Пепел ведьм

Она бросилась в воду, не снимая одежды и не выпуская сумки. Холодный поток сомкнулся над головой. Калиста нырнула глубже — река здесь была достаточно полноводной. На самом дне что-то слабо блеснуло. Она подплыла ближе и разглядела медальон. В мутной воде рассмотреть его толком было невозможно, поэтому девушка сжала находку в ладони и осторожно поднялась ближе к поверхности, стараясь не выдать себя всплеском. Воздуха в лёгких ещё хватало.

Охотники как нарочно спешились у мельницы и принялись тщательно её осматривать. К реке они не приблизились. Минуты тянулись тягуче. Наконец всадники снова взобрались в сёдла и двинулись обратно той же дорогой. Только когда конский топот окончательно затих, Калиста вынырнула. Воздух ворвался в лёгкие жгучим глотком. Она добралась до берега, рухнула на траву и долго лежала, глядя в небо, пока дыхание не выровнялось. В руке по-прежнему лежал медальон. Разжав пальцы, девушка рассмотрела его. Слегка потёртый, тускло-медного цвета, с едва различимыми буквами «К. Т.» и больше ничем. Юная ведьма закрыла глаза и крепко сжала кулаки.

— Чуть не попалась… — прошептала она, садясь. — Что им здесь понадобилось?

Вопрос растворился в воздухе. Калиста принялась прятать медальон в сумку, и тут же поняла, в каком состоянии находится. Вся одежда, включая смену, промокла насквозь; речная вода смешалась с дорожной пылью, превратив ткань в тяжёлую, липкую грязь.

— Вот же гадство…

Пришлось устроить привал за мельницей. На старом корявом деревце она развесила мокрые вещи, чтобы хоть немного их просушить, и только потом переодеться. Устала она, видимо, сильнее, чем думала: девушка и не заметила, как глаза сами собой закрылись и её унесло в дремоту.

На другом конце города служба уже подходила к концу. Последние прихожане прощались со служителями и верховными, голоса стихали, шаги растворялись в сумерках. Эдрик поднялся на второй этаж и встал у окна. Внизу простой люд расходился по домам. На душе всё ещё было неспокойно, но он убеждал себя, что это просто здоровье начинает подводить. Откинул эти мысли, закрыл глаза. Когда открыл — в отражении стекла увидел Микаэля. Правая рука. Тот подошёл тихо, словно призрак.

— Микаэль, ты хотел поговорить? — устало спросил Эдрик, не отрывая взгляда от отражения.

— Да. — Помощник остановился рядом, руки сложил за спиной. — На рынке один из служителей заметил девушку. По его словам, она скрывала метку.

— Ведьма? — Эдрик повернул голову. — Поймали?

— К сожалению, нет. — Микаэль опустил взгляд, белый локон упал на лоб. — Она растворилась в толпе. Но мы узнали, кто это. Служитель сумел её описать. У торговцев выяснили имя и куда направилась. — Он выпрямился и посмотрел прямо в глаза инквизитору. Лицо оставалось бесстрастным. — Охотники уже посланы. Пока ничего не нашли.

— Ты сказал — выяснили. Кто она?

— Калиста Розбери. Дочь художницы Элайзы и кузнеца Валерьяна Розбери.

Эдрик кивнул.

— Хорошо. Найдите их дом. Навестим. Сколько ей лет?

— Скоро исполнится восемнадцать.

— Тогда у нас есть веская причина зайти в гости.

Калиста очнулась резко, когда солнце уже почти село. Вещи высохли, даже те, что оставались на ней. Дальше идти не имело смысла: ночь могла оказаться страшнее любых охотников и Ордена. Решение пришло сразу — остаться в мельнице до рассвета. Она собрала вещи, закинула сумку на плечо и поднялась по скрипучим ступеням. Внутри было небольшое пространство, где ещё лежали связки пшеницы. Они и стали ей постелью. Сняла грязную одежду, свернула и убрала в сумку. Надела чистое: рубаху синего цвета, тёмные брюки и широкий пояс, чем-то напоминавший корсет. После смены стало легче и спокойнее. Легла на пшеницу, под голову положила сумку и уставилась в потолок. Крыша мельницы частично обрушилась, и сквозь проломы открывался кусок вечернего неба. Сон не шёл. Она вспомнила, что приснилось в дремоте: огонь, крики… и мама.

— Не снимай плащ.

