Уловки шаманов

На следующий вечер они снова меня нашли. Уже заканчивалась дискотека, было темно, я взяла у мальчишек фонарик поиграть, и сидя в стороне на лавочке, освещала людей, стоящих в слабо освещенных местах. Луч фонаря осветил три знакомых фигуры, которые выходили из темноты. Я узнала их и подошла к ним сама, чтобы не светиться перед детьми и сотрудниками, потому что выглядели они как пьянчуги и бомжи, а я не хотела делать при всех нечто экстраординарное, и навлекать на себя тем самым поток сплетен и обсуждений. После нашей поездки по холмам у меня было какое-то неопределенное чувство родства с ними, меня неодолимо тянуло к ним.

— Привет, мы тебя искали вчера.

— Да, я знаю. Мне сильно попало от воспитательницы. Тут серьезно все, вплоть до увольнения.

— Мы сегодня уезжаем, пойдем, проводишь нас?

Я пошла. Мы все вместе прошли чуть дальше через кусты, на почти не освещенную лавочку. Там все стали в кружок, Денис достал водку, и разлил ее по стаканам на лавке. В темноте я не разглядела, сколько мне налили, и шарахнула разом полстакана. Вся компания долго смеялась надо мной, как я взвыла от неожиданности. Запивать и закусывать было нечем, Денис сжалился надо мной и нарыл семечек из кармана. Оказалось, с самого приезда они почти неделю пребывали где-то поблизости, так и не добравшись до дома, а сегодня ночью они поедут домой. Я знала, что это была абсолютная правда, они были просто не способны на вранье. Их поступки не показались мне нелепыми, такая компания не жила по законам человеческой логики. Постояв еще немного, мы все вчетвером пошли к воротам. Было темно, я была пьяная, я была в тот вечер на каблуках и спотыкалась, идя по траве. Андрей подхватил меня за руку.

— Держись, ноги сломаешь.

— Ага.

Мы пошли парами. Юля и Денис прошли вперед, к воротам. Мы проходили мимо кустов, в следующий момент я стояла уже спиной к ангару, в котором во время дождя проводились мероприятия. И сама не знаю, как и почему целовалась с Андреем. Это был разрыв непрерывности восприятия, и хотя я и удивилась самой себе, я не чувствовала неприятия к нему. У обычных людей глаза направлены вовнутрь, на самого себя, у него же глаза были развернуты на мир вовне, он вообще не был сфокусирован на самом себе и как следствие начисто лишен саморефлексии. Поэтому ни он сам, и никто другой абсолютно ничего не мог сказать о нем, как о человеке. У него не было распорядка, ни он и никто другой не знал о нем что-то наверняка, и это было свободой. Он не имел никаких представлений о себе самом, и я тоже не воспринимала его ни как мужчину, ни как объект вожделения, но это меня не пугало и не отталкивало, и даже не интриговало. Я принимала все, как есть. Я поняла, что я пьяная настолько, что уже не помню, как очутилась у ангара. Но я с самого начала безоговорочно доверяла этим созданиям и не о чем не волновалась. Я чувствовала себя с ними защищенной. Юля с Денисом начали кричать нас, мы пробрались обратно через кусты, я удивилась, как я могу этого не помнить, ведь тропинки там не было никакой. У ворот мы расстались, они пошли по дороге по направлению к пляжу, я осталась стоять у ворот. Пройдя немного, они все трое повернулись, и замахали мне руками. Я тоже махала им. Потом они скрылись из виду, и я пошла к себе в отряд. Даже на ровном асфальте я то и дело спотыкалась. Я всю дорогу соображала и поражалась тому, что я пьяная, и что я напилась. Эпизод с поцелуями у ангара как-то сразу вылетел из головы, памяти абсолютно не за что было зацепиться.

10

Наташа, не смотря на натянутые отношения с ненавистной воспитательницей, продолжала ходить к подругам в другой отряд. Однажды вечером она взяла меня с собой. В то вечер у них там, на веранде была импровизированная вечеринка. Там уже была воспитательница, которая вскоре ушла спать, две девчонки — вожатые из этого же отряда и двое мужчин лет 35. Один был понурый и скучный, второй напротив извергал фонтаны остроумия и всячески выделывался перед аудиторией. Понурого звали Игорь, а арлекина Андрей. Андрей сидел слева от меня, и он почему-то решил, что вправе делать со мной все, что ему заблагорассудиться. Рисуясь перед всеми, он открывал охотничьим ножом консервную банку со шпротами. Затем он схватил меня за левую руку, прижал ее к столу, на котором была газетка, и начал последовательно втыкать нож у меня между пальцами. Я ощущала страх в животе, мне не хотелось получить увечье, но я не шевелила руку, и не возражала, боясь нарушить его концентрацию, ведь когда мы подошли, все в этой компании уже были слегка навеселе. Затем он сделал то же самое со своими руками, сначала с левой, а затем с правой. Его бесцеремонное поведение мне не понравилось, но уходить из-за этого я не собиралась. Мне всегда нравилось адаптироваться к совершенно разным компаниям, и в некоторых случаях я иногда даже задавала тон. Тогда Андрей развернулся ко мне, и начал что-то оживленно рассказывать, он бесконечно скалил передо мной свои зубы, выставлял вперед грудь и размахивал руками у меня перед носом. Я слегка отвернулась, и стала смотреть на стол. Тогда, чтобы привлечь мое внимание он начал с каждым своим утверждением втыкать мне свой указательный палец в левое колено. Это было уже чересчур.

— Так! — сказала я, и, задержав паузу, посмотрела на него в упор, — Не надо пальцами тыкать!

Он откинулся назад, и начал с пренебрежением крутить руками в воздухе.

— Ой, ой, ой! Какие мы недотроги тут сидим! — это была явная издевка, и он явно намерен был продолжать в том же духе. Он думал, что я начну плакать от жалости к себе, а он сможет это использовать и посмеяться надо мной. Но я была абсолютно жесткой, холодной и твердой, я готова была умереть здесь на месте, и скорее луна бы свалилась с неба, чем он нарушил границы, которые я определила вокруг себя.

— Может быть, я и не недотрога, — тон моего голоса был спокойным и непреклонным, — но Вам, Андрей, этого делать не полагается.

Он понял, что я буду стоять до конца, и что я внушительнее и сильнее его. Что я не сдвинусь, и не брошусь в истерику, что я не позволю ему продолжать в том же духе, чего бы это ни стоило. За мной была твердость, безжалостность и беспристрастность, а за ним была всего лишь разнузданность. Поэтому он отступил, и извинился передо мной. Зато он начал крутить руками перед носом другой вожатой. Похоже, они были друг к другу неравнодушны, она ему потакала, и вскоре он начал трогать ее руками. Чуть позже все разошлись, и, идя к себе в отряд, мы с Наташей видели, как Андрей шариться по кустам со своей новой пассией.

На следующий день Наташа сказала мне, что подружка ее закадрила себе того мужика, что у них все на мази. И компания в том же составе, что и вчера (двое мужчин, и четыре девчонки, включая меня и Наташу) собираются ночью на речку — рыбачить и сидеть у костра. Мы посовещались с Наташей и решили поехать — Андрей был всецело занят новыми отношениями, и как следствие уже неопасен. А Игорь был тюфяком, от которого не будет никаких неприятностей. Провести ночь в лесу у костра было интереснее, чем просто спать.

Вечером, когда дети уже давно спали, Игорь с Андреем подъехали к отряду, где мы сидели вчера. Другие девушки были готовы, и зашли за нами, мы с Наташей тоже оделись и вышли. Все девчонки сели на заднее сиденье в старенькие белые Жигули, Игорь был за рулем, Андрей упрямо жестикулировал и шутил на переднем сиденье. Мы поехали к главным воротам, но они оказались закрыты, через ту калитку, которая вела на пляж, проехать было нельзя. Поэтому в темноте мы поехали искать другие ворота. Было темно, мы ездили по лагерю с включенными фарами, вдруг внезапно из-за кустов показался поворот, мы повернули, и на всем ходу вписались в закрытые ворота. Все девчонки ухнули и подпрыгнули. Ворота отвалились, и остались висеть на одной петле, а мы поехали дальше.

Мы приехали на берег реки, скрытый от нас за кустами. Мужики разожгли костер, достали котелок и положили варить в него мясо, которое привезли с собой и держали в холодильнике в столовой. Брать мясо из дома и варить его на костре в лесу показалось мне очень необычным. Разлили по стаканчикам водку, все выпили, кроме меня. В этой компании, как и вчера, пить я не собиралась. Андрей со своей подружкой ушли в кусты. А мы вчетвером сидели у костра до самого утра. Небо светило яркими звездами, ясная неполная луна не давала отвести от нее глаза. Шелест речки сливался с шелестом листьев. Со стороны костра было жарко, с другой стороны было холодно. Мы с Наташей сбились в кучку, чтобы поддерживать друг друга и греть замерзающие спины. Игорь пытался нас развлекать. Он рассказал, что с Андреем они друзья детства, и что они каждый год приезжают в лагерь, чтобы познакомиться тут с девушками. Он сказал, что оба они были женаты, но по разным обстоятельствам развелись. Не зная, что еще рассказать о себе, он начал занудно жаловаться на скуку повседневной жизни и на то, что ему совершенно нечего делать. «Андрей тот еще держится, он хоть туда-сюда, а я…» — он безнадежно махнул рукой и замолчал.

Жизнь этих людей предстала передо мной в своем нескончаемом однообразии и скуке. Они оба были с червоточиной, и оба были неудачниками. Один безнадежно устал от жизни, и от самого себя, и совершенно не знал, чем себя занять, за исключением индульгирования в жалости к самому себе, чему он предавался с особой страстью. Второй был его обратной стороной, он так же считал жизнь скучной и бессмысленной штукой, в которой не было для него ничего интересного, ничего такого, за что стоило бы бороться, и, может, даже отдать свою жизнь. Но в силу своего темперамента он не ныл, а стремился поскорее промотать свою жизнь, и активно искал утешения и забвения в разнузданности, поисках адреналина и нарушении социальных норм поведения. Они оба не знали, чем заняться и вообще, зачем жить, и оба считали себя жертвами обстоятельств.

Для воина такое отношение к жизни не возможно: он не может быть жертвой обстоятельств, потому что несет ответственность за каждое свое действие, он не имеет времени, ни на то, чтобы испытывать жалость к себе, ни на то, чтобы скучать. Его жизнь наполнена до краев, он не ищет способов убить время: каждая секунда идет в счет, и каждая секунда отдана борьбе. И он должен быть готов каждую секунду стоять насмерть, здесь и сейчас, и знать, что пока смерть не объявила на него свои права, нет ничего прекраснее этого мгновения. И поэтому в это самое мгновение он должен действовать, раскрывая свои лучшие силы, так, как будто это и есть его последний поступок на земле. Он живет в состоянии тотальной войны, он знает о намерениях своей смерти, и поэтому он полностью р_а_с_с_л_а_б_л_е_н. Смерть не знает ни малых, не великих дел, в ее присутствии значение имеет только одно — безупречность.

Наступил промозглый рассвет, костер постепенно угасал. Глаза слипались от дыма и усталости. Игорь удивлялся и сокрушался тому, что мясо, которое варилось всю ночь, так и осталось почти сырым. Андрей с подружкой вернулись, он достал из машины спиннинг и поймал щуку. Мы сели в машину, и поехали назад в лагерь.

11

В лагере было принято эксплуатировать вожатых по полной программе. Кроме того, мне и самой нравилось работать с детьми, поэтому я была загружена и сильно уставала. Суета меня сильно утомила, у меня ничего не было, кроме кровати в коридоре, на которую я приходила, когда весь отряд уже спал, и утром я вставала тоже раньше всех. Мне хотелось хоть немного побыть одной, но в лагере это было совершенно невозможно. Один раз я просто ушла от всех, и провела полдня в лесу. Я нашла сломанное дерево, которое крепко в 2 метрах от земли, застряло между других деревьев. Я залезла на него и пролежала полдня, глядя на плывущие облака. Потом я еще несколько раз приходила и ложилась на него, но не могла уже на нем долго оставаться, мне все хотелось куда-то встать и идти. Понимая, что в лагере мне отдохнуть не удастся, я решила провести свой выходной дома. В город я поехала с родителями, которые приезжали навестить ребенка из моего отряда, а обратно я решила вернуться на машине, которая ходит в «ЦДО», потому что отправлялась она почти из центра города и я теперь наверняка знала, когда и откуда. Снова искать грузовик, который возил продукты в «Дружбу» мне не хотелось, я была не уверена, что в прошлый раз правильно сориентировалась в поселке.

Я приехала домой под вечер, и узнала, что мама моя лежит в больнице с сердечным приступом. После смерти папы моя сестра с мужем и племянницей пришли жить к нам, и дома находиться стало просто невозможно. Я не сомневалась, что они ее просто доконали. Это было время постоянных конфликтов, в центре которых была моя сестра. Она конфликтовала с мужем, потому, что она ненавидела его, постоянно отшвыривала дочку, потому, что она ей мешала, и постоянно орала на маму, потому что мама не хотела оставить ее в покое. Кроме того, она постоянно ругалась со мной, потому что я их выгоняла: я хотела, чтобы они, как и раньше, жили отдельно. К тому же я во всех конфликтах бурно защищала маму и племянницу.

Я купила маме бананов, яблок, печенье и вафли, и направилась к ней в больницу. Когда я подошла, было уже часов 10, она не смогла бы ко мне выйти, но я очень хотела ее увидеть — ведь завтра в 11 утра мне нужно было уже ехать в лагерь. Я обошла больницу, обнаружила одну открытую дверь, и зашла. Незаметно пробравшись на второй этаж, я нашла кардиологическое отделение, и зашла в палату №2, в которой лежала мама. За все это время мне никто не встретился из персонала. Я знала, что меня непременно выгонят, если увидят в коридоре, и поэтому пробиралась очень осторожно. Мама была очень удивлена, увидев, что я зашла в палату. Я просто сияла, потому что мне удалось просочиться, и потому, что наконец-то я вижу свою маму. Мы тут же бросились обниматься и целоваться, а больные из чувства солидарности сразу же дали мне халат. Они решили, что если войдет дежурная медсестра, то они все скажут, что я новенькая. Я сказала, что завтра утром уже уезжаю обратно в лагерь. Мама хотела положить меня вместе с собой, но сама собой нашлась кровать в углу для меня, и я осталась ночевать в палате. Меня напоили чаем, и женщины в палате не могли наудивляться, какая все-таки у мамы дочь. Утром мама отдала мне свою кашу, мы попили чай, вышли с ней на улицу, расцеловались, она забрала у меня халат, и я сразу же поехала к условленному месту ждать машину в лагерь.

Искусство сталкинга заключается в том, чтобы быть незаметным в любой ситуации, воин никогда не противопоставляет чему-либо себя прямо. Выйти на прямой конфликт для него было бы непоправимой ошибкой. Он никогда не выходит на первый план, и поэтому он все знает, все учитывает, все контролирует, и всегда выглядывает из-за сцены.

Я приехала на полчаса раньше, и села на лавочку. Рядом сидел парень, он тоже ехал в лагерь, и мы познакомились и разговорились. Его звали Макс, я видела его в институте, он учился на инязе, где он постоянно ходил с двумя своими друзьями. Он сказал мне, что работает в «ЦДО» вместе с ними, и они там тоже ходят всегда втроем. Макс был симпатичный на лицо, но маленький и щуплый. Другой из них был длинный, с лицом, изъеденным каким-то воспалением, его звали Вова. А третьего звали Серега, волосы у него были пострижены площадкой, и с виду он был типичный качок. Каждый по отдельности был колоритным, а все вместе они выглядели очень смешно.

Макс рассказывал о том, что он был неформалом, так же, как и его отец, с которым они понимают друг друга с полуслова и иногда даже меняются джинсами. Образ престарелого неформала вызывал у меня сожаление — он видимо упустил момент, когда нужно прощаться с детством, а может, так и не понял, зачем и почему он должен меняться.

Я с 13 лет общалась с существом, которое называло себя Ироничный фантом. В первый раз он напугал меня до смерти, когда появился передо мной из воздуха в образе монаха, затем он стал появляться в образе прекрасного блондина, и я была без ума от него, тем более, что у него было непревзойденное чувство юмора, он говорил мне комплименты и разные фамильярности.

Он всегда тонко чувствовал мое настроение, и все про меня знал, временами его высказывания просто поражали меня своей глубиной и поэзией. Я любила жаловаться, и не желала изменяться, однажды, когда я просила его мне помочь, он мне ответил: «я не могу сделать тебя лучше». В другой раз он сказал мне, что моя жизнь должна быть легче, чем перышко, скользящее по воде. Это описание никак не может характеризовать его, потому что в общении он использует только мои качества и желания, а сам остается непостижимым созданием, я до сих пор знаю про него только то, что ничего не объясняет. Он является таким потому, что я сама забавное и жизнерадостное существо, будь я мрачной и склонной к экзальтации, наверное, он был точно таким же.

Я никогда не сомневалась в его реальности, как и всего того, с чем мне приходилось встречаться — для меня реальностью было то, что я могла увидеть и потрогать, а я могла его и увидеть и потрогать. Потом он начал общаться со мной в виде голоса, и иногда в виде чего-то неопределенного, надвигающегося из темноты, и висящего перед моим лицом в 30 сантиметрах. Я видела светящуюся точку в темноте, которая должна была быть его левым глазом. Я видела его и в снах, и в осознанных сновидениях, мы разговаривали до бесконечности, я привыкла к нему и полностью ему доверяла. Иногда он принимал поистине кошмарные формы, но я всегда распознавала его, и не испытывала ни страха, ни недоверия. «Да-да, я персонаж не из приятных» — со смехом говорил он мне, когда я начинала вопить и возмущаться, что он появляется передо мной в таких жутких формах. В образе блондина он брал меня за руку, и из меня выходила моя же прозрачная фигура. Я могла фокусировать внимание на деталях того окружения, куда он меня брал, в следующий момент я могла фокусироваться на окружении своего телесного тела. Так же я могла воспринимать окружающее в двух местах одновременно, но тогда мое внимание расплывалось. Он мне подробно объяснял все увиденное. Однажды он взял меня с собой в мир, описание которого я позже нашла у Кастанеды. Поскольку я имела маниакальную страсть записывать все, чему не было объяснения в моей жизни, я сохранила заметку об этом, и полностью ее приведу сейчас:

«Стремительно вылетев из тела, я мгновенно очутилась на внешнем ободе огромного вращающегося жернова, удаляясь от себя, и уже я потеряла себя из виду, как увидела себя на жернове своими глазами. Жернов казался твердым внутри, я была песчинкой. Вдруг я поняла, что могу узнать, что внутри него и прыгнула внутрь — оказалось это очень легко. Белые, черные и серые пузыри, кругом разворачивались, вращались и двигались. Вдруг я поняла, что я лечу с бешеной скоростью и падаю в какую—то черно-красную яму. Свет был неясным и грязным. Она все приближалась, приближалась и приближалась, по сторонам разворачивались стены, я поняла, что не могу остановиться, и не могу даже оглянуться. Он очутился рядом, выхватил, и зашвырнул в комнату.

— Ты что, коньки отбросить хочешь? Не делай ничего без меня! Пока».

Этот мир древние маги называли лабиринтом светотени, можно сказать, что он начинается за вторыми вратами сновидения. Позднее он снова брал меня в лабиринт светотени, там мы скользили по туннелям, и просачивались друг через друга разными способами: он наматывался на меня, я выползала, сворачивалась в кольцо, и он проходил через центр.

Дважды он показывал мне Нечто, и то, что я видела, было близко к описанию человеческой формы, сделанному Кастанедой. В обоих случаях Нечто было сидящим истуканом огромной величины, а мы с эмиссаром скакали, как шарики пинг-понга по его золотым одеждам. Увиденное потрясло меня. Оно не отвечало, не слышало, не могло помочь — и я почувствовала горькое разочарование.

Я долгое время в глубине души была очень религиозна, к тому же легко и незаметно для самой себя впадала в одержимость. Желая здоровья своим близким, иногда я молилась на протяжении нескольких суток, и молилась даже во сне.

Кроме изысканной болтовни, и полетов в другие миры он иногда еще заходил в мое тело и показывал разные чудеса. Один раз я шла по улице, и он показал мне, что у меня из пупка могут выходить какие-то нитки, (описание которых тоже есть у Кастанеды), и что я могу находиться на их концах, и буквально ощупывать ими камни, лежавшие на дороге впереди меня, и деревья по сторонам дороги. Это было очень тонкое ощущение. В другой раз он чуть не свел меня с ума, показав, как можно управлять кровообращением: в один миг все мои вены, артерии, сосуды и капилляры стали, бешено пульсировать, я обезумела и едва не помчалась с криком. Тогда он все это прекратил, и научил меня вызывать то же самое ощущение в пальце. У меня никогда не было больше желания практиковать это и вряд ли будет. Он объяснял мне некоторые упражнения, и объяснял, для чего они, но я почти никогда их не делала, во-первых, потому что меня трудно что-то заставить делать, а во-вторых, потому что человеческая жадность является для неорганических существ предметом постоянной потехи.

За 15 лет дружбы с ним я практически не индульгировала на эту тему, понимая, что мне никогда не разгадать эту загадку. Я читала, что к некоторым продвинутым йогам приходит какой-то бестелесный гуру, а так же иронизировала, что к поэтам приходит муза, а к поэтессам «музык».

Правда, у меня бывали приступы индульгирования, о которых я сейчас вспоминаю с иронией. В первый раз мама моя рассказала, что в молодости все ее подруги вышли замуж, а она одна все никак не выходила, и ее знакомая, увидев ее, издали крикнула ей: «Замуж то вышла?» Мама крикнула ей, что нет. «Да за кого ж ты выйдешь?» И мама моя в шутку крикнула ей: «За Фантомаса». Мама забыла этот эпизод, и когда вышла замуж, и родила двоих детей, ей приснился сон, в котором она убегала от чего-то огромного и страшного, и спасала нас с сестрой. В конце концов, она остановилась, и увидела фантом, который сказал ей, что раз она не сдержала свое обещание, и не вышла за него замуж, то должна будет отдать ему своих детей. Мама в ужасе закричала «нет!» и проснулась. Тут я не выдержала и под влиянием момента со слезами рассказала маме, что я уже давно общаюсь с Ироничным Фантомом. Мы с ней рыдали, и обнимали друг друга, она говорила, что никогда меня не отдаст, и что все будет хорошо. Я была уверена, что так и будет. Однако прорыдавшись, я и не думала прекращать с ним общаться, тем более, что он и не собирался меня никуда забирать, а мама моя больше никогда не разговаривала со мной на эту тему.

В другой раз я подвергала себя сеансу, толпа людей трясла меня и кричала: «фантом, выйди вон!» до тех пор, пока я не поняла, что в исступлении они меня разорвут, и стала кричать, что фантом уже вышел. Тут на радостях все принялись меня обнимать и целовать. Это было нечто.

Последний приступ индульгирования заключался в том, что я стала домогаться до эмиссара, чтобы он, в конце концов, объяснил мне, кто он есть на самом деле. Мы договорились, что во сне он откроет мне эту тайну. В ту же ночь мне снился Андрей Сомов, тот человек, которому я звонила с замиранием сердца и читала по бумажке все, что хотела сказать. Я видела его невероятную энергию во сне. Я просила объяснить его, как мне преодолеть пропасть, и он указал мне на лестницу, ведущую вниз, которой не было там раньше. Затем внизу мне указали на потаенное место, куда я пошла, чтобы открыть страшную тайну. Я знала, что разгадка близка, я нашла какой-то сосуд, и когда я взяла его, откуда-то сверху резко что-то свалилось, и упало рядом со мной, я испугалась, но достала из сосуда записку, в которой были написаны какие-то строки, напоминающие Древние Письмена. Я прочла, но не поняла, что это значит. Тогда появилась моя мама, и сказала, что это слова о том, что придет Фантомас. Я испытала шок и резко проснулась. Все это было очень мне неприятно, я знала, что нет никакого Фантомаса и нет никакого Ироничного фантома. А когда я начала возмущаться, и выражать свои чувства, эмиссар опять принялся фамильярничать. В итоге я разозлилась и решила прекратить отношения. Но через месяц я поняла его юмор — моя безмерная страсть к персонификации и к разгадке загадок заставили его продемонстрировать мне такой жуткий сон. Еще позже, когда я делала перепросмотр своих снов, он помог мне расшифровать каждую деталь. Андрей Сомов — моя надежда на лучшую жизнь, я всегда стремилась подняться вверх по карьерной лестнице, пути вниз для меня не существовало, и именно этот мужчина, поскольку мы с ним одно и то же, указал мне, что есть возможность идти куда угодно. Спустившись в бездну, я встречусь со знанием, пугающая сторона которого не принесет мне вреда, но чтобы понять его, нужна самая простая интерпретация. Первое знакомство со знанием — всегда шок, или же эмоциональная вспышка.