Разговор за кулисами

и всё наблюдаю я за ней, наблюдаю лет 19, за матушкой то своей: глаза бусинки без блеску и всегда сверху глядят на тебя, на всех так глядят, и если на людях, то как пава вышагивает, делово, по-барски, а коли наедине, то сгорбится от злости и жажды власти над всеми и по-блатному подвижничает. понравится ей что из музыки, скажет патетично свысока: «достойно!» чего достойно? — так и не ясно. я же от музыки и проплакаться могу, как эти звуки шевелятся, вползают в твою глубину всю, пробирают до... ну в общем, не важно. как можно художественное искусство оценивать? его можно только чувствовать проникновенным нецензурным взором души. душу не обманешь: хоть клонируй младенца, подсунь похожего, а мать-то уловит, что это не ее, не родное. вот и я чувствую, что не моя это мать, что выдумала она всё, что каждый день выдумывает. врёт.

герман она, герман не мочь не врать. а не герман пустым ни одного человека не назовёт — грех это. мы забыли, как бояться греха, боимся только своих фантазий, и тем больше фантазируем, чем больше боимся.

каждый раз, когда я нахожу работу, моя мать, видимо, не желая моего отъезда, делает всё, чтоб я больше на нее не пошла, если это всё не эффективно, то просто советует поменять работу на другую. что всё: берёт измором — старается включать погромче телевизор в час ночи, прячет мои вещи от наушников до сковородки, прячет именно мои вещи, которые покупала я на вахте, а потом предлагает, чтоб она купила мне новые, но хуже, так, покупая всё заново, я остаюсь при той же сумме, с которой я на работу устраивалась — нуль. она обещала «превратить мою жизнь в ад, который я еще не видела среди бандитов и нацистов», с которыми она общалась и теперь на их стороне. она говорила, что «наконец сможет избавиться от меня», но учитывая методы, она не хочет, чтоб я уехала, она хочет, чтоб я умерла. ведь еще одно ее обещание "когда ты заболеешь, никто тебя лечить не будет" говорит именно об этом. впрочем еще раньше она так и сказала, когда мне кто-то угрожал: «как ты мне надоела, умирай, умирай, умирай.» это напоминает произведение Салтыкова-Щедрина. я запираю в свою комнату двери, а она говорит, что ее это пугает, ведь она не запирает от меня свою комнату: «ты мне не доверяешь» — жалуется она. ведь еще с самого детства убеждала меня в догме «мама никогда не врёт, у мамы всё идеально.»

это еще идея ее старшей дочери, она давно просит мать «ну давай от нее избавимся», уговаривает с отрочества то сдать в детдом, то в психдиспансер, то в тюрьму — неутомимая жажда получить всё наследство. «ты здесь жить не будешь, это всё будет моим, это моя мама.» — говорила она в свои 15, 20, 36...

«звери... люди звери... — рычит на зверей сбежавший из психиатрической больницы белый, как снег, дедушка. его зовут Лука или Лукьян, он неотчетливо представился. — враги человеку — домашние его. — прибавил он и продолжил прибавлять вроде связанные фразы, а вроде и нет. — они все отомстить мне хотят. за что, спрашиваете. из зависти. вот я хромой, это мне ногу сломали, избили меня, из мести. вы не хотите мне верить, я вас понимаю, я тоже не совсем вам доверяю, и это нормально, ведь люди знакомятся. вы знаете, я писатель, каждый раз у меня разный подчерк, под настроение. я лечу людей, и умею читать людей насквозь. вот вы, охранник, вы хотите, чтоб я про вас сказал, я скажу. вы рискуете, что говорите ей всё прямо, вы рискуете. а у вас, у вас, милая, больные почки. вы знаете, когда-то в детстве мы купались в море, и вдруг пришли фашисты... все успели убежать, а я остался в море, и один немецкий солдат стоял прямо напротив меня и как будто меня гипнотизировал, как змеи гипнотизируют свою жертву...»

я огляделась вокруг и снова повернулась к старику, но старика уже не было. но ведь он хромал, не мог же так быстро уйти. что его унесло? время уносит всё. это подул ветер времени и сдул, как родители сдувают с побитой коленки, боль старика. этот ветер был с севера города. а на севере города у нас расположено кладбище.

2025.

второй отрывок

— Сколько раз ты ходила в компании, где были столы, музыка?