Это были последние слова матери перед рассветом. Калиста поправила капюшон, прижимая грубую ткань к коже так крепко, будто от этого зависела вся её жизнь. Даже в тёплом летнем воздухе она не позволяла плащу сползти ниже ключицы. Три крошечные чёрные точки — метка, которую не смыть ни водой, ни временем. Стоило кому-нибудь её увидеть, и от дома остались бы лишь пепел да погребальные гимны.

За окном медленно оживала деревня. Скрипели тяжёлые колёса телеги. Где-то надрывно закукарекал петух. На соседнем дворе женщина развешивала бельё, вполголоса напевая старую песню о Святом Пламени. В ней ведьм называли «дети чумы», «порождением тьмы» и «проклятием живых». Калиста невольно коснулась ткани на груди, словно могла почувствовать жжение метки даже сквозь плотный плащ. Двести лет прошло с тех пор, как Орден объявил Великую Чистку. Так они называли сожжение ведьм. И всё это время люди продолжали верить в ложь так же истово, будто она была высечена на камне.

После Великой Чистки новый закон предписывал: каждая девушка, достигшая восемнадцати лет, должна была либо выйти замуж, либо отправиться «на учение» в храм Ордена Святого Пламени. Через год или два большинство из них всё равно становились жёнами служителей Пламени. Элайза знала, что этот день неизбежен. Поэтому уже несколько лет готовила дочь к побегу.

Элайза уже давно слышала о Загадочном лесе. О древних деревьях-великанах, чьи кроны сплетались так густо, что под ними царили вечные сумерки. О тропах, которые сами выбирали, кого впустить, а кого навсегда запутать среди чащи. Люди называли эти истории страшными сказками. И только ведьмы знали правду.

Сама Элайза ведьмой не была. Но в старых родовых записях, спрятанных под половицей, рассказывалось о женщинах с такой же меткой. Когда родилась Калиста, Элайза долго всматривалась в маленькую ключицу дочери. Ничего не было. Но ровно через год на коже проступила метка, будто сама ночь оставила на ребёнке свою печать.

Поначалу Элайза пыталась скрывать их обычной краской. Но кожа девочки постоянно воспалялась. Тогда женщина обратилась к старым рецептам из бабушкиной книги и после долгих попыток создала особый состав — лёгкий, стойкий и почти не вызывавший раздражения. Годы шли и Калиста росла. Из девочки она превратилась в красивую девушку с глубокими тёмно-зелёными глазами и мягкими ямочками на щеках, это был единственный подарок, доставшимся ей от отца. Он умер от трудовой лихорадки за несколько недель до её рождения.

Элайза осталась совсем одна. Она была талантливой художницей. Поначалу едва удавалось сводить концы с концами, но постепенно появились состоятельные заказчики. Потом в доме, стали появляться — красивые платья для дочери, тёплые зимние шали, вкусная еда. Каждую заработанную монету Элайза тратила с одной мыслью — чтобы Калиста ни в чём не нуждалась.

Ведь долгие годы она не могла иметь детей. Пока однажды не нашла старую книгу своей бабушки. Настой, приготовленный по забытому рецепту, подарил ей то, о чём она уже перестала мечтать. Чудо.

И теперь это чудо уходило. И ведь ещё совсем недавно Калиста бегала по лугам, собирая полевые цветы и гладкие речные камни для материнских красок. Вместе с матерью, ходили на рынок, где Элайза продавала свои картины, такие яркие и живые, словно вобравшие в себя частицу самого света

До совершеннолетия оставалось всего несколько дней. Медлить было нельзя.

— Прошу, не плачь, мама, — тихо сказала Калиста, осторожно стирая слезу с горячей щеки Элайзы. Голос девушки дрожал, но она изо всех сил старалась улыбаться. — Всё будет хорошо. Береги себя.

Она медленно поцеловала мать в лоб, словно пыталась навсегда запомнить это тепло. Подхватила дорожную сумку, перекинула ремень через плечо, и шагнула к двери. Уже на пороге обернулась, улыбнулась слабо, но искренне. Будто действительно собиралась всего лишь сходить на рынок.

— Ты тоже береги себя… — прошептала Элайза. Голос сорвался.

Она отвернулась, не в силах смотреть, как единственное чудо её жизни растворяется в предрассветной дымке. Дверь закрылась почти беззвучно, и дом вдруг стал пугающе пустым.

Путь к Загадочному лесу был неблизким. Горы и тёмная, почти чёрная полоса деревьев виднелись на горизонте совсем рядом, будто протяни руку и коснёшься хвои, но пришлось идти в обход. Короткая дорога давно уже была под присмотром Ордена, и если бы служители поймали её там, то к вечеру она бы уже горела на костре, а запах горелой плоти смешался бы с дымом родных труб. Добираться до леса предстояло почти два, а то и три дня. В сумке у Калисты лежало всё самое необходимое: сухой хлеб, кусок сыра, фляга с водой, смена белья и маленький кинжал, который мать спрятала на дне сумки, на случай, если путь затянется дольше, чем она рассчитывала.

Калиста не торопилась покидать родные земли. Время от времени она оборачивалась на дом и смотрела, как из трубы уже поднимается тонкая струйка дыма, серая и ленивая, будто дом тоже просыпается. В груди кольнуло, от мысли что, она видит этот дым в последний раз. С соседями она здоровалась так, будто ничего не происходило, будто сегодня такой же день, как и все предыдущие.

— Калиста! Доброе утро! На рынок уже собралась? А чего одна? Где мама? — женщина средних лет, развешивавшая бельё на верёвке, засыпала девушку вопросами. Влажные простыни тихо хлопали на ветру, и Калисте пришлось притормозить.

— Доброе утро, тётушка! Да-да, на рынок. Маме срочно нужна новая краска, заодно прогуляюсь, — она улыбнулась и поправила ремень сумки. — Погода сегодня прекрасная!

Она не стала задерживаться и пошла дальше, хотя в груди уже теснилась тревога, тяжёлая и холодная, как камень. Она ведь больше не вернётся.

«Что будет дальше?» — Вопросов в голове было слишком много, но идти нужно было невзирая ни на что.

Спустя некоторое время девушка поднялась на небольшой холм, и вид с него открылся поистине чудесный. Перед ней раскинулся центральный рынок Эстерия, самый большой во всём королевстве. Сюда со всей округи съезжались торговцы, и здесь никогда не бывало тихо. Воздух дрожал от голосов, звона монет, скрипа телег и запахов: сладких, острых, дымных, цветочных. Каждый зазывал прохожих, выставляя напоказ что-то новое и диковинное: у одних – ткани немыслимой красоты, переливающиеся на солнце, будто сотканные из воды и огня; у других – камни, которые светились изнутри тусклым зелёным или синим светом; у третьих – заморские сладости, пропитанные мёдом и пряностями, от которых кружилась голова. Калиста с матерью были здесь частыми гостьями, поэтому её уже узнавали, здоровались, спрашивали, как дела и где же Элайза. И каждый раз она отвечала так же, как ответила соседке.

— Калиста! Ты сегодня одна? Решила сбежать? — женщина с лучезарной улыбкой, чуть младше Элайзы, выглянула из-под прилавка с травами и цветами и застала девушку врасплох. Свежий запах мяты, лаванды и чего-то горьковатого ударил в нос. Калиста на мгновение побледнела, а потом улыбнулась и даже тихо рассмеялась.

— А почему бы и нет? Когда мама варит новые краски, хочется сбежать как можно скорее, — сказала она, и женщина улыбнулась ей в ответ.

Здесь все знали, каково это – готовить материалы для картин. Некоторые краски приходилось варить из цветов и трав, которые воняли так, что Калиста часто предпочитала уйти из дома, пока запах не выветрится.

На каждом углу кипела жизнь. Играли местные музыканты, флейта тянула долгую, почти жалобную ноту, а барабан отбивал ритм, под который люди умудрялись танцевать прямо между рядами, смеясь и расталкивая друг друга. Дети бегали с яблоками, украденными с ближайшего прилавка, а старухи сидели на низких скамейках и перемывали косточки соседям. Калиста выросла здесь, и уходить было невыносимо тяжело: каждое место дышало воспоминаниями, особенно о детстве. Она прошла мимо лавки, где когда-то вместе с матерью продавала картины. Деревянный прилавок всё ещё пах старым лаком и краской. Маленькая Калиста любила танцевать рядом под музыку — так люди обращали внимание, подходили ближе и покупали. Но каждый раз Элайза и Калиста боялись одного: стражи и служителей Ордена. Те всегда держались где-то неподалёку. У них был свой домик для охраны территории — серый, приземистый, с узкими окнами, будто глаза, которые никогда не моргают. Сама стража часто стояла у входов на рынок, следя за порядком: здесь же располагались небольшие таверны, куда заходили пьяницы и устраивали драки. Им вечно мерещились ведьмы — кидались на прохожих или поджигали лавки. После первого большого пожара, когда пламя добралось до трёх рядов и оставило после себя только чёрные остовы, таверны стали открываться только ближе к вечеру, когда торговцы уже уходили, и драк с тех пор стало заметно меньше.

И всё же Калисте было тяжело уходить. Даже несмотря на несколько тёмных пятен, это место стало ей почти таким же родным, как дом. Сердце невольно сжалось, она всё ещё стояла и смотрела на их с матерью лавку, на потёртые доски, на место, где когда-то висели картины. Именно поэтому один из служителей Ордена подошёл к ней.

— Барышня, вам чем-то помочь? Вам неплохо? — мужчина седовласый, примерно одного с ней роста. Светлые глаза смотрели пронзительно, будто пытались заглянуть под кожу.

— Ох, что вы… Всё хорошо. Просто задумалась немного, — молодая ведьма улыбнулась. — Совсем забыла, что матушка просила купить. Стою, вспоминаю, — она неловко рассмеялась.

Мужчина улыбнулся в ответ, но взгляд сразу же скользнул к её шее и ключицам, ища метку. На девушке была бежевая рубашка с высоким воротником до самого горла, и ничего видно не было. Служитель прищурился и уже собирался что-то сказать, когда его окликнули:

— Ксавье, долго ты там ещё? У нас собрание скоро!

Из домика Ордена вышел мужчина примерно того же возраста. Служитель обернулся на голос, а когда снова посмотрел вперёд, девушки уже не было. Вдалеке, среди толпы, мелькнула лишь ткань плаща, быстро растворяясь между яркими тканями и криками торговцев.

Проскользнув между рядами лотков и знакомыми торговцами, Калиста наконец добралась до выхода с рынка. Уходить отсюда ей совсем не хотелось, здесь было шумно, живо, почти безопасно. Но ещё меньше ей хотелось гореть на костре, а матери — гнить в сыром подземелье за укрывательство ведьмы.

Дойдя до арочного прохода, она заметила стражу. Сердце невольно сжалось. Легче всего было раствориться в толпе, которая как раз вытекала из ворот. Капюшон Калиста не накинула — это могло бы вызвать лишние подозрения. Вместо этого она натянула на лицо лёгкую, чуть рассеянную улыбку и шла, будто просто провожала взглядом знакомых. В ту же секунду, почти незаметно, она прошмыгнула мимо стражников.

Дальше дорога вела уже не к родному дому. Ей предстояло направиться в другую деревню, к центральной площади, где когда-то проводили первые казни над ведьмами. Теперь же эти казни перенесли на главную площадь Ордена. А её родной Хартаун как раз лежал на самой границе между Столицей Ордена и Центральным рынком Эстерии.

Когда Калиста окончательно вышла за пределы рыночной территории, она наконец выдохнула и глубоко, полной грудью втянула воздух. Впереди её ждало путешествие в Загадочный лес — в Лесокорию.

«Как она там?»

Ответа не было и не будет. Город внизу постепенно гас и уходил в сон. Только тихий шелест ветра кружил вокруг мельницы.

Глава третья.

Спи, моё дитя, спи…

Пусть проходят годы.

Добрые сердца хранят

И лес, и наши воды.

Солнце над старой мельницей взошло и золотые лучи легли на лицо Калисты, как ласковое прикосновение, которого она не заслужила. Девушка слегка нахмурилась, но тут же открыла глаза. Поднялась, села, сразу осматривая всё ли на месте. В сумке из еды ничего не осталось — тот кусок хлеба давно превратился в сухой мякиш, который можно было отдать птицам на корм. Калиста поняла, что сегодня придётся идти голодной. Она выдохнула, закрыла глаза и вдруг вспомнила мамину колыбельную — ту тихую, запутанную мелодию, полную любви и тепла. На душе стало так уютно, будто мать снова обняла её за плечи.

Путь наконец-то был близок. Выйдя из мельницы, она осторожно огляделась: нет ли кого рядом. После вчерашнего визита охотников в горле до сих пор стоял тугой комок, проглотить который было невозможно. Она поняла, что здесь тихо — только слышны были отрывистые песни птиц, будто весь мир затаил дыхание, чтобы не потревожить её. Калиста вышла из своего укрытия и пошла по тропинке, что прямиком вела её к лесу.

Погода с самого утра стояла жаркая и душная. Девушка часто прикладывала флягу к губам, но на полпути поняла: вода закончилась. До нужной точки было ещё далеко. Хоть она и была ведьмой, колдовать она не умела. Мать всегда запрещала пользоваться чарами, учила только тому, что сама могла сотворить руками, а не силой. Поэтому Калиста даже не знала простых заклинаний, чтобы просто добыть воду.

На пути, к её удивлению, не было ни души. Ни ветра, ни шороха листьев — только отделённые друг от друга песни птиц. Девушка подумала, что это добрый знак, и с воодушевлением шагала дальше.

Но счастье длилось недолго. Когда Калиста уже стояла на мосту, она увидела, что возле входа в лес стоят охотники — десять человек, не меньше, с копьями и луками. Идти сейчас туда было опасно. Девушка начала лихорадочно думать, что делать.

«Что им тут нужно? Неужели меня ищут?»

Сердце предательски заколотилось, стало так дурно, что перед глазами поплыло. Но она прошла взглядом вокруг — и поняла: Река Матерей бежит прямиком в лес, и если успеть, можно проскочить мимо охотников незамеченной. Собрав все силы, какие остались, она без задней мысли нырнула в воду и та приняла её, как родную.

Девушка не знала, сколько придётся плыть, но делала это быстро. Когда силы были на исходе, она на свой страх и риск решила вынырнуть, чтобы вдохнуть. К несчастью, она оказалась за спиной у охотников, и пришлось плыть дальше, чтобы не привлечь внимания. Но сил не было. Последний рывок заставил её всё-таки вынырнуть, и к счастью — уже в лесу. Поэтому она доплыла до берега и легла на него, тяжело дыша.

Когда хотела встать, голова резко закружилась. Калиста поняла, что сил идти дальше просто не было. В глазах начало темнеть. Она даже не поняла, как потеряла сознание прямо на берегу у реки.

Элайза знала: этот день настанет. Что за ней наконец придут. Весь план, все разговоры, все ночные сны — она крутила их в голове, как колоду карт, перебирая, как они лягут на стол и что скажут. И вот сегодня.

Ветер, который уже два дня не давал покоя, вдруг стих. Не шум ветра в трубе, не трепанье белья на верёвке за окном — просто тишина. Как перед грозой. Элайза встала со стула. Сумка в руках, будто она уже вышла за порог. Ключ от дома остался в замке, но это уже не важно.

Дверь открылась без стука. Ровно в тот момент, когда она повернула ручку.

Двое мужчин в простых рясовых плащах. Не инквизиция. Слишком скромно. Нет серебряных медальонов с пламенем, нет чёрных плащей с капюшоном. Обычные служители Церкви Святого Пламени — Микаэль и Рейнольд, как она успела запомнить по их именным биркам на плащах.

Блондин, среднего роста, средних лет, с усталым лицом человека, который уже видел слишком много таких домом. Рядом — северянин, с седеющей прядью в чёрных волосах, и взгляд у него был острый, как бритва.

— Элайза Розбери? — спросил блондин ровным, почти безэмоциональным голосом.

— Да, это я, — она накинула сумку на плечо. Голос вышел ровным, но внутри всё сжалось.

— Я Микаэль, служитель Церкви Святого Пламени, — он скользнул взглядом по сумке, потом поднял бровь. — Куда это вы сегодня собрались?

Элайза сделала паузу. Один вдох. Один выдох. Потом ответила:

— Моя дочь… О боги… — она сжала голову ладонями, будто пыталась удержать внутри всё, что сейчас разрывалось. — Моя дочка не вернулась с рынка вчера. Я думала… она встретила подруг, просто задержалась. Но её всё ещё нет…

Слова вышли хрипло. Она отступила на шаг, ноги подкосились, и она едва не упала на табурет. Слезы уже жгли глаза, но она не позволила им пролиться. Пока.

— Мы именно по поводу вашей дочери, — сказал Микаэль. Он не стал ждать продолжения.

Элайза резко вскочила. Сумка соскользнула с плеча.

— Что? Вы нашли её? Боги, она что, в чём-то провинилась? Я же говорила ей — не ходи так далеко! Она же ребёнок!

— Нет, — спокойно ответил Микаэль, отодвинул её руку в сторону и прошёл внутрь, не дожидаясь приглашения. — К сожалению, мы её не нашли. Думали, она здесь. Дело в том, что её заметили на рынке вчера, и она скрывала метку.

Элайза замерла. Лицо стало маской. Удивление, испуг, даже лёгкое презрение.

— Метку? — переспросила она тоном человека, который услышал глупость. — Моя дочь не ведьма. Богом клянусь. Если это шутка, то она не очень удачная.

— Мы ещё выясним, — холодно сказал Микаэль. Он уже осматривался: старый холст, куча кистей, пачка краски, печь, две кровати, стол, стулья. Ничего лишнего. Ничего подозрительного. Ни одного тайника, ни одного странного пятна. — Так где ваша дочь, Элайза?

Она снова опустилась на табурет. Руки дрожали, когда она сжала их между коленями.

— Я же вам сказала. Отправила её с самого утра на рынок. Сама варила новые краски. Она должна была вернуться к обеду. А её нет. Я собиралась ночью пойти искать… но вы же знаете — ночью по полям опасно. Вот и собрала сумку. И собиралась идти.

Слёзы наконец прорвались. Она не сдержалась. Громко, всхлипывая, закрыла лицо ладонями. Микаэль подошёл ближе. Не грубо, но и не по-приятельски.

— Не стоит горевать. Мы её уже ищем. Но это всё очень странно. Она пропала всего за несколько дней до совершеннолетия… удивительно, правда?

Элайза подняла заплаканные глаза. Она встала. Голос стал твёрдым, как камень.

— Не смейте говорить, что она ведьма! — произнесла она громко, почти шёпотом, но каждое слово било точно в цель. — Каждый на рынке знает её. Каждый говорит: какая чудесная, добрая, чистая душа. Она не ведьма. Она — мой ребёнок.

Микаэль посмотрел на неё сверху вниз. В его глазах не было жалости. Только усталость и лёгкая, холодная уверенность.

— Мы обязательно проверим. А сейчас вы поедете с нами.

— Что?..

— К Верховному её.

Он вышел из дома, даже не оглянулся. Сел на лошадь, надел перчатку и тронул поводья. Микаэль смотрел, как дом медленно отодвигается в сторону, и думал только одно:

Мир будет чист.

Он знал: матерям свойственно лгать за своих. Особенно когда дело касается детей. Особенно когда дело касается меток. И сегодня, когда ветер наконец стих, он почувствовал — это будет именно тот день, когда он наконец выполнит то, ради чего жил.

Глава четвертая.

Густой тёмный лес окутывал пространство ветвями, словно живым куполом, который не пропускал даже малейшего луча солнца. Лишь редкие игольчатые пробоины света пробивались сквозь непроницаемую зелень, окрашивая влажный полумрак в холодный, почти синеватый полусвет. Тропинки терялись под мягким, упругим мхом, будто лес сам решил стереть следы тех, кто осмелился войти сюда без его приглашения.

Молодой высокий мужчина шёл молча. За спиной тяжело покачивался длинный меч, на груди поблёскивали рукояти двух кинжалов, на бедре висели тяжёлые кожаные мешочки с сушёными травами. Тёмные волосы были взъерошены ветром, светлые глаза сканировали каждый лист и каждую тень. Он прислушивался к каждому звуку — к шелесту листьев, к далёкому карканью, к собственному дыханию.

Вдруг по древним стволам прошёл порыв ветра. Он не просто зашелестел листвой — в нём было едва уловимое эхо:

— Девушка… Ведьма…

Это был леший. Не призрак или иллюзия — это настоящий дух леса, который всегда являлся именно так: шёпотом, похожим на дыхание старого дуба. Он путал дороги тем, кто подходил слишком близко к его владениям.

Мужчина замер. На мгновение в воздухе повисла тишина, нарушаемая лишь далёким карканьем вороны. Затем над головами вспыхнули светлячки, тусклые и ледяного оттенка. Они закружились в ритмичном танце, указывая направление. Он кивнул, откинул длинные чёрные волосы со лба и шагнул следом за насекомыми.

Они привели его к реке. На берегу, под старым ивовым кустом, лежало тело девушки. Тёмно-русые волосы прилипли ко лбу от холодной воды. Рубашка задралась, открывая тонкую шею. Мужчина присел на корточки и осторожно отодвинул ткань. На ключице была метка ведьмы. Он осмотрел берег. Следов не было. Только вода тихо плескалась о камни, словно не хотела говорить.

— Охотники рядом, — повторил леший.

Теперь его голос звучал ближе, будто сам лес говорил с ним.

Мужчина не медлил ни секунды. Быстрым, почти незаметным движением он закинул девушку на плечо, подобрал её сумку, прижал к себе и двинулся прочь. В голове мелькнула одна-единственная мысль — твёрдая, как камень: