так, когда Лео хмурится. Он быстро проводит пальцами по своей добыче, и его лицо искажает ярость.

– Деревяшка?!

Муляж. Обычная грубая подделка, выструганная из старой доски, – теперь я тоже это вижу. Незнакомец бледнеет, делает шаг назад, но Лео уже замахивается. Деревянный приклад со всей силы бьёт парня в висок. Тот захлёбывается криком, медленно падает сначала на колени, а потом – лицом в грязь. Из раны на виске тёмной струйкой сочится кровь. Я тут же отворачиваюсь.

Как по команде наступает звенящая тишина. Я приседаю, и, не глядя, проверяю пульс лежащего на земле неудачника.

– Жив? – Лео тяжело сопит, сжимая в руках обманку.

– Нет.

Металлический запах крови запускает в мозгу цепочку воспоминаний о моём первом убийстве, когда я ещё искренне верил, что со временем станет легче. Это был мальчик, едва ли старше меня, который до последнего боролся за полупустую консервную банку с водой, которую он полностью расплескал, пока сопротивлялся. Это был действительно отстойный жизненный урок.

Лео бросает жалкую имитацию огнестрельного оружия, и глухой стук от падения молниеносно приводит меня в чувство.

– Пойдём, пока другие не явились.

Я первым шагаю к чёрному провалу тоннеля. Горькое послевкусие бессмысленной жестокости сжимает и царапает горло, но вряд ли этот парень будет последним умершим сегодня человеком.

Очень скоро жадная пасть низкого коридора глотает нас целиком. С каждым шагом темнота становится плотнее, как старая гниющая плоть, которой здесь повсюду пахнет. Вперёд нас ведут только пальцы, скользящие по прохладным стенам, и слух, обострённый до боли.

– Ты уверен, что мы тут ещё не ходили? – хрипит Лео где-то за спиной.

Я не отвечаю – в этом нет смысла. Мы кружим уже третий час, петляем между одинаковыми развалинами, спотыкаемся о ржавые люки, осторожно прощупываем каждую щель. Ни капли. Только плесень, пахнущая гнилыми зубами, и мелкие насекомые.

– Чёртов лабиринт, – рычит от бессилия Лео.

Мы блуждаем ещё какое-то время, но в итоге возвращаемся туда же, откуда пришли, так ничего и не раздобыв. Вокруг трупа уже пищит и копошится какая-то живность.

Снаружи темно, а нам ещё нужно как-то добраться до нашего убежища. Я хочу выть от досады и разочарования, но не могу позволить себе такую бездумную трату энергии. Мы бредём, почти не разговаривая. Ноги сами несут нас домой.

Внутри стоит сильный запах пыли и железа, но уже через пару минут я привыкаю и перестаю его чувствовать.

– В тайнике что-нибудь осталось? – Лео устало прислоняется к импровизированной стене и грузно скатывается вниз. Надеждой в его голосе можно разжечь костёр даже из мокрой тряпки.

Из-под неприметной груды камней я достаю пластиковую бутылку, которая без особых повреждений пережила Великий Разлом, и встряхиваю, чтобы оценить объём. Жидкость жалко булькает, словно смеясь над нами.

– Три или два глотка каждому.

Лео закрывает глаза и пьёт. Потом передаёт мне. Вода тёплая, горьковатая, но я сдерживаюсь, чтобы не проглотить всё сразу. Три крохотных глотка. Вот и всё.

Лео перебирается на продавленный матрас.

– Завтра пойдём к резервуарам.

– Там патруль.

– И что ты предлагаешь?

Я молчу. Снаружи воет ветер. Завтра. Всегда есть это «‎завтра». Но фляга-то пуста сейчас.

Мои руки чешутся – они до ужаса грязные. Старики говорят, что раньше люди мылись каждый день. Что вода лилась просто так, будто её было не жалко. Я не верю.

Ночью мне снова снится Австралия. Ходят слухи, что там до сих пор есть небо. Не это вечное марево жёлтой пыли, а настоящее – синее и высокое. Там моя сестра.

Восемь лет назад её имя выпало в лотерее «Эдема». Она ушла, примкнув к элите нового мира, а я остался здесь – в дыре, где каждый день начинается с вопроса «Где взять воду?» и заканчивается тем же.

Глава 2. Лотерея

Пыль. Сегодня её особенно много. Наверное, ночью где-то опять обвалились старые строения, и ветер принёс нам их останки. Я ощущаю скребущие частички даже под веками, когда моргаю. Мне приходится прикрывать рот рукой, чтобы хоть как-то фильтровать воздух, но это почти не спасает от постоянной пылевой завесы, когда-то поднятой тектоническими сдвигами.

