Ведьма на минималках

«Пусть, — подумала она, наблюдая, как будущие «коллеги» обмениваются пустыми шутками и оценивающими взглядами. — Пусть их мысли ломятся в мою голову, как пьяная, ревущая орда. Пусть этот шум, эта мелочность, эта детская игра в серьёзных людей становится моим ежедневным адом. Я это переживу».

Она закрыла глаза на мгновение, отсекая визуальный ряд, и в темноте её внутреннего взора возник образ. Не этот шумный, пахнущий потом и дешевыми духами коридор. Не надутые важностью мальчики и хихикающие девчонки. А тихая, залитая теплым светом больничная палата. Человек, склонившийся над страдающим телом, сосредоточенный и спокойный. Сосредоточенное, уставшее, но ясное лицо в свете настольной лампы над раскрытым учебником. Она мысленно перешагнула через годы, через эту шелуху, которая окружала её сейчас.

«Я всё вытерплю, — повторила она про себя, и в этой фразе не было мольбы или надежды. Это был обет. Железная, закалённая годами страданий решимость. — Я закончу этот университет. Стану врачом».

И тогда, в этом простом и ясном залоге, открылся новый, неожиданный, глубинный смысл её проклятия. Дар, который всегда был лишь источником непрекращающейся боли и изоляции, внезапно обрёл высшую, благородную цель. Потому что она видела не просто мысли. Она видела *боль*. Настоящую. Она видела страх, неуверенность, отчаяние, глухое одиночество — всё то, что пациенты, часто сами того не осознавая, скрывали за скупыми жалобами на физическую боль в пояснице или голове. Она могла услышать невысказанное. Уловить истинную, корневую причину страдания, спрятанную глубоко в душевных ранах, о которых человек боится сказать даже самому себе.

«Я смогу, — подумала она, и впервые за долгие, бесконечные месяцы в этой мысли не было ни капли горечи, а лишь тихая, непоколебимая, скальная уверенность. — Я смогу лечить не только тела. Своим проклятием… своим даром… я смогу лечить и души».

Она открыла глаза. Шумный коридор никуда не делся. Фальшивые улыбки, пустые разговоры, хаос грязных, суетливых мыслей — всё осталось на своих местах. Но теперь Миранда смотрела на это не как на тюремную камеру, из которой нет выхода, а как на суровое, но абсолютно необходимое испытание. Поле боя, которое нужно пройти с честью, чтобы заслужить право на своё истинное, высокое призвание.

В этот момент прозвенел пронзительный, резкий звонок. Толпа с шумом и гамом, облегченно вздыхая, хлынула в распахнутые двери аудитории. Миранда глубоко вздохнула, расправила плечи, оттолкнулась от спасительной стены и пошла за всеми. Последней.

Её шаг, ещё недавно неуверенный и робкий, теперь был твёрдым и размеренным. Впереди была первая лекция, скучная организационная бюрократия, бесконечные годы тяжелейшей учёбы и этот постоянный, изматывающий, сводящий с ума гул чужих сознаний. Она чувствовала, как в висках уже пульсирует знакомая боль, предвещая усталость.

Но теперь впереди была не просто пустота. Впереди была Цель. Большая, настоящая. И ради неё, ради той тихой палаты и человеческой улыбки, которую она когда-то спасла ценой собственного здоровья, Миранда была готова вынести что угодно. Абсолютно всё.

Глава 2

Учебный процесс в медицинском институте раскрылся перед Мирандой как мир болезненных контрастов, где глубокое, почти медитативное погружение в суть вещей соседствовало с оглушающей поверхностностью человеческих отношений. Это было похоже на попытку пить чистую воду из грязного стакана — каждый глоток науки сопровождался привкусом чужой фальши.

Её одногруппники, по мере знакомства, оказались действительно разносторонними личностями, если рассматривать их внешнюю, отполированную оболочку. У каждого был свой набор хобби: кто-то профессионально занимался музыкой, играя по ночам в полуподвальных клубах; кто-то увлекался экстремальным спортом, рискуя шеей на горных склонах; кто-то писал стихи, которые никогда никому не показывал. У каждого клубились сложные, запутанные отношения с семьёй или партнёрами, полные недоговорённостей и старых обид. И у каждого, на словах, имелся возвышенный стимул к учебе: «спасать жизни», «быть как дед-хирург», «добиться успеха, чтобы мама гордилась».