— Я и есть музыка. Естественно я была везде. Везде где музыка, там я. И не будет музыки, не будет меня. И как только выключат ее, выключат меня. И меня не будет. Ведь я и есть музыка.

Я бываю в церкви, потому что там поют. Я бываю в филармониях и театрах. Я бываю на рок-концертах в проводах, бываю в дичалом якутском бубне и бываю в варгане. Я бываю в завывании ветра и метелях, в хрустах снега, веток и шуршаниях листвы. Видели, как похожи бывают русские народные танцы на скользкие, неуклюжие шаги через сугробы? Эти танцы моих рук дело. В три ночи весной я начинаю трепыхаться в деревьях перьями соловьев. Я вечерами стрекочу в траве среди сверчков. Я не выхожу из твоей головы, когда там постоянно напевает какая-то доселе услышанная песня, назойливо, как комар. Я в колоколах монастырей и в лязге сабли. Я мир во время войны. Я врач, потому что я соприкасаю землю с небом, и не верьте самозванцам, которые так не могут. Я бываю у тебя в сердце, потому что оно стучит. стучит. стучит.

Я звеню в добром смехе друзей. Наконец, я в плаче детей, потому что они — родились.

И только в гробу меня нет. Потому что я — это жизнь. Я — и есть музыка.

04.03.2024.

третий отрывок

Я не справляюсь ни с какой тяжелой работой: ни мыть посуду, ни колоть дрова, ни резать яблоки, ни вёдра таскать — не моё, если честно. Если ехать в деревню, то разве стихи писать и читать их коровам. Одним словом — безделье — немало меня привлекающее и на поэтическом языке именуемое созерцанием. Книги я хочу читать, книги, а не работать, и чтоб деньги всегда были, и побольше... Что, коли инако выразиться — является блогером, человеком современным, и в пальто нарядном.

цитата

Мертвому смешно, когда его убивают. Череп смеется, потому что он не чувствует боли. И когда человек разлагается, он не чувствует, как он разлагается.

15.04.2024

отрывок 4

вот эти хотят быть вечно молодыми. кто хочет никогда не умирать? - грешники. когда я грешу, мне умирать страшно. смерть приближает к Богу, а злому человеку чем дальше от Бога, тем лучше. страшно: столько всего приобрел, и тут нате, конец. если человек старается все время молодиться, значит, что-то у него на сердце не то. это конечно не говорит о том, что нужно идти и умирать всем подряд, это говорит о том, что единственный способ не бояться лишений, старости и смерти — это быть с Богом, который уничтожил жало смерти, уничтожил саму смерть, у которого все живы, и который исцеляет от любых болезней.

отрывок 5

Я был вечером в театре. Зал помрачнел. На сцену вышла клоунесса в старом красно-черном скоморошьем наряде со смешной шапкой. Не помню, как она называется. Клоунесса нежданно зашептала — видимо у нее был микрофон, так как нам было слышно на самом последнем ряду — зашептала с пристрастием, то жонглируя, то как-то своеобразно, но красиво танцуя, как чокнутая что ли или как обезьянка Чичи:

«Если бы он поцеловал меня, умерла бы я. Если бы он не поцеловал меня, умер бы он. Он не поцеловал меня. Но он показал мне кое-что важное и большое. Он передал мне эстафету — маки, красные маки. «Я душою буду с тобой.» — прошептал он, обнял меня и — зарычал. Рычание может быть голосом нежности — нежности, слишком длительно жаждущей и слишком одинокой. Переданная эстафета спасла мне жизнь, но при этом подвергла меня страшному риску — то есть, самой себе. Подвергла риску самой собой и спасла жизнь от самой себя. Он устал. Поэтому отдал эту ношу мне. Отдал. И умер. Эта картина — большая в пол окна картина — красные маки — долгое время висела на стене внутри небольшой и скромного достатка моей родины, когда-то построенной руками моего прадеда из красного кирпича и находящейся на улице К. Теперь она куда-то исчезла. Картина, то есть. Я скучаю по ней. Впрочем, исчезла и родина. Перестала быть родиной. Я не скучаю по ней. Она продалась сама. И маков там больше нет. Но я их всё еще помню. Меня могут упрекнуть, что я живу прошлым. Мне давали совет: отворяя одну дверь, захлопывать другую, так как того, что осталось позади нас, исчезло, и «маков больше нет.» Это до сих пор эхом стучит по комнате дома на улице К. Эхо обычно появляется в чрезвычайно пустых помещениях. Эхо — призрак пустоты. Ты говоришь — оно повторяет за тобой. Ты делаешь что-то — оно пересмешничает. Эхо — это зависть пустоты к нам: ты — многое можешь, так как ты полон многим; оно — ничего не может, так как в сущности оно — ничего. Привидение, у которого нет ничего своего. Вернемся к совету. Этот совет мне дала одна проститутка. Она привыкла менять двери в своей жизни. Мы познакомились с ней благодаря ее жгучему желанию сбежать от сутенёра. Кто в наше время не воровал проституток у сутенёров? Мы все — герои нашего времени — и совершенно излишне стыдиться своих подвигов. Мы все считаем, что сила — в правде. Мы всегда были, есть и будем, если правильно воспитаем своих детей. «Вы все — потерянное поколение. — Отвечает эхо. — У вас нет будущего. Вы все сопьётесь.» Я не читала «Фиесту», но мечтаю приобрести ее в твёрдом переплёте. Мало кто знает, о чем я мечтаю: мои мечты слишком мелкие, чтоб увидать их средь высокой травы и глубоких снегов; мои мечты слишком тихие, чтоб кто-то услышал их среди дорожного городского шума, как и мой голос — я не оратор. Женщине и не нужно быть оратором, иначе она будет несчастной. Не бывает хорошей славы. Слава всегда дурная, если она не посмертная. Если слава не посмертная, тогда она пожизненная: и она будет преследовать тебя всю жизнь, пока не убьет. Пожизненная слава — судия и палач. Хорошо человеку, если он живёт тихо. Но плененных, порабощённый и пытаемых славой можно утешить: они тоже когда-то умрут, их страдания прекратятся, и они превратятся в еду для червей. Их забудут. Посмертная слава другая. Она говорит: «Но о тех, кто уже не придет никогда, — заклинаю, — помните!» Эти те не стремились к посмертию, напротив, они не хотели умирать, и, возможно, им был приказ — выжить. Они не хотели умирать, но не пожалели себя, чтобы не умерли другие. И теперь они остались в песнях. Я тебя никогда не забуду, я тебя никогда не увижу... Эту песню Вознесенского пел один мой знакомый рецидивист своей возлюбленной, которая была замужем за другого и не могла изменить своей верности. У него прекрасный голос. Был вечер. Мы тогда долго обсуждали с ними в дружеском кругу Хемингуэя, Макаренко, Тарковского... Он — джентельмен удачи и не позволил себе ни разу тронуть ее без ее согласия, обидеть женщину: понятия. Наверно дело в том, что понятия для джентельменов удачи придумали джентельмены чрезвычайной комиссии где-то в 1920-х годах. Когда-то задолго до знакомства с джентельменами удачи я общалась с джентельменами культуры — с людьми из высоких кругов общества — прямо как по Данте — с ними мне доводилось слушать лишь то, как они сегодня посетили сортир, в мельчайших подробностях, как именно они одержали победу над силой духа в борьбе со вчерашним туалетом професси-ональной сотрудницы, который трофеем блюдется отныне в кармане победителей, и разумеется, не лишили меня джентельмены культуры и доказательств своих похождений, сняв на видеопленку присущую им вчерашнюю артистичную дипломатию, и, обнажив актерское мастерство своей сотрудницы на обозрение всего интернета. Гуманисты. Что сказать? Но проститутку я всё-таки украла. Ей было девятнадцать — меньше, чем мне, на два года. Она тоже пела. Она пела мне советские песни. А наедине с собой пела про то, как хочет начать всё с чистого листа. Она научилась такому прекрасному мастерскому вокалу в музыкальной школе, когда еще не было этого всего... грязи, в общем. В нее она попала благодаря одному стечению обстоятельств: некто артист клялся ей в том, что он однолюб, сказал: «как вы чисты, вы созданы именно для встречи со мной» — забрал себе ее чистоту как будущий правообладатель, и как правообладатель получил за нее неплохой барыш, продав одному своему товарищу в притон. «Нельзя требовать от грязи, чтобы она не была грязью.» — Чехов. Артисты. Что сказать? Я была в нее влюблена. Нет, не как в любовницу, не как в человека, а что ли... как в победу — победу над непрерывным жгучим жужжанием плети подневольничьего существования. Я давно не умею любить не бесполо: без овладений и очарований. Я люблю как ребёнок или как старик. Любители сладострастий меня не поймут и найдут и здесь повод для своих пошлых соображений. Впрочем, найдут повсюду, как ни крути. Находчивость — талант нашей современной интеллигенции. Хвастать тем, что ты кому-то помог — как это низко. Это говорит о существенной редкости в человеке подобных поступков и об их принужденном, посредственном характере. Низкий человек хвастает, что стал выше, когда становится на каблуки. Тот, кто высок по-настоящему, этого за собой не замечает. Тот, кто светел, не кричит, что он светел: он этого просто не видит. Человек по-настоящему благородного происхождения часто забывает о своем происхождении и ведёт себя просто. Это не требует доказательств. Это знает всякий начитанный философ. Я не хвастаю. Я восхищаюсь девочкой. Да. Я восхищаюсь проституткой. И моя роль в ее бегстве была крайне мала, скорее, просто сопроводительная. Она смогла сделать самое главное в этой истории, без чего не удалось бы достигнуть свободы, — она прекратила бояться. Вы, может, подумали, что я пишу о себе, говоря о ней. Возможно. Возможно, она — это я. Или я — это она. Они все — это я. Каждая маленькая девочка, которую кто-то обидел, — это я. Каждая падающая от мужского кулака женщина, над которой хохочет мужчина, потому что она ничего не может ему сделать и не может подняться, — это тоже я. Старик, грустно играющий в парке на баяне дрожащими руками, над которым смеется проходящая мимо пара подростков, — это тоже я. Но я злая сторона этих страдальцев. Пока они страдают, я злюсь и мщу за себя. Я — история. Нет на свете женщины мстительнее истории: за свое прошлое она мстит будущим.»

Сцена затемнилась на мгновенье и снова озарилась светом: клоунессы там не было. Эхо еще один раз повторило «будущим» и замолкло. Видимо, мстить эхо тоже не умеет, раз пересмешничает и в этом. А, может, эхо и есть голос мести? Этих клоунов не поймешь, слишком замудренно пляшут. Свет включился в зале сразу после того, как включился на сцене, и зрители затолпились к выходу. Я опоздал, а это был конец произведения. Я не знал, сколько оно будет длиться, ведь это последний сеанс. Лучше б не приходил. Да. Люблю опаздывать. Вот история мне и мстит тем, что я ее пропускаю, и все интересное проходит мимо меня. Страшно неловко, что подумают люди. Но к моей удачи, они обо мне не думают, и я им не нужен. Приятно, когда ты не нужен кому-то в момент, в который тебе за себя стыдно: проходите мимо моего позора, господа безучастные, и не обращайте на него своего великодушного внимания. Пройти мимо иногда милосердно. Мои щёки наливаются багрянцем, и я спрятал лицо в шарф, сделав вид, что на улице в эту полночь очень холодно. Но там, как назло, стояла майская уютная теплынь. В месяце январе. Теперь я вдвойне одурачен: для начала собой, теперь погодой. Она назвала себя историей. Клоунесса. Что она имела ввиду? Метафора или образ истории является в скоморохе? Наверно, метафора, и довольно пафосная. Она шутка, которая возомнила себя чем-то серьезным. А может, дорогая, вы не шутка, а целый стендап. И жизнь, как посмотришь с холодным вниманием вокруг, такая пустая и глупая шутка.

В какой-то момент мой сопроводитель с лошадиной фамилией на -К-, или Конокрадов или вроде того, заговорил, выйдя на воздух позже меня и поспешив за мною:

— Самое странное, что эта обезьянка напомнила мне мою бывшую жену. Нет, не тем, что у нее тоже волосатые ноги — я не видел голых ног обезьянки. А чем-то... Может, это потому, что все обезьянки похожи. Свою бывшую я — ненавижу, но она об этом не знает, и мне порой приходится восхищаться собственными актерскими талантами. На месте скоморошицы должен был быть я. Это зависть? Возможно. Нет, я просто лучше бы сыграл. Не верите? Убедитесь.

Каждый раз переписываясь с данной пассией, я доводил диалог до конфликта, растаптывая всю ее гордость, а когда она выходила из себя, то вдруг внушал себе чувства, что я святой человек, я — ангел, ничем ее не обидел, а она плюется в меня своей желчью. Возможно, вы подметите во мне жажду мстить обществу. Да. Я мизантроп. Я внушал ей вину следующим образом: говорил ей, что ее мозг ее обманывает, что всё это она выдумала, и наконец довершал всё восклицательным вопросом «Скажи, я хоть раз сделал тебе хоть что-то плохое?!» Делал, я ее бил, я ей врал. Но она просто не помнит. Я колол ей яд, пока она спит, чтоб мозг работал хуже. И на этот вопрос она всегда отвечала — нет. Виноватое нет. Я выиграл. Снова. Не знаю, почему, но меня терзало дикое желание сделать ее хуже меня, сделать так, чтоб все женщины были неприменно хуже меня. В семнадцать лет я это говорил прямо, но позже стал осторожен. И мне это удавалось — ломать им жизнь — абсолютно безнаказанно, и удастся ещё. Сейчас я сохранил все переписки с ней, где она выливала на меня желчь, я удалил там все свои сообщения, которые и являются причиной ее грубости, так что кажется, будто я лишь защищаюсь от нее. У нее? У нее переписка не сохранилась, так как я добился взлома ее аккаунтов. Я давал читать мою версию всем нашим общим знакомым, и они стали ее презирать. Мне нравятся ее страдания. Сначала я хотел ее убить, но это слишком заметно и просто, это слишком быстро, скучно в конце концов. Позже у меня появилась прекрасная идея упечь ее в психушку, настроив против нее родных, чтоб за ней никто и никогда не пришел. У меня был там знакомый врач, и мы уже договорились. Я сводил жену с ума. Но ничего не работало. Я перешел на другой метод: стал убеждать других в ее безумии. Один раз я накрасился фосфором и ночью позвал ее выйти из квартиры в подъезд. Мой голос она узнала и вышла. В подъезде был отключен свет. Она только легонько вздрогнула от удивления и прошептала: «Господи помилуй.» Блаженная сука. Тогда я кинулся на нее, чтоб напугать ее сильнее. Она даже не двинулась с места. Потом писала в своих дневниках про этот фосфор — да, я читал ее дневники, когда залезал к ней в окно в ее отсутствие — догадалась, гниль. Единственное, что точно бы помогло мне сломать ее жизнь — тюрьма. Я долго думал, как. И нашел человека, который точно сможет подделать ее вину. Он инженер по образованию, у него нет совести, он не понимает принципов и этикета, и ненавидит чужое мнение. Он мой товарищ. Он мне подходит. У него почти получилось, и я буду добиваться того, чтобы получилось. Что она мне сделала? Ничего. Мне просто нравятся ее страдания. Я хочу, чтоб она увидела, как я воплотил все ее мечты: музыкальную группу, славу, учительство, которые теперь ее никогда не дождутся — в свою жизнь. Пусть умеет проигрывать. Я хочу, чтобы завидовали мне, а не я. В школе я всегда завидовал тем, у кого есть богатый телефон, хорошая одежда, у меня этого не было долгое время. Но что меня раздражает, так это отсутствие в ней навыка сопротивления. Может, она совсем дура? Хотя я рад был слышать от нее, как ее насиловали все, кому представлялась возможность. Я сделал скорбный вид, закрыв лицо руками, будто заплачу, и рычал: «Нет! Нет! Если б я только знал раньше!» Если б я только знал раньше, я бы порадовался раньше. Кроме того, насиловал ее и один из моих друзей, сняв на камеру и подарив пленку мне. Я аплодировал и ржал. Да, теперь ты точно станешь либо никем, либо какой-нибудь проституткой. У тебя нет будущего. Кстати, вы бы не желали Марьи Ивановны? У меня есть. Можем подуть в сторонке. Здесь чисто.

— Вы, видать, почерпнули вдохновения у Мельпомены на сегодняшней комедии, вас гложат новые идеи?

— Да! Утопим Улусова сейчас. Мне нужно облегчение. Пойдёшь с нами?

— Ты знаешь, я наблюдатель. Курить могу, ну так каждому свое... приносит облегчение.

я помню всё

«к какой колдунье мне пойти, какую сжечь, за что, что мысли о тебе мне не отсечь...»

пусть говорят, что объясненные стихи уже не столь ценны, я их объясню.

этот стих был посвящен одному парню, который сделал на меня приворот и пытался узнать обо мне всё у карт таро, за ребячество это я ему посвятила этот насмешливый стих. и дабы развеять веру в чёрные чары моему дорогому читателю, добавлю, что