Ведьма на минималках

Злата Ионова

Ведьма на минималках

Глава 1

Глава 1 Сквозь шум чужих сердец

В полумраке незнакомой комнаты, где воздух всё еще хранил пыльный, сладковатый запах чужих жизней — въевшийся аромат старого дерева, давно выстиранного постельного белья и дешевого освежителя, которым пытались перебить сырость, — тело молодой женщины было сковано неестественным, тягучим сном. Сознание, уставшее от вчерашней суеты переездов, бесконечных коробок и подписанных маркером ящиков, провалилось в вязкую глубину.

И там, в этой глубине, её настигло оно. Не воспоминание. Не греза. Что-то среднее между ними — наваждение, сотканное из плоти и тьмы.

Она лежала на чём-то мягком, бесконечно податливом, что дышало под ней, как живое существо. Простыни, шелковистые и прохладные, скользили по разгорячённой коже, обнажая плечи, изгиб спины, линию бёдер. Воздух вокруг был густым, тяжелым от чужого присутствия — он заполнял пространство, окутывал её, проникал в каждую пору. Запах. Терпкий, древесный, с горьковатой ноткой мускуса и морской соли — мужской запах, который ударял в голову сильнее любого вина, заставляя кровь быстрее бежать по венам.

Она не видела его лица. Света не было — только серые, колышущиеся тени, которые складывались в очертания широких плеч, мощной груди, жестких линий челюсти. Силуэт. Только силуэт, вырезанный из мрака, но каждая его линия кричала о силе, о сдержанной, опасной грации хищника, застывшего перед прыжком. Он возвышался над ней, нависал, и даже в этой неподвижности чувствовалась энергия — текучая, горячая, готовая сорваться с цепи.

Его руки. Она чувствовала их, хотя они почти не касались её. Пальцы — длинные, с твердыми подушечками — скользили в миллиметре от её кожи, оставляя за собой дорожки мурашек, электрического тока, который пробегал по позвоночнику и собирался где-то внизу живота тугой, пульсирующей спиралью. Он не торопился. В его медлительности была своя жестокость, своя сладость. Каждое движение — чуть заметное, почти неуловимое — заставляло её выгибаться навстречу, искать контакта, сходить с ума от этой намеренной, дразнящей близости.

А потом — прикосновение. Ладонь легла на её талию, широко, уверенно, полностью охватывая изгиб тела. Пальцы впились в кожу — не больно, но ощутимо, собственнически, будто ставя метку, заявляя права. Жар от его ладони разливался волной, поднимался выше, к груди, к шее, к самому горлу, перехватывая дыхание. Она слышала его — тихий, низкий, рокочущий звук, похожий на довольный рык, который вибрировал где-то в глубине его грудной клетки и отдавался в её костях.

Его губы. Они нашли её шею — начало у основания, где билась бешеная жилка, и медленно, с ленивой, порочной тщательностью двинулись вверх. Горячие, сухие, чуть шершавые, они оставляли за собой мокрый, обжигающий след, который тут же холодел на воздухе, создавая мучительный контраст. Она запрокинула голову, открываясь ему, и в этом жесте было полное, безоговорочное подчинение, которое она никогда бы не позволила себе наяву. Её пальцы вцепились в его плечи — под пальцами вздымались стальные мышцы, твердые, как скала, но живые, сокращающиеся от каждого её прикосновения.

Его дыхание сбилось. Стало тяжелее, глубже. И она почувствовала, как его тело прижимается к ней — всё целиком, от груди до колен, — горячее, напряженное, готовое. И в этом безмолвном, отчаянном прижатии было обещание. Обещание чего-то такого, от чего у неё темнело в глазах и срывался голос в беззвучном крике.

— Скажи мне… — прошептал он. Голос — низкий, хриплый от желания, вибрирующий, как струна, — коснулся её уха, и от этого звука внутри неё всё сжалось в тугой, болезненный узел. — Скажи… чего ты хочешь…

Но она не могла говорить. Она могла только чувствовать. Только изгибаться в его руках, таять, растворяться в этом всепоглощающем, запретном огне, который грозил спалить её дотла.

Его пальцы скользнули по её спине, ниже, туда, где шелк простыни уже не скрывал ничего. Кожа горела под его прикосновениями. Каждый сантиметр её тела превращался в нерв, в открытый провод, по которому бил ток. Она слышала, как он дышит — часто, прерывисто, — как бьётся его сердце о её рёбра, мощное, яростное, синхронное с её собственным.

А затем — поцелуй. Не тот, что был раньше, в другом сне, не прощальный. Этот был другим. Глубоким, властным, голодным. Он брал, он требовал, он высасывал из неё воздух и взамен вливал что-то новое — пламя, которое разгоралось в каждой клетке. Его язык коснулся её губ, и мир взорвался фейерверком искр за закрытыми веками.

Она тонула. Задыхалась. И не хотела всплывать.

Мысли, вырвавшись из-под контроля разума, метались в беспокойном сне стремительной, темной рекой, унося с собой осколки невысказанных слов и нестертых впечатлений. Разум, который наяву, днем, умел возводить вокруг этого воспоминания глухие стены из быта и рутины, во сне оказывался абсолютно бессилен. Подсознание — верный, безжалостный архивариус — вновь и вновь прокручивало этот украденный момент, стирая грань между прошлым и вымыслом, между тем, что было, и тем, чего ей отчаянно хотелось.

«Почему ты ушел?» — пронеслось в глубине сна, когда тяжелая пелена желания начала рассеиваться, оставляя после себя лишь звенящую пустоту и мокрые от пота простыни. — «Я же чувствовала… Ты же хотел сказать… Ты же хотел остаться…»

Из глубин души, сдавленной тоской, многолетним недоумением и внезапной, острой, как нож, физической жаждой, вырвался беззвучный крик, который на физическом плане материализовался в резком, обрывистом вздохе, похожем на всхлип утопающего. Внезапная, судорожная напряженность прошла по каждому мускулу, от пальцев ног до макушки. Её тело выгнулось на постели, пальцы вцепились в простыню, сминая её в комок.

Она проснулась. Не плавно, не постепенно, а будто сорвавшись с края пропасти, с диким стуком сердца, готовым вырваться из грудной клетки, с влажным жаром между бёдер и дрожью в коленях, которая никак не хотела униматься.

Тишина съемной квартиры, прерываемая лишь далеким, ровным гулом ночного города, обрушилась на нее тяжелым одеялом — холодная, безразличная, пустая. Слишком пустая после того огня, который только что пылал в её венах.

Глаза, широко раскрытые, бесцельно блуждали по потолку, где причудливые, колеблющиеся тени от уличного фонаря рисовали на побеленной поверхности неузнаваемые, дрожащие узоры. Тело всё ещё помнило. Плечи хранили тяжесть его ладоней, шея — жар его губ, а губы — вкус, которого никогда не существовало в реальности, но который казался таким реальным, что она почти чувствовала его на языке.

В груди тяжелым, ледяным камнем лежала знакомая, приторная горечь. Но теперь к ней примешивалось что-то ещё. Стыд? Или, наоборот, тоска по тому, чего она лишилась, даже не имея никогда?

— Опять этот сон, — пронеслось в сознании с щемящей, тупой досадой, от которой хотелось завыть в подушку. — До какой же степени он мне надоел? И при чём здесь это?.. Почему я вижу его таким? Почему этот силуэт — настолько… настолько…

Она не договорила. Не могла подобрать слово, которое не обожгло бы её ещё сильнее.

Тело под простыней всё ещё дрожало мелкой, противной дрожью. Пальцы, сжимавшие ткань, медленно разжались. Она перевернулась на бок, подтянула колени к груди и зажмурилась, пытаясь стереть из памяти тот тёмный, мускулистый, дьявольски притягательный силуэт.

Но он никуда не уходил. Он вплавился в подкорку. И Миранда знала — теперь он будет преследовать её не только по ночам, но и днём, в самые неподходящие моменты, врываясь в мысли горячей, запретной волной.

С трудом оторвавшись от липкой, влажной от пота подушки, она провела дрожащей ладонью по лицу, по влажным вискам, как бы пытаясь стереть остатки липкого наваждения. Нужно было вставать. Новый день, практичный и требовательный, уже настойчиво стучался в двери, заливая комнату серым, безжалостным светом начинающегося утра.

Сегодняшний день знаменовал не просто начало нового календарного отрезка, но и старт совершенно иной жизни — первый день обучения в медицинском институте. Предстояло не только переступить порог аудиторий, пропитанных запахом антисептика, старой бумаги и векового формалина, но и совершить более сложное, пугающее путешествие — в царство новых социальных связей. Необходимость найти новых друзей, отстроить с нуля круг общения, вписаться в незнакомый коллектив висела над ней не просто скучной задачей, а тихой, леденящей душу необходимостью.

Возможно, в этом новом мире, среди лиц, озабоченных такими же высокими целями, в окружении учебников и анатомических атласов, наконец-то получится оставить в прошлом тот навязчивый призрак сна и того, кто в нем являлся. Она глубоко, судорожно вдохнула, собирая волю в кулак, и приподнялась на локте, чтобы встретить утро, полное тревожных ожиданий и хрупкой, как зимний лед, надежды.

***

Этот переезд в столицу, в хаос чужих, безликих улиц и отчужденных, одинаковых высоток, был не просто сменой декораций для учебы. Это было стратегическое отступление, тщательно, с мучительной болью спланированная операция по спасению. Родители, годами наблюдавшие за тихим, незаметным для посторонних глаз отчаянием дочери, наконец нашли единственно возможное решение: небольшая, но отдельная квартира на окраине, оплаченная их не самой толстой, но решительной, почти героической жертвой. Общежитие, с его неизбежной скученностью, картонными стенами и постоянным, неумолкающим круговоротом десятков жизней на квадратный метр, было для Миранды смертельным приговором. Они знали: их дочь, с её хрупкой, невидимой для постороннего глаза аномалией, скорее сойдёт с ума в тех шумных, прокуренных стенах, чем когда-либо добьётся заветного диплома.

Особенность. Какое мягкое, почти невинное слово для того, что было скорее жестоким проклятием, нежели даром. Долгие, мучительные годы она страдала от этой способности — слышать чужие мысли. Сначала это были лишь обрывки, смутный, далекий гул на задворках сознания, похожий на радиошум в грозу. Она росла, наивно полагая, что все именно так и воспринимают мир — этот постоянный фоновый шум, — пока внезапно не осознала чудовищную правду: её разум — не крепость, а проницаемая, рваная мембрана, через которую беспрепятственно сочится внутренний мир каждого встречного.

А последний год стал настоящим, беспросветным адом. Дар, словно мутировавший вирус, внезапно развился, вышел из-под всякого контроля. Теперь она слышала не просто отдельные громкие фразы или яркие, бьющие в глаза эмоции. Она слышала всё подряд. Беспрерывный, неумолкаемый водопад, низвергающийся в её черепную коробку. Беспорядочный, хаотичный рой чужих забот, пошлых фантазий, сиюминутных раздражений, мелочных расчетов, спрятанных глубоко в подкорке страхов. Это был не диалог, а чудовищная какофония сотен невидимых радиопередатчиков, вещающих одновременно, перебивая друг друга, прямо в её мозг. Уличная толпа превращалась в изощренную пытку, учебный класс — в кошмарный сон наяву, а любое общественное место — в звуковую камеру, от которой не было спасения.

Именно поэтому общежитие представлялось ей не комнатой с койкой и тумбочкой, а эпицентром ментального бедствия. Любая комната была бы проходным двором не только для живых людей, но и для их неотфильтрованных, сырых, кипящих внутренних монологов. Мысли соседей за тонкой стеной, их ночные размышления, ссоры, любовные утехи, скучные зубрёжки перед экзаменами — всё это обрушилось бы на неё безжалостным, ледяным шквалом, проникая сквозь бетон и гипсокартон с пугающей, неестественной ясностью. А отдыхать, хотя бы в священные, тихие ночные часы, когда внешний мир затихал, ей было необходимо как воздух. Её собственный разум, измождённый постоянной, изнурительной обороной, требовал хоть крохи абсолютной тишины, гробовой, полной пустоты, где можно было бы, наконец, услышать лишь биение собственного сердца и шелест собственных, а не чужих, мыслей.

Эта маленькая, сыроватая квартирка с её спасительной тишиной и вынужденным одиночеством была не роскошью и не капризом. Это был жизненно важный барьер, скафандр, в котором она могла просто существовать. Здесь, в этих четырех стенах, можно было на время ослабить постоянное, изматывающее до дрожи напряжение экранирования. Можно было позволить себе роскошь быть просто девушкой — которая боится первого дня в институте, которая мучается от навязчивых снов и которой жутко, до тошноты одиноко. А не живым, искалеченным приёмником всего мысленного хаоса человечества. Это был её последний рубеж обороны перед тем, как выйти в большой мир, который для неё всегда будет самым шумным, самым грязным местом на земле.

***

Она встала, с трудом заставив онемевшие ноги слушаться, и направилась в крошечную ванную. Ледяная вода, ударившая в лицо, помогла немного прийти в себя, но мысли всё равно путались, цепляясь за воспоминания. Рука, держащая стакан, дрогнула, и Миранда застыла, глядя на своё бледное, осунувшееся отражение в мутном зеркале. И в этот момент, как пробка, вылетевшая из бутылки, в сознании всплыло другое, давно похороненное воспоминание. Оно было ярким, болезненным, почти физически ощутимым.

Солнце стояло в зените, заливая пожухлую траву на берегу старого пруда горячим, слепящим светом. Стоял густой, липкий запах тины, водорослей и нагретой земли. Миранда, тогда еще просто Мира, играла в одиночестве у самой воды, пуская по гладкой, как зеркало, поверхности плоские камешки. От скуки и жары голова шла кругом.

Она обернулась и увидела его. Мальчика лет четырнадцати. Он сидел на облупившемся деревянном пирсе, свесив босые ноги к воде, и неподвижно смотрел в темную, маслянистую гладь. Его поза была странно взрослой, неестественно прямой — как у статуи, которую вот-вот сбросят в воду.

А потом она почувствовала. Это было не просто мысль — это было цунами, физический удар, от которого у неё перехватило дыхание. Его боль была не просто эмоцией, она была материальной, плотной, как горячий асфальт. Она заполнила собой всё пространство вокруг, вытесняя воздух. Боль накатывала волнами, черными, маслянистыми, заставляя девочку пошатнуться и вцепиться в ствол старой ивы. Она задыхалась. Прямо сейчас, здесь, в этом идиллическом пейзаже, она тонула в чужом отчаянии. Оно было густым, липким, почти осязаемым — и оно звучало в её голове как бесконечный, зацикленный рефрен.

«…смотреть в воду… как глубоко? Мама умерла. Мама… мама… мамы больше нет. Она ушла. Насовсем. Зачем мне теперь жить? Зачем? Может, если шагнуть… просто шагнуть… и всё. И не будет этой боли…»

Эти слова бились о черепную коробку Миры, многократно усиленные, искаженные эхом ужаса. Она видела, как мальчик слегка наклонился вперед, его пальцы сжали край доски.

Мира, сама не понимая, что делает, двинулась к нему. Её ноги не слушались, коленки дрожали, в ушах стоял звон от перенапряжения. Она подошла и молча села рядом, на краешек пирса, так близко, что почти касалась его плеча. Она ничего не сказала. Она просто сидела и смотрела туда же, куда и он, в темную, бездонную воду.

Мальчик вздрогнул, услышав скрип досок, и повернул к ней голову. В его глазах — покрасневших, опухших, но сухих — было такое одиночество, что сердце сжалось до размера горошины. Он ничего не спросил, даже не удивился. Он был слишком опустошен для этого.

И тогда, повинуясь какому-то дикому, первобытному инстинкту, который она не могла объяснить, Миранда сделала то, чего не делала никогда прежде. Она перестала защищаться. Она открылась.

Собрав в кулак всю свою детскую волю, она представила, что внутри неё находится теплый, золотой свет. Свет, который может прогнать холод. Свет, который может заполнить пустоту. Она не знала, как это работает, она просто *хотела* этого изо всех сил. Она направила этот свет — часть самой себя, своей жизненной силы, своего тепла — в мальчика. Прямо в ту зияющую, холодную дыру, которая образовалась у него в груди после смерти матери.

Это было похоже на то, как если бы она отдала ему часть своего дыхания. Мальчик замер. Сначала его мысли стали мутными, как статичное радио. Затем — тише. Гул отчаяния начал стихать, словно кто-то медленно убавлял громкость на самом мощном динамике в мире. Он моргнул, и в его глазах, впервые за всё это время, мелькнуло что-то живое. Он посмотрел на неё — не как на пустое место, а как на человека. Его губы дрогнули. Из уголка глаза скатилась крупная, одинокая слеза, но в ней уже не было той ледяной безысходности.Он улыбнулся. Сквозь слезы, с мокрым лицом и дрожащими губами, но улыбнулся. Светлой, благодарной улыбкой, которая озарила его осунувшееся лицо и на мгновение сделала его просто мальчишкой.

— Спасибо… — одними губами прошептал он. — Я не знаю, как ты… но мне стало легче. Правда.

Мира не могла ответить. Она чувствовала, как силы покидают её, утекая сквозь пальцы, как вода сквозь решето. Ей хотелось улыбнуться в ответ, но лицо онемело. Она просто кивнула и медленно, словно слепая, поднялась. Мальчик что-то спросил у неё вслед, но она уже не слышала.

***

Миранда очнулась от воспоминания в тот же миг, когда холодные капли воды с её пальцев упали на раковину. Тело покрылось липким, холодным потом, а в висках уже зарождалась привычная, пульсирующая боль — предвестник расплаты.

Она тогда еле доползла до дома. Уже вечером её начало выворачивать наизнанку, голова раскалывалась так, будто в ней взрывались гранаты. Температура подскочила до сорока. Три дня она провалялась в бреду, не вставая с постели, глотая таблетки, которые давали перепуганные родители. Они думали, что она подхватила какой-то желудочный вирус или отравилась несвежим йогуртом.

Она не стала их разубеждать. Как и не сказала им о том, что впервые осознанно применила свой дар. Что заплатила за это чужое спасение своим здоровьем, как дорогой, но справедливой монетой.

Она не знала, кто был тот мальчик. Ни имени, ни адреса. Только лицо, искаженное болью, и его последняя улыбка. Она спасла его тогда. Спасла ценой трех дней жизни, выпавших из её собственной биографии. Но она никогда не жалела об этом.

Именно это воспоминание — холодный, острый осколок — и придало ей сил сейчас, стоя перед зеркалом в чужой квартире в первый день новой жизни. Она поняла, что её дар — это не только проклятие, не только шум и боль. Это ещё и страшная сила, за которую нужно платить, но которая может творить чудеса.

***

Первая учебная группа в медицинском институте предстала перед Мирандой не собранием будущих светил науки, а живым, пульсирующим, кипящим клубком человеческих амбиций, страхов и тонких социальных маневров. Это был пестрый, крикливый калейдоскоп личностей, каждая из которых, едва переступив порог, уже заняла свою оборонительную позицию и начала этот сложный, незримый танец взаимной оценки.

В воздухе витало напряжение первого впечатления — густое, почти осязаемое, как электричество перед грозой. Каждый взгляд был сканирующим лучом, рентгеном, просвечивающим насквозь; каждое слово — тщательно взвешенной пробной монетой, брошенной в воду, чтобы измерить глубину реакции собеседника.

Они присматривались друг к другу. Эти юноши и девушки в новой, еще пахнущей магазином и крахмалом форме. Присматривались с хитринкой, с холодком, с наигранным, почти актерским интересом. Решения — «что именно сказать этому парню с накачанными плечами», «как отреагировать на ту блондинку в дорогих туфлях» — принимались за доли секунды, на лету, подчиняясь незримым, интуитивным алгоритмам статуса и симпатии. Каждый старательно лепил образ: уверенного всезнайки, беззаботной души компании, скромной, застенчивой умницы или крутого парня с района. Улыбки были слишком яркими, неестественными; смех — слишком громким и резким; а паузы в разговорах — слишком выверенными и расчетливыми.

И за этим тщательно выстроенным фасадом, этим шумным, пестрым карнавалом масок, в Мирандину голову врывался настоящий потоп. Невысказанный. Мутный. Тревожный.

Мысли плыли по её сознанию, как мутная река во время паводка, обнажая самую суть, ту грязь и мелочность, которые люди так старательно прячут.

«Боже, какой у меня идиотский вид? Надо было не надевать эту юбку…»

«О, вон та компания у окна, они точно будут главными. Надо втереться к ним. Сказать что-то умное. Что? Я ничего не помню! Ну, хоть что-нибудь…»

«Этот тип с ушами на меня смотрит. Смотрит! Какой ужас, он же прыщавый… Что ему надо? Отвали…»

«Только бы не спросили про прошлогоднюю химию. Я даже названия реактивов не помню. Позор…»

«Черт, опять эти прыщи на лбу. Они же видят. Все видят. Зря я вчера ела эту шоколадку…»

Страх быть непринятым, отчаянное, почти животное желание понравиться, неуверенность, замаскированная под лихую браваду, — всё это билось в такт учащенным, испуганным сердцам, создавая в голове Миранды оглушительный ментальный гул, от которого закладывало уши. Они боялись. Боялись провала, позора, одиночества. Боялись, что их истинное «я» увидят за маской. И этот страх — острый, кислый, липкий — был куда правдивее их выверенных, тренированных улыбок.

Миранда поняла это почти мгновенно, как только переступила порог. Её собственный, привычный ужас от вторжения чужих мыслей на секунду отступил перед горькой, почти циничной иронией открытия. Она стояла в сторонке, у самого входа, молча, подобно скале посреди бурного, но мелочного потока. Первоначальный, наивный порыв подружиться, завести хоть кого-то, хоть одну родственную душу в этом новом, незнакомом мире, медленно угасал, натыкаясь на ледяную стену сурового понимания. Она видела контингент. И он был удручающе, до тошноты предсказуем.

Парни, эти полумальчишки во взрослых телах, вели себя хуже невоспитанных детей на ярмарке тщеславия. Их ментальное пространство было забито примитивными, животными схемами доминирования и поиска быстрых, дешевых удовольствий. Сквозь лихую браваду о «вчерашней тусовке» и «крутых тачках» прорывалась одна навязчивая, скучная идея:

«Надо бы напиться сегодня. Да, точно. Пока родители не видят и куратор не приперся с проверкой. Где тут ближайший алкомаркет?»

Будущие врачи, чьим инструментом должна была стать трезвая голова, твердая рука и ясный ум, думали исключительно о сиюминутных плотских удовольствиях.

Девчонки же были поглощены другим, не менее утомительным спектаклем. Их мысли вились вокруг оценок не медицинских предметов, а друг друга — сравнение внешности, одежды, макияжа. Они искали своё место в новой, жесткой иерархии, высчитывая потенциальных подруг и врагов. Они рассматривали парней не как будущих коллег, а как сюжеты для своих будущих любовных драм, как трофеи.

«Интересно, он заметил меня? А тот, брюнет, смотрел в мою сторону? Надо сделать вид, что я случайно уронила ручку…»

«Я убью его, если он посмотрит на меня так ещё раз».

Это была чёткая фраза, как удар хлыста. Миранда вздрогнула и оглянулась. Все лица казались невинными. Но кто-то из них носил маску намного лучше остальных.

Мысли крутились вокруг возможности отношений, вокруг желания «стать для кого-то важной», быть избранной, замеченной. Это была тихая, но отчаянная ловля взглядов, бесконечный анализ чужих улыбок, планирование «случайных» встреч в коридоре.

И в этом гуле тщеславия, детского страха и бушующих гормонов о будущей учёбе, о той самой медицине, ради которой они все здесь, по идее, собрались, не вспомнил никто. Ни одной внятной мысли о предстоящих лекциях, о сложнейших предметах — анатомии, гистологии, физиологии, — о том, что ждет их в холодной анатомичке, где пахнет формалином и смертью. Это осознание стало для Миранды последней каплей, переполнившей чашу её терпения. Вступать в эту игру, пытаться пробиться сквозь эти наглухо закрытые, зацементированные масками, но при этом оглушительно кричащие внутри личности, было не просто бессмысленно. Это было саморазрушительно. Это значило добровольно погрузиться в ад, которого она и так едва избегала.

Она отступила еще на шаг, прижавшись лопатками к холодной, кафельной стене коридора, и сделала свой выбор. Лучше промолчать. Лучше остаться в этой спасительной тишине одиночества, чем погрузиться в тот шумный, фальшивый, мысленно откровенный кошмар, который эти люди с гордостью называли «общением».

Она будет наблюдать. Слушать не только то, что они говорят вслух, но и то, о чем кричат их мысли, разрывая тишину. И искать — не здесь, не среди этих карнавальных масок с их дешевыми страстями и пустыми амбициями, — а может быть, позже, в тишине университетской библиотеки, среди пыльных фолиантов, или в сосредоточенной, почти медитативной серьезности лаборатории, того единственного человека, чьи мысли, возможно, будут молчать о ерунде и говорить о деле.

Так и стояла она, прижавшись спиной к прохладной плитке, островком молчания в бурлящем море фальши и первобытных инстинктов. Шум голосов и хаос мыслей сливались в единый оглушительный, давящий на виски гул, но в её душе, сквозь отвращение и разочарование, медленно, но верно кристаллизовалось холодное, твёрдое, как алмаз, решение.