Пока я пробираюсь по заваленным улицам, в нос ударяет едкий, сладковатый запах. За очередной бетонной плитой, стоящей поперёк других обломков до неузнаваемости искорёженного здания, горит большой костёр. Несколько человек молча подбрасывают в него всякий мусор. Рядом на куске полиэтилена лежат два худых, иссохших тела неопределённого пола и возраста. Один из мужчин хватает ближайший к нему труп за плечи и тащит в сторону огня. Пламя взвивается выше. Кто-то отворачивается, кто-то остаётся стоять, глядя, как пылающая стихия пожирает мёртвую плоть. Никто не говорит ни слова.

Сжигание умерших – единственный способ не дать болезням расползтись по району и превратиться в эпидемию. Я прекрасно понимаю, что не умру от старости, но каждый такой костёр как будто приближает мой собственный конец.

Я просто ускоряю шаг, насколько это возможно, потому что никак не могу привыкнуть к этой вони – каждый вдох кажется осквернением, как будто я вдыхаю не воздух, а чью-то жизнь. Меня тошнит, но нечем – желудок пуст, и от этого ещё противнее.

Зачем мы продолжаем цепляться за такую дрянную жизнь? Ради чего инстинкты так слепо тянут нас через эту нескончаемую пытку? Чтобы однажды стать дымом и пеплом на ветру? Возможно, в этом и есть истинное предназначение остатков человечества – стать удобрением для планеты, чтобы когда-нибудь она снова стала прежней. А может, мы просто мстим смерти за её неизбежность, отнимая у неё каждый день по секунде, по капле, по хриплому вздоху, будто эти крохи что-то изменят в глобальном хаосе мироздания.

– Эй, Винс! – окликает меня знакомый голос.

Я оборачиваюсь. Из-за груды кирпичей появляется Лео, худой, с вечно настороженным взглядом. Он вяло машет рукой и подзывает меня к себе.

Не знаю зачем, но я делаю вид, что не знаю о его девушке, к которой он шастает каждое утро и отдаёт почти всю воду, которую смог собрать накануне. Если это и есть любовь, то я никогда не хочу влюбляться.

– Шевели своим кривыми ногами, пока очередь не собралась, – ворчит он, и дальше мы идём уже вместе. Ноги у меня, кстати, нормальные. А вот его походка раненого таракана часто заставляет его спотыкаться даже на ровном месте, когда такие вдруг находятся.

Я привык быстро карабкаться по завалам, рискуя пораниться на каждом шагу. Острые края бетона и арматуры так и норовят впиться в ладони, но страх опоздать и остаться голодным заставляет двигаться быстрее. Чтобы сократить путь, нам приходится протиснуться под ничем не закреплёнными обрушившимися балками, которые угрожающе скрипят при каждом порыве колючего ветра.

Дорога к станции раздачи питания – ежедневный ритуал для всех, кто ещё способен ходить. Эти точки жизни организует Корпорация «Эдем»: несколько хлипких палаток, обнесённых колючей проволокой, где под присмотром охранников, вооружённых оружием с настоящими пулями, выдают питательные серовато-зелёные бруски и странные сухари, в которые, я уверен, добавляют насекомых. Говорят, их делают из переработанных водорослей, остатков синтетических белков и чего-то ещё, о чём мне совершенно не хочется знать. Эта сомнительная безвкусная еда с запахом тухлятины – единственная альтернатива поеданию крыс и себе подобных.

Особо настойчивые искатели иногда находят уцелевшие консервы среди руин. Рыбные – мои любимые, пусть я и пробовал их лишь однажды. Даже песок, который постоянно забивает рот и скрипит на зубах, вкуснее того, что раздаёт «Эдем».

– Слышал, сегодня могут дать двойную порцию. День Лотереи всё-таки, – шепчет Лео, но в его голосе нет особой надежды.

Я больше верю в то, что вечером смогу обменять найденные мной ботинки на что-нибудь более съедобное. Ботинки были сняты с трупа, но я предпочитаю никого не утруждать такими ненужными деталями. Всё, чем мы пользуемся, когда-то принадлежало мертвецам.

Мы с Лео встаём в очередь. Вокруг – те же лица, что вчера и позавчера. Каждый держится за свою жизнь, за свою порцию и за надежду, что когда-нибудь станет чуть легче. Люди стоят молча, экономя последние силы даже на дыхании, чтобы хватило сил дойти до раздачи. Чумазые дети жмутся к взрослым, цепляясь за их ноги, и тоже держат рот закрытым.

– Вот зараза… Чуть не выронил. Дурацкие карманы, – говорит мне Лео, показывая смятый листок с присвоенным ему номером.

У меня в кармане лежит почти такой же. Если человек теряет свой номер – он не может подтвердить, что вообще регистрировался в Лотерее. Никто не будет брать анализы заново. От желающих всё равно нет отбоя. Корпорация просто забирает следующего в списке.

Всё, что не связано с выживанием, давно утратило смысл. Знания, которые раньше казались важными, теперь никому не нужны. В нынешнем мире ценится только то, что помогает прожить ещё один день: вода, еда и надёжное укрытие.

Тем не менее каждый, кто хоть немного верит в удачу, придумал себе фамилию. Кто-то получил этот ярлык от ещё живых родственников, но таких среди нас меньшинство. Наличие фамилии – это негласное требование «Эдема». На их лотерейных билетах обязательно должны красоваться номер, имя и фамилия Счастливчика. Эбигейл выбрали под фамилией Кейн. Понятия не имею, откуда она её взяла, но, наверное, это счастливая фамилия. Я тоже записался под ней – Винсент Кейн.

– Кто-то из этой очереди уже завтра поплывёт в Австралию, – мечтательно тянет Лео. – Если выиграешь…

– Я увижу её.

Восемь лет. Да, думаю, прошло около восьми лет с тех пор, как Эбигейл ушла. Я помню тот день до мельчайших деталей: как она дрожала, сжимая в руках билет с круглой печатью «Эдема», как обняла меня в последний раз и пообещала найти способ забрать меня с собой.

Но способа не было.

Каждый год я исправно подаю свою заявку, добросовестно прохожу медосмотр и сдаю какие-то анализы в тех же небольших палатках, на скорую руку поставленных кем-то из Корпорации на самом ровном участке в центре разрушенного города Мидеу. Никто не знает, по какому принципу выбирают Счастливчиков – кто-то говорит, что только самых здоровых, кто-то – самых умных, но критерии держат в секрете, так что мы просто надеемся. Вероятно, я чем-то болен, но нам никогда не говорят о наших болячках. Мы даже не получаем моментальный отказ. Мы ничего не получаем.

В день Лотереи импровизированная площадь начинает заполняться людьми сразу, как только становится достаточно светло. Грязные, истощённые, с пустыми глазами – они толпятся, как стадо призраков, покорённых миражом спасения. Сегодня в их взглядах не только привычная апатия – где-то в глубине тлеет слабый, почти глупый огонёк надежды.

Лотерея является чуть ли не единственной причиной, по которой я позволяю себе ненадолго отвлечься от постоянного поиска воды. Я просто не могу упустить шанс изменить свою жизнь, который выпадает лишь раз в году. К тому же мне уже девятнадцать лет. Людей старше двадцати никогда не выбирают.

Время тянется мучительно медленно. Я нервно тереблю тёмную прядь своих длинных волос и стараюсь не думать о том, что будет, если моё имя снова не назовут. Когда ждать уже нет сил, появляется Доктор и с помощью охранника взбирается на небольшой выступ. На самом деле его зовут Хирам Талбот, но народ предпочитает называть его просто Доктор.

Доктор всегда одинаковый: чистый, как будто пришёл к нам из другого мира. Белоснежный халат, на котором нет ни единого пятнышка, и сияющая гладко выбритая голова заставляют нас чувствовать себя ещё ничтожнее в его присутствии. Даже под ногтями у него нет ни следа грязи. Его вид раздражает и завораживает одновременно. Он держит в руках папку, от которой напрямую зависит моя судьба.

Престарелый мужчина в белой одежде оглядывает толпу, и на мгновение мне кажется, что его взгляд задерживается на мне. Вооружённая охрана вокруг него пугает всех до чёртиков. Да, это вам не деревяшка в руках дурака, возомнившего себя бандитом.

– Друзья, по решению специального комитета по переселению сегодня будут объявлены имена десяти человек, допущенных на корабль для отплытия в Австралию, – Доктор зачем-то произносит вслух самую очевидную информацию на свете, но люди вокруг меня становятся заметно бодрее.

Он смотрит на нас свысока и затягивает ненужную паузу, как будто получает истинное наслаждение от демонстрации власти над затаившей дыхание толпой.

Лео цепляется за мой рукав, когда Доктор демонстративно достаёт из папки верхний билет и готовится зачитать имя первого Счастливчика. Сотни пар глаз, не мигая, впиваются в этот маленький листок, а в звенящей тишине слышен лишь прерывистый, хриплый звук – это кто-то рядом безуспешно пытается сглотнуть пересохшим горлом. Мой собственный пульс стучит в висках тяжёлым молотом, отсчитывая секунды до того, как мир перевернётся.

– Анита Стоун.

Где-то впереди радостно взвизгивает и падает на колени молодая девушка. Публика взрывается гулким ропотом зависти. Растущее напряжение разделяет собравшихся на тех, кто обрёл надежду, и тех, кто погрузился в ещё более глубокое отчаяние. Не нужно быть самым умным, чтобы понять, что последних – подавляющее большинство. Их тишина громче любого крика. Вязкое томление момента буквально липнет к коже, пока все ждут, когда девушка воспользуется своим пропуском в лучший мир.