Кружевное сердце

– Красивое имя, – одобрил Виктор Алексеевич. – Кто так назвал?

– Не знаю. – Мирослава пожала плечами и, сама не понимая, что на нее нашло, вывалила на старика все: – Папа зовет Мирой, а мама – Славой. Они и сами развелись, и меня поделили. А мне нравилось, как все было! И имя мое нравится целиком!

Старик крякнул сочувственно и вдруг обрадовался, даже в ладоши хлопнул, едва не уронив ватман, который нес.

– А я еще думал, для кого я такой большой лист раздобыл! Так для тебя, получается, Мирославушка!

Они уже дошли до оптики и свернули во двор, снова прошли мимо гаражей и жестяного ворона, мимо площадки. На веранде было пусто.

– Для меня? – растерянно повторила Мирослава. – Я не понимаю.

Глава третья,

в которой Мирослава получает лист

Виктор Алексеевич жил в том же подъезде, где поселились Мирослава с мамой, но на втором этаже, а они на четвертом.

– Я тебе все объясню. – Старик потер ладони. – Зайдем ко мне, я отдам тебе лист и расскажу, что с ним делать. И чаем напою. Сушки тоже не зря купил, ай да я! Ведь не ем их обычно.

Мирослава смутилась почти до слез.

С одной стороны, родители строго-настрого запрещали ходить с незнакомыми людьми. Хоть куда, и уж тем более к ним домой! С другой стороны, старик выглядел таким безобидным и едва ли был ростом с саму Мирославу. А если вспомнить, что в школе твердили учителя, то выходило так, что даже куда более безобидные на вид дети и женщины могли завести куда-то, где поджидает какой-нибудь маньяк. Но обижать Виктора Алексеевича не хотелось. Он так радовался!

Спасло от метаний Мирославу то, что она вспомнила про лежащие в рюкзаке наполеоны.

– Извините, Виктор Алексеевич, – пролепетала она. – Я пирожные купила маме, она меня ждет.

Старик расстроился. Вздохнул тяжело, сгорбился.

– Ты спроси у мамы тогда, можно ли ко мне прийти, – попросил он, сразу раскусив все ее тревоги. – Лист для тебя раздобыл, так ей и скажи. И сушки купил. Может, позволит.

Мирославе было немного не по себе от этой печали почти незнакомого старика и такой осязаемой надежды, которой, казалось, не суждено сбыться, и она поспешила поставить его сумку у двери в квартиру, а сама побежала домой. Ступеньки только мелькали под босоножками.

Вот и дверь в квартиру. Мирослава собралась поискать ключи, но вспомнила, что не закрывала. Толкнула – и дверь открылась.

– Славушка, вернулась? – Мама выглянула из кухни, вытирая руки.

– Я пирожные принесла. – Мирослава вытащила коробочку. – Наполеон.

Мама заглянула в коробку и всплеснула руками.

– Мои любимые! – призналась она. – По какому поводу праздник?

– Я хлеб не купила, – невпопад вспомнила Мирослава. – И я очень на тебя злюсь.

– Справедливо, – согласилась мама. – Такое точно стоит заесть пирожными. Я чайник поставлю, неси пирожные на кухню!

– А хлеб как же? – спросила Мирослава, удивленная маминой реакцией. Она что, ее не услышала совсем? И не переживает, что дочь злится?

– Сегодня, значит, сварим пельмени, ты не против? – с кухни откликнулась мама. – Их как раз едят без хлеба. Но сначала чай с пирожными!

Мирослава только головой покачала. Заколдовали ее маму, что ли? А как же всегда правильное и полезное питание и десерт только после обеда? Впрочем, колдовство было довольно приятное.

Мирослава сняла босоножки и пошла мыть руки. Когда она оказалась на кухне, мама разливала чай, наполеоны были разложены по красивым блюдечкам из синего сервиза с золотой узорной каемкой. Мирослава сразу заприметила его в стенном шкафу, когда они приехали. У них дома таких сервизов не водилось, а вот у Мирославиной подружки Кати был такой. Он всегда стоял за стеклом, в верхних кружках часто хранили какую-то мелочовку. Считалось, что такие сервизы на особый случай, но случаи обычно никак не происходили и не происходили.