Но Миранда слышала правду. И она была куда прозаичнее.

«Спасать жизни? Да я просто хочу, чтобы батя наконец заткнулся и перестал называть меня неудачником».

«Стать как дед? Он умер от рака, потому что врачи просрали диагноз. Я им всем докажу. Все они — бездари».

«Успех… да пофиг на успех. Просто в медицине много бабок, если знать, где урвать».

Постепенно, вынужденно, как человек, строящий плот посреди океана, Миранда завела вокруг себя некое подобие комфортного круга общения. Это были люди, чей ментальный «шум» был чуть менее агрессивным, чьи мысли несли хоть крупицы искреннего интереса к науке, а не только к социальным играм. С ними можно было обсуждать задачи, делить булку в столовой, даже вместе готовиться к семинарам. Но довериться им полностью? Это было невозможно. Потому что она постоянно существовала в жуткой двойственности: они говорили одно, а она слышала — знала — совершенно другое.

— Миранда, привет! Как дела с латынью? — улыбнулась кудрявая Ирина, подсаживаясь за стол в столовой. Её глаза светились доброжелательностью, голос был мягким и располагающим.

— Сносно, — ответила Миранда, откусывая булку. А в ушах уже звенело: «Только бы она не попросила помочь. У меня самой голова пухнет от этих склонений. Хотя… может, она тупее меня, тогда я буду выглядеть умнее на фоне неё».

И так было со всеми подряд. Комплименты, за которыми скрывалась зависть. Согласие, подпитанное страхом конфликта. Обещания помочь, за которыми маячила лень или холодный расчёт. Эта пропасть между произнесённым и пронесённым в уме стала для Миранды основным ландшафтом общения. Она жила в мире, где каждый разговор был двойным дном, где каждое слово требовало расшифровки.

Она начала вести особую тетрадь. Внешне — обычные конспекты по анатомии, исписанные мелким, аккуратным почерком. Но на полях, особым, только ей понятным шифром, она делала пометки. Не о болезнях и симптомах, а о людях. «Л. — льстит для выгоды, боится одиночества. Разорвать контакт, если попросит взаймы». «С. — агрессия маскирует неуверенность в знаниях. Держаться на расстоянии, может подставить на экзамене». «К. — альтруизм искренен на 70%, 30% — желание выглядеть лучше в глазах куратора. Можно доверять частично». Она оценивала не диагнозы, а характеры, составляя безжалостную карту надежности, лицемерия и истинных мотивов. Эта тетрадь была её щитом и компасом в мире двусмысленностей. Внутренний титульный лист гласил: «Карта лжи».

Что касалось самой учёбы, то и здесь царил разлад. Профильные предметы — основы анатомии, введение в гистологию, латинский язык — захватывали её полностью. Здесь была логика, структура, ясная цель. Каждая кость, каждый термин были кирпичиком в здании её будущего спасения. Она погружалась в них с жадностью утопающего, находя в сложных схемах и заумной номенклатуре долгожданное убежище от хаоса мыслей. Когда пальцы касались холодного пластика муляжей, когда она произносила вслух названия мышц и нервов, мир вокруг затихал. Чужие мысли отступали, становясь лишь далёким, неважным гулом.

— Невероятно, как ты это запоминаешь, — восхищённо прошептал однажды Вова, парень с вечно растрёпанными волосами и добрыми глазами. Он искренне мучился с латынью, и его мысли были, как открытая книга: «Мне никогда не выучить это. Почему она такая быстрая? Может, спросить, как она это делает? Нет, неудобно. Она подумает, что я тупой».

— Просто повторяю, как мантру, — улыбнулась Миранда. — Попробуй ритмизировать. Не «musculus deltoideus», а «му-ску-лус дель-то-и-де-ус». Как стихотворение.

Вова посмотрел на неё с такой благодарностью, что у Миранды на секунду кольнуло в груди. Он был одним из немногих, чья ментальная волна была тёплой, почти невесомой. Почти.

Но параллельно существовал другой, враждебный учебный мир. Общеобразовательные предметы, которые втиснули в расписание первого курса: физика, химия в её самом теоретическом аспекте, социология, экономика, философия. И проходили эти пары, что было особой иронией, не в уютных аудиториях медицинского корпуса с их привычным запахом антисептика, а в мрачноватом, чужом юридическом корпусе. Каменные стены, пахнущие старыми книгами, пылью и формальдегидом, казались ей символичными. Эти дисциплины требовали не заучивания, а обсуждения, дискуссий, умения слышать и формулировать. А это было для Миранды пыткой.