Мама что же, не знает, что такой сервиз нельзя просто так использовать? Да он даже выглядел дорого!

– Пей чай. – Мама нарезала лимон, который брызнул солнечными каплями в стороны, взяла тоненький блестящий ломтик и опустила в свою чашку. – В этих чашках даже чай без сахара вкуснее, попробуй!

Вообще-то Мирослава часто пила чай с сахаром. Папа говорил, что глюкоза нужна ей для работы мозга. Но сейчас было лето, мозг отдыхал, да и папы рядом не было. Мирослава неожиданно так остро почувствовала тоску по отцу, такому уверенному и во всем разбирающемуся, что хотелось схватить телефон и немедленно позвонить. Или написать. И сказать, что она сделает что угодно, будет учиться на пятерки и убирать свою комнату, только пусть папа бросит свою зеленоглазую драконицу и вернется к ним. К ней и к маме.

Вместо этого она вцепилась в чашку, в которую мама не пожалела целый кружок лимона. Отпила. И правда вкусно! Наполеон оказался свежим, как и обещала продавщица.

– Мои любимые пирожные, – повторила мама, отправляя ложечку с лакомством в рот. Она расплылась в улыбке. – Тот же самый вкус!

– Я понятия не имела, что ты любишь наполеон, – заметила Мирослава, снова раздражаясь. Как можно жить столько лет рядом с человеком, который называет себя твоей матерью, и ничего не знать о нем?

– Ты не спрашивала. – Мама отломила еще кусочек и снова счастливо улыбнулась. Волосы ее растрепались и торчали словно лепестки одуванчика. И ругаться расхотелось. – Да и я не находила в Москве такого наполеона. Сама же я его готовить не умею.

Мирослава отломила кусочек своего пирожного и снова отпила чай. Да, неплохо. Пожалуй, мама права: ей такой торт тоже не попадался в Москве. Обычно он был или сладкий и слишком пропитанный – коржи совсем не чувствовались, или наоборот – коржи слоеные были жесткие и между ними масляный крем. Здесь же тесто едва заметно лопалось на языке с легким хрустом, а крем напоминал по вкусу подтаявшее мороженое. Наверное, стоит почаще ходить в этот кафетерий, вон как мама рада!

– Вот теперь я готова. – Мама с явным сожалением отставила блюдце, на котором оставалось еще не меньше трети пирожного, и улыбнулась Мирославе. – Давай, Славушка, рассказывай, почему ты злишься.

Мирослава растерялась. Нет, она вовсе не забыла, что хотела спросить, но настроение было уже не то. Как ругаться после такого чаепития? Ох, мама, все предусмотрела!

– Меня пригласил пить чай с сушками сосед со второго этажа, – вспомнила она. – Сказал, что у него для меня есть лист. Ватмана.

Она уточнила, какой именно лист, на всякий случай, сообразив, как бредово звучит ее фраза.

– Виктор Алексеевич! – Мирославе хотелось потереть глаза, но она и правда это видела – мама просто подпрыгнула на стуле! А потом вдруг сгорбилась и схватила чашку обеими руками. – Как я рада, что он еще жив! Как он выглядит?

– Нормально, – растерялась Мирослава. – Ну старенький он… Я зря не согласилась?

– Всё правильно, он поймет, – пообещала мама. – Он… он в моей школе работал учителем. Но всех желающих учил еще и дома. Да… Только у него каждые лет пять увлечения менялись. И если я ходила вся в клее и шерстяных нитках – мы делали с ним и моей подругой Вис л ей мохнатые коллажи, – то через несколько лет ребятня вытаскивала из волос стружку, зато показывала деревянные фигурки. Мне даже интересно, что достанется тебе!