Проблемы с общением, тянущиеся ещё со школы, здесь вышли на новый, изощрённый уровень. Как можно участвовать в семинаре по философии о природе сознания, когда ты буквально слышишь, как сокурсник, горячо спорящий о Канте, на самом деле думает о вчерашней вечеринке? Как концентрироваться на законах термодинамики, когда от студента рядом волнами исходит паническая мысль о несделанном долге?

— Да вы послушайте, — вещал с трибуны кудрявый Игорь, размахивая руками. — Субъективный идеализм Беркли утверждает, что существовать — значит быть воспринимаемым! Это революция в мышлении!

«Боже, я выгляжу идиотом? Они смотрят на меня? Почему препод так странно хмыкнул? Надо быстрее закончить и сесть. Чёрт, я не такую цитату привёл, кажется…» — его мысли метались, как испуганные птицы.

Эти предметы, лишённые для неё спасительной конкретики медицины, превращались в какофонию, где голос преподавателя тонул в гуле сотен посторонних, не относящихся к делу внутренних монологов. У неё начинала раскалываться голова уже через двадцать минут после начала пары. Приходилось сжимать ручку так, что костяшки белели, и смотреть в одну точку, отсекая всё лишнее.

***

Юридический корпус. Аудитория 307. Третий этаж, длинный коридор с высокими окнами, выходящими на серую стену соседнего здания — безликий бетонный монолит, который, казалось, нарочно поставили здесь, чтобы лишить студентов последней надежды на солнечный свет. Внутри пахло старым деревом, мелом, вековой пылью и чужими проблемами — этот запах въедался в одежду, оставался на коже, напоминая о себе даже после пар. Именно здесь проходили пары по медицинскому праву — предмету, который, по идее, должен был быть близок будущим врачам, но на деле казался Миранде абсурдной, навязанной обязаловкой. Бюрократией, прикрытой красивыми словами.

Сегодняшняя тема звучала зловеще: «Правовые аспекты недобровольной госпитализации и принудительного лечения». Профессор Аркадий Семёнович, сухой, как гербарий, мужчина с вечно недовольным лицом и тонкими, бледными губами, буравил аудиторию ледяным взглядом. Он был из тех преподавателей, кто считал, что студенты обязаны знать всё ещё до того, как он откроет рот. Каждое его движение было выверенным: он поправлял очки кончиками пальцев, словно боялся испачкать стекла, перелистывал страницы журнала с брезгливым видом, будто прикасался к чему-то неприятному.

— Итак, — начал он, и его голос, скрипучий и монотонный, разнесся по аудитории, заставляя самых сонных вздрогнуть. — Мы переходим к одному из самых сложных и этически неоднозначных разделов. Недобровольная госпитализация. Кто может мне сказать, на каких основаниях закон позволяет нарушить волю пациента?

В аудитории повисла напряженная тишина. Студенты, которые ещё мгновение назад перешептывались и переписывались в телефонах, вдруг резко уставились в конспекты, делая вид, что поглощены изучением материала с невероятной интенсивностью. Миранда почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она знала этот взгляд профессора — он выбирал жертву.

— Миранда, — его голос резанул тишину, как скальпель, оставляя за собой ледяной след. — В каких случаях закон позволяет нарушить волю пациента и провести госпитализацию без его согласия?

Она замерла. Цифры, статьи, формулировки законов плясали перед глазами бессмысленным набором символов — они рассыпались, как карточный домик, стоило ей только попытаться ухватить их. Она знала, что где-то в учебнике это было написано. Она даже видела эту страницу мысленным взором, помнила шрифт, расположение абзацев, даже помарку на полях, сделанную ручкой. Но слова отказывались собираться в предложения. Они вязли в горле, как сухой песок.

— Э-э… при угрозе жизни… и если пациент не может… — начала она, чувствуя, как жар стыда поднимается от шеи к щекам, заливая лицо багровым румянцем. Ладони вспотели, ручка в пальцах стала скользкой.

— Не может что? — перебил профессор, и его бровь поползла вверх — медленно, издевательски. — Конкретнее, Миранда. Статья. Пункт. Условия. Я жду не общих фраз, а точных формулировок. Или вы думаете, что в суде будете говорить «э-э» и «ну, как бы»?

Вокруг зашушукались. Кто-то тихо хихикнул, кто-то сочувственно вздохнул, но большинство просто наблюдали с холодным любопытством — как зрители на арене, ожидающие финального удара. В её голову ворвался рой чужих мыслей, острых, как осколки стекла:

«Боже, какая дура. Она же даже этого не знает. И ведь на бюджете, наверное, учится…» — это от блондинки с первого ряда, которая сама едва натягивала тройку, но любила унижать других.

«Ну, хоть не я опозорился сегодня. Повезло, что профессор её вызвал, а не меня» — облегчённый вздох парня слева, который до этого дрожал от страха.

«Надо запомнить: она слабое звено. Пригодится. Если что, можно будет подставить на экзамене — отвлечёт внимание» — холодная, расчётливая мысль откуда-то из задних рядов. Миранда даже не обернулась, чтобы узнать, кто это. Она и так знала — таких людей в этой группе было большинство.

— Я жду, Миранда, — голос профессора стал ещё холоднее. — Время идёт. Аудитория не обязана ждать, пока вы соберётесь с мыслями.

Она открыла рот, чтобы сказать хоть что-то, хоть одну статью, хоть одно слово, которое могло бы её спасти, но горло перехватило. Она чувствовала себя так, будто стоит на сцене перед тысячами зрителей, а текст пьесы вылетел из головы начисто. Пальцы дрожали, в висках пульсировала кровь.

— Статья 32, пункт 4, — вдруг раздался голос откуда-то слева. Низкий, спокойный, уверенный — как якорь, брошенный в бушующее море. — При угрозе жизни пациента, если его состояние не позволяет выразить волю, или если психическое расстройство делает его неспособным адекватно оценивать ситуацию. Также при эпидемиях и чрезвычайных ситуациях. Согласно приказу Минздрава 566н, перечень показаний утверждён дополнительно.

Миранда повернула голову. За третьей партой, у самого окна, сидел парень, которого она раньше не замечала. Точнее, она видела его краем глаза, но он был из тех, кто умеет оставаться в тени, растворяться в фоне. Тёмные, чуть вьющиеся волосы, высокие скулы, глаза цвета холодного ореха — в них не было ни насмешки, ни жалости. Он смотрел прямо на неё, и в его взгляде читалось что-то странное: смесь спокойного равнодушия и едва заметного интереса. На его губах играла лёгкая, почти неуловимая улыбка — не издёвка, скорее любопытство.

Профессор Аркадий Семёнович удивлённо хмыкнул, поправил очки и на мгновение задержал взгляд на парне:

— Хм. Правильно. Совершенно верно. Статья 32, пункт 4. Вы, молодой человек, подготовились. Как вас зовут?

— Глеб Воронцов, — ответил тот ровным тоном, не повышая голоса, но в тишине аудитории его слова прозвучали отчётливо, как удар камертона.

— Отлично, Воронцов. Вижу, кто-то читал не только конспекты, но и первоисточники. Садитесь, Миранда. И запомните: на экзамене подсказок не будет.

Миранда опустилась на стул, чувствуя, как дрожат пальцы, как сердце колотится где-то в горле. Она не знала, что её спасло больше: то, что Глеб ответил за неё, или то, что когда он говорил, она не услышала в его голове ничего. Абсолютную, оглушающую, неестественную тишину.

За весь день она впервые столкнулась с человеком, чей внутренний голос молчал. Это было пугающе. И одновременно — до дрожи, до мурашек по позвоночнику — интригующе.

— Мне будет чрезвычайно интересно, — произнес преподаватель, ставя галочку в журнале напротив её фамилии. Он сделал это демонстративно медленно, как будто подчёркивая, что отметка была скорее актом милосердия, чем признанием заслуг. — Как же вы сдадите у меня экзамен, если даже базовые понятия не укладываются в голове? Готовьтесь. Или готовьтесь к пересдаче. Время до сессии летит быстрее, чем вы думаете.

Взрыв сдержанного смеха и шепота за спиной обжёг её сильнее любого упрека. Кто-то фыркнул, кто-то тихо перешёптывался, не скрывая насмешливых взглядов. Миранда не оборачивалась. Она слышала. Поток мыслей обрушился на неё, как град, как ледяные иглы, впивающиеся в кожу:

«Ну и тугодум… Как таких вообще берут в медицинский? Видно, по блату прошла…»

«Бедняга, сейчас расплачется. Хотя… может, она просто притворяется такой тупой, чтобы к ней снисходительнее относились? Хитрый ход…»

«Надо будет Воронцову сказать спасибо, что выручил. Хотя зачем ему это? Они знакомы, что ли?»

«Интересно, у неё есть парень? Такая забитая — наверное, нет. Может, подкатить? Но бесполезно, она же овощ…»

Это был не просто шум. Это был хор презрения, усугубляющий её собственный провал. Голоса переплетались, накладывались друг на друга, создавая какофонию, от которой у неё начинала раскалываться голова. Она зажмурилась на секунду, пытаясь отгородиться, возвести стену между собой и этим враждебным хором.

— А вы, Миранда, — не унимался профессор, видимо, решив добить её окончательно. — Какие выводы вы сделали из этой ситуации? — он скрестил руки на груди и выжидающе уставился на неё.

Она подняла глаза. В аудитории воцарилась звенящая тишина. Все ждали. Ждали, что она сейчас сорвётся, расплачется или просто промолчит, подтвердив их низкое мнение о ней.

Но в этот момент, в этой какофонии поверхностных суждений, как тонкий луч света в мутной воде, всплыла одна мысль. Она шла от заучки, сидевшего через парту, молодого человека с вечно всклокоченными волосами и очками с толстыми линзами. Его внутренний голос был лишён эмоций — лишь сухая констатация фактов, алгоритмов, цитат. Он не злорадствовал, не сочувствовал, он просто думал:

«Неужели так трудно выучить эту главу? В ней всего лишь девятнадцать страниц основного учебника и шесть дополнительных статей. Легкотня. Оптимальное время для освоения материала — четыре часа и тридцать шесть минут, включая повторение. Нужно лишь знать, что именно цитировать… а вот, кстати, в приказе 566н есть прямое указание на…»

И мысли хлынули потоком — чёткие, структурированные, как компьютерная программа. Миранда не знала, откуда взялся этот импульс. Может быть, отчаяние разорвало последнюю преграду, может быть, её дар впервые сработал не как проклятие, а как орудие, но она вдруг увидела текст статьи так же ясно, как если бы держала его перед глазами.

И, поддавшись этому импульсу, почти не осознавая, что делает, Миранда открыла рот. Её голос прозвучал глухо, неуверенно в начале, но с каждым словом становился твёрже:

— Психиатрическая помощь оказывается при добровольном обращении лица… или с его письменного согласия, а также с согласия его законных представителей… за исключением случаев, когда к данному лицу будут применены принудительные меры медицинского характера по основаниям, предусмотренным законом… — она сглотнула, чувствуя, как в горле пересохло. — В соответствии с приказом Минздрава 566н от 2021 года, недобровольная госпитализация допускается при наличии психического расстройства, которое делает лицо опасным для себя или окружающих, либо если без лечения его психическое состояние ухудшится до критического уровня. А также в случаях особо опасных инфекций и при чрезвычайных ситуациях, когда пациент не может дать согласие по объективным причинам.

В аудитории повисла абсолютная тишина. Такая глубокая, что стало слышно, как за окном шуршит ветер, гоняя сухие листья по бетонной стене. Кто-то перестал дышать, кто-то замер с открытым ртом. Профессор медленно опустил журнал и уставился на неё с выражением, в котором смешались удивление, недоверие и даже лёгкий испуг, будто он увидел привидение.

— Понятия не имею, как вы вспомнили такое, — произнес он наконец, изучающе глядя на неё поверх очков. Его голос потерял прежнюю ледяную твёрдость, в нём появилась осторожная нотка. — Вроде бы вы никуда не подглядывали, шпаргалок у вас нет… Интересно.

Он замолчал, и в тишине снова зашушукались, но теперь это было иное перешёптывание — смесь удивления и недоумения.

«Откуда она это взяла? Только что ничего не знала, а тут — как по учебнику…»

«Может, она просто прикалывалась? Играла дурочку?»

«Запомнить: Миранда — непредсказуемая. Держаться от неё подальше».

— Ладно, — произнёс профессор, возвращая себе невозмутимый вид, хотя в голосе всё ещё чувствовалась лёгкая растерянность. — На следующей неделе я жду от вас полноценный доклад по теме недобровольной госпитализации. С разбором конкретных клинических случаев из практики. Без сюрпризов, без импровизации. Готовьтесь. А вы, Воронцов, после пары задержитесь.

Глеб коротко кивнул, не выражая ни удивления, ни беспокойства. Его лицо оставалось бесстрастным, как у статуи. Прозвенел звонок — пронзительный, резкий, режущий по ушам, — словно освобождая Миранду из западни. Она схватила сумку и выскочила в коридор, не видя ничего перед собой. Кровь стучала в ушах, ладони тряслись, в груди клокотало странное, почти болезненное возбуждение.

Позади снова покатился волной смех, уже откровеннее, с издевкой. Кто-то сказал, нарочито громко, чтобы она услышала:

— Ну что, вызубрила одно предложение, повезло просто.

Другой голос, визгливый и противный, подхватил:

— Да она просто повторила то, что Воронцов сказал. Паразитка.

Она вылетела из аудитории, даже не взглянув на ухмыляющиеся лица сокурсников. Дверь за ней захлопнулась с глухим, приглушённым стуком, отсекая презрительный шепот, смешки и тот липкий, унизительный стыд, который всё ещё горел на щеках. Она шла быстро, почти бежала, не разбирая дороги, слепо огибая редкие фигуры в коридоре.

Ноги сами несли её вперёд, к лестнице, к выходу — туда, где было меньше людей, где можно было перевести дыхание. Но тело двигалось на автомате, пока мысли метались в голове, как обезумевшие птицы в тесной клетке.

«Что я сделала? — пронеслось в сознании, и она ощутила, как внутри всё сжимается от острого, почти физического отвращения. — Я украла чужую мысль. Я просто взяла её, как будто имела на это право.

Она сжала зубы так сильно, что заныли челюсти. Ей хотелось остановиться, удариться головой о стену, вытрясти из себя этот грязный осадок. Но где-то в глубине души шевелилась другая мысль — тихая, настойчивая, почти сладкая:

«Я же использовала это во благо себе».

— Заткнись, — прошептала она сквозь зубы, обращаясь то ли к этому голосу внутри, то ли к миру в целом. Она остановилась посреди коридора и закрыла глаза, прижимая пальцы к вискам.

Она выпрямилась, расправила плечи, чувствуя, как в груди разливается странная, пугающая решимость. Это было похоже на то, как если бы она всю жизнь шла с завязанными глазами, а сейчас наконец сорвала повязку. Мир стал другим. Он всё ещё был шумным, всё ещё враждебным, но теперь она видела его истинное лицо.

И в этот момент, когда она уже почти успокоилась и сделала шаг в сторону лестницы, что-то произошло.

Она заметила его краем глаза. Из бокового коридора, того, что вёл в библиотеку, показался высокий силуэт. Парень. Широкоплечий, с тёмными волосами, с той особенной, лёгкой походкой, которую невозможно спутать ни с чем. Он шёл быстро, уверенно, чуть склонив голову набок, как будто разглядывал что-то на полу.

И Миранда замерла.

Сердце пропустило удар. Потом ударило снова — сильно, глухо, так, что в ушах зазвенело. Воздух вдруг стал горячим, тяжелым, как перед грозой. Она почувствовала, как кровь приливает к лицу, заливая щёки, шею, даже уши предательским алым жаром. Ладони мгновенно вспотели, в груди появилось то самое, знакомое до боли чувство — смесь страха и… и чего-то ещё. Чего-то такого, о чём она боялась даже думать.

Это был он. Сейчас, в этот короткий миг, когда он проходил мимо неё на расстоянии нескольких метров, она вдруг узнала его. Те самые очертания, тот самый тёмный силуэт, который преследовал её по ночам, который являлся в самых откровенных, самых постыдных её снах.

Широкие плечи, которые она чувствовала под ладонями в своих грёзах. Тёмные волосы, сквозь которые она пробиралась пальцами, когда он целовал её шею. Та самая, чуть развязная, уверенная походка хищника, который знает свою силу и не боится её демонстрировать. И этот взгляд — короткий, случайный, брошенный через плечо, когда он уже почти прошёл мимо. Он посмотрел на неё без всякого интереса, просто скользнул взглядом по случайной студентке, стоящей посреди коридора с раскрасневшимся лицом.