– Висля! – ахнула Мирослава, не обратив внимания на паузы в мамином рассказе. – Мне тут один мальчик передал тебе привет от Висли.

Теперь Мирослава вспомнила, как грубо разговаривала с Саньком, и ей стало стыдно. И снова разозлилась. Это мама виновата, что она попала в глупое положение!

– Мама, почему ты никогда не рассказывала, что это твой родной город, что тут твои друзья и… и твоя школа?! Я сегодня несколько раз чувствовала себя ужасно глупо.

Мамино лицо потемнело. Или солнце зашло за облако, а мама просто сидела у окна, от которого падал свет? Поди пойми это.

– Я же рассказы… – начала она и сама прервала себя. – Прости, Славушка. Не думала, что мы переедем сюда, а когда уже поехали, было слишком много всего, чтобы вспомнить. Ты спрашивай, если что-то интересно, я постараюсь рассказать. У меня с Корабельным длинная и непростая история. Ну и до школы я точно узнаю, кто там у вас остался из моих учителей, так что неподготовленной не пойдешь.

– Ладно. – Мирослава чувствовала, что вопросы пока роятся так бездумно, что выхватить один не легко. – И кто такая Висля?

– Света Вислякова. – Мама снова подтянула к себе блюдце с остатками наполеона. Не удержалась. – Моя лучшая подружка еще с детского сада, а потом и в школе. Но у нас в классе училось аж четыре Светы, так что моя подружка сразу стала Вислей. Не знаю, поменяла ли она фамилию после замужества, но я уверена, что Вислей она для всех наших одноклассников так и осталась.

– А почему ты не знаешь, поменяла ли она фамилию? – мгновенно вцепилась в это Мирослава. – Разве вы не общались? Мама, ты извини, но ты не настолько древний динозавр, уж телефоны в твоей юности точно были, а потом и Интернет появился.

– Были телефоны, почта, а потом и Интернет, – послушно согласилась мама. – Но так вышло, что я уехала.

– Уехала, – повторила Мирослава. Такое ощущение, что мама вкладывала в это слово что-то другое. Что-то похожее на «у меня случилась амнезия» или даже «я умерла». Но мама сидела немного грустновиноватая, со следами легкой улыбки и крошек наполеона на губах. И совершенно точно она была живой. – Я не понимаю.

– А хочешь, вместе пойдем к Виктору Алексеевичу? – Мама вскочила, отчего стул, на котором она сидела, не удержался на ножках и упал. – Ой! А то у него там сушки!

Мирослава могла сказать «какие сушки после пирожных!» или «и что с этими сушками сделается?» и даже «а как же пельмени?», но все это она привычно проговорила в голове, сложила снова в целый ворох фраз, которые не пригодятся, и вздохнула.

– Ну пойдем.

Мама снова разулыбалась и бросилась в комнату – переодеваться. А Мирослава открыла лежащий рядом с древним стационарным телефоном потрепанный справочник. Висляковых она нашла быстро. Сравнила по карте в своем мобильнике улицу с тем местом, где встретила Санька, – подходило.

Мирослава не знала, что на нее нашло. Никогда она так не поступала. Но, с трудом разобравшись, как поворачивать диск телефона, – хорошо, что еще можно найти в Интернете и такую информацию! – набрала номер Висляковых.

– Алло! – раздался женский голос и сразу же добавил с такой надеждой, что Мирослава чуть не бросила трубку: – Птица?

– Нет, кхм. – Мирослава кашлянула. – Са… Саша по этому адресу проживает?

– Да. – Трубка некоторое время молчала. – У тебя голос очень похож на ее. Ты ее дочка?

Ох, не стоило звонить по древнему телефону! Люди, которые пользуются такой связью, ничегошеньки не смыслят в личных границах! Но Мирослава трубку не положила.

– Скажите Саше, что меня зовут Мирослава, – попросила она. – Простите, но я сейчас не могу больше говорить.

И она наконец бросила трубку. Уфф!

– Идем? – Мама вышла в коридор.

Мирослава задумалась, слышала ли она ее разговор по телефону? Хорошо бы нет.

– Идем, – согласилась она. – А это что?

– Конфеты. – Мама спрятала кулек за спину. – Виктор Алексеевич любил «Морские».

– Мама… – Мирослава досчитала мысленно до десяти. Она полагала, что это должно ее немного успокоить, но на самом деле она только сильнее разозлилась. – Ты и так собиралась к нему идти!

– Ну, может, завтра. Или послезавтра, после первого дня на работе. – Мама легкомысленно пожала плечами. – Но сегодня только лучше.

И Мирослава успокоилась. Точно! Вот что она спросит следующим! У мамы новая работа в музыкальной школе. Нет, тут все было не так таинственно. Мирослава знала, что мама музыкант. У нее была целая кипа нот и нотных книг, а еще флейта. Мирослава даже помнила, что в детстве мама не пела ей колыбельных, а играла их на флейте. А потом перестала. Но чего Мирослава не понимала, так это как можно пойти работать в музыкальную школу, когда она не занималась столько лет, а в Москве работала бухгалтером. Если уж что Мирослава и знала про музыку, так это то, что ею нужно все время заниматься. Самой ей в музыкальную школу ходить вовсе не хотелось, она и не ходила. Лера столько стонала по поводу сольфеджио, что Мирослава каждый раз радовалась, что ее это миновало.

Виктор Алексеевич открыл дверь так быстро, что Мирослава заподозрила, что он поджидал их в коридоре. Или умел телепортироваться. За этот день Мирослава поняла, что уже ни в чем не может быть уверена.

– Ксюша!.. – обрадовался он и даже за сердце схватился. Ну ничего себе, как разволновался! – Спасибо, Мирославушка, что привела и маму тоже! Она бы еще долго кружила, прежде чем зайти к старику.

– Неправда, я бы пришла раньше, – вяло отбивалась мама. – Или вы могли бы зайти.

Она вышла из квартиры в тапочках, поэтому сразу прошла в большую комнату, и снявшая босоножки Мирослава последовала за ней. У дивана стоял столик, на котором была вазочка с сушками и заварочный чайник.

– Мирослава, тебе большую кружку? – спросил Виктор Алексеевич.

Мирослава замерла в нерешительности. Все шкафы были заставлены какими-то фигурками и фотографиями, а стены завешаны картинами и рисунками.

Ей бы осмотреться, да вот и ватман, свернутый в рулон, точно ждал ее. Виктор Алексеевич понимающе кивнул.

– Если не хочешь пить чай, можешь пока начать работать с листом. Птица, возьми себе кружку сама. Пожалуйста.

Голос его дрогнул, но мама только кивнула и исчезла на кухне, а Виктор Алексеевич очень торжественно вручил Мирославе ватман и целую банку с ручками и карандашами.

– А что делать? – испугалась Мирослава.

– Настоящий художник не любит белого листа! Запомни, Мирослава, не «боится», а не любит! – поднял палец Виктор Алексеевич. Он оглянулся на дверь кухни, глаза его сделались грустными, как у потерявшегося щенка, но он тряхнул головой и продолжил: – Так что пиши, рисуй, что в голову взбредет. Неважно что. Это все потом скроет квиллинг. Можешь сесть тут или за стол на кухне.

– Я не художник, – запротестовала Мирослава. – Я даже рисовать не умею!

– Твоя мама тоже не умеет, – отмахнулся Виктор Алексеевич. – Но она рисует музыкой. Так что тоже художник. Главное – найти свое. Но мы встретились именно сейчас, значит, тебе точно понравится квиллинг. Я уверен!

Мирослава спорить не стала. Забрала лист и ушла на кухню. Они едва разминулись с мамой, которая несла кружки. Мирослава раскатала большой плотный лист и придавила в уголках стаканами. Лист был плотный и чуть шершавый. Писать на таком было вовсе не страшно.

«Уверен он! – пробормотала себе под нос Мирослава, устраиваясь поудобнее на табуретке. Из комнаты раздавался мамин неестественно звонкий смех и смех-кашель хозяина квартиры. – Все во всем уверены. Кроме меня».

И она вывела первую фразу: «Почему все знают, что нужно мне?»

А потом и вторую: «Где пельмени?»

Глава четвертая,

в которой Мирослава узнаёт про скроллы

– Не устала, Мирославушка? – Виктор Алексеевич протянул кружку с чаем. – Передохни, чайку попей! Птица вон давно уже упорхнула. Бормотала что-то про хлеб, но ты не верь, она точно за пирожными побежала!

Он грустно улыбнулся и покачал головой. Странно так, вроде бы они с мамой хорошо поговорили, чего же он выглядел таким печальным? Нет, Мирослава никогда не поймет этих взрослых!

– Почему вы мою маму «птицей» зовете? – спросила Мирослава, но кружку взяла.

Потом посмотрела на полученный лист ватмана и покраснела. Ох и разошлась она! Все вопросы вывалила на бумагу, все, что говорить не говорила, только думала! Но про пельмени прямо по центру! Большими буквами. Голодная она, что ли?

– Пойдем, там сушки остались, – позвал Виктор Алексеевич. – А зову так, потому что привык. Ты вон хитрая какая, волосы носишь длинные да в хвост приглаживаешь, а все равно торчат, пушатся. Вот и у мамы твоей всегда так было, в детстве ее мама ей косы плела, а как подросла Ксюша, так и постриглась коротко. Во все стороны перышки торчали, нос любопытный всюду совала, на веранде или на перилах сидела как на жердочке да руками махала как крыльями, ну ровно птица. Так и прозвали.

Мирослава отхлебнула чая и наморщила нос. Что-то царапнуло ее в словах Виктора Алексеевича. Нет, дело было вовсе не в том, что она не представляла себе маму, сидящую на перилах. Мирославе же не пять лет, и она понимала, что мама тоже была ребенком. А потом она еще раз попыталась мысленно повторить его слова и поняла.

– Ее мама… косы заплетала… Моя бабушка… – Мирослава уставилась в кружку, где отражались ее удивленные глаза. – А где она? Я ничего о ней не знаю!

Виктор Алексеевич помрачнел. Сам схватился за свою кружку.

– Не мое это дело, Мирославушка, тебе рассказывать, – вздохнул он. – Какая ты непростая девчушка! Сразу с тяжелых вопросов начинаешь.

– Я не знаю, какие вопросы тяжелые, – возразила Мирослава. – Я же ничего о Корабельном не знаю! И обо всех, кто тут живет! Меня на улице узнают, а я ничего до прошлой недели об этом городе не слышала. Почему так?

Она не ждала ответа и сама догадалась, что об этом ей маму спрашивать надо, но Виктор Алексеевич пожевал задумчиво губу и очень тихо произнес:

– Обидели мы все Птицу сильно, вот и улетела. Сейчас не дави на нее, Мирославушка, умоляю. Чтобы снова не улетела. Как пригреется и приживется, она сама тебе все расскажет. И про родителей. Особливо про них пока не спрашивай.

И пока Мирослава пыталась сложить эту загадку, Виктор Алексеевич отодвинул кружку и преувеличенно бодро добавил:

– Ну что, Мирославушка, ты готова сейчас начать знакомиться с квиллингом?

Мирослава глянула на свой фитнес-браслет. До ужина еще было время.

– Давайте, если недолго, – согласилась она.

Конечно, она уже нашла в Интернете и квиллинг, и картины, которые делались в этой технике, и даже где раздобыть тонкие длинные полоски и инструменты. Кто бы подумал, что даже вертеть пружинки надо с инструментами!

– А мы сегодня только самое простое разберем! – обрадовался Виктор Алексеевич. – Что такое квиллинг – ты уже узнала, конечно?

И он кивнул на лежащий рядом с Мирославой мобильник. Да, она машинально его таскала с собой из комнаты в комнату, даже не замечая этого!

– Узнала. – Мирослава наморщила лоб, пытаясь припомнить формулировку. – Бумагокручение, сворачивание узких полосок в рулончики. Пришло к нам из Кореи. Можно делать панно и…

– И что угодно! – прервал ее Виктор Алексеевич. – Мирославушка, из бумаги можно сделать что угодно, поверь мне, я разбираюсь! Но начнем мы со скроллов.

– Со скро-оллов… – зачарованно протянула Мирослава, рука ее сама дернулась к телефону.

– Я тебе расскажу, – ласково, но твердо остановил ее Виктор Алексеевич. – Это просто. Вот ты сама говоришь, «рулончики». Рулончики бывают разной формы, а еще они бывают закрытые – заклеенные так, чтобы уже никак не раздвинулись, легли нужной формой…

– Это скроллы? – поторопилась Мирослава.

– Это роллы. – Виктор Алексеевич кивнул на ее бурчание живота. – Про японскую кухню вспомнила? Ну да, они родственники по названию, ничего удивительного. На сушки не налегай, мама небось ужином накормит. А скроллы интереснее, хоть и сложнее. Они в общем похожи на роллы, за одним исключением – краешек не заклеивается. Что тогда получится?

В по-старчески тонких, но ловких пальцах красная бумажная ленточка так быстро сворачивалась, что Мирослава поняла – в этом нет ничего сложного. Скатываешь рулетики и складываешь в картинку. И со скроллами она тоже все поняла еще до того, как Виктор Алексеевич положил рулетик, такой плотный и четкий, и тот отпружинился, развернулся на пол-листа.

– Скролл ограничивается роллами, – с ноткой превосходства произнесла она. Естественно, она же сразу догадалась! Скажет тоже, загадка!

– Как в жизни, да, Мирославушка? – совсем не расстроился Виктор Алексеевич и подмигнул. – Правильные и серьезные люди не позволяют выбиться из четкой формы тем, кто ничем другим не ограничен.

– И это правильно, разве нет? – Мирославе давно хотелось коснуться этой красной ленточки, и она уступила своему желанию. Да уж, из обычного тетрадного листочка такое не скатаешь! Ленточка была упругая и твердая. – Так получается красивая фигура, а сам по себе скролл просто разметался бы по листу – ни себе, ни людям!

Мирослава разволновалась, резко сдула вылезшие из хвоста волосы с лица. Ей редко приходилось вот так выражать свое мнение со взрослыми. Да и с кем? Мама то уставшая, то задумчивая и грустная, а когда не то и не другое, не такая уж и взрослая. Смеется или плачет как ребенок. Как с ней разговаривать? Вот папа взрослый. Он всегда знает, как правильно. Или знал. Мирослава больше не уверена в этом, ведь не могло же быть правильно то, что он оставил их и ушел к своей драконице?

– Ты умница, Мирославушка, – ласково улыбнулся ей Виктор Алексеевич. – Схватываешь на лету. А теперь беги, пока не остыл у тебя дома ужин. И обязательно приходи завтра, ладно? Лучше с утра.

Старческий сон недолог, я уже часов с восьми буду свободен от домашних дел и буду тебя ждать.

Мирослава хотела было сказать, что каникулы же, какие восемь утра! Но промолчала и только кивнула.

– Я приду, – добавила она вслух. – Обязательно!

Нехотя она оставила лист в доме соседа. Не хотелось, ведь на нем было столько мыслей! Ее мыслей. Лист стал совсем-совсем ее. Но домой нести его смысла не было: завтра она будет крутить роллы и скроллы и клеить на лист. Виктор Алексеевич пообещал все для этого приготовить.

Дома пахло магазинными пельменями. В другой раз Мирослава бы расстроилась – она любила, когда мама готовила сама, но живот снова забурчал, и она, наскоро помыв руки, бросилась на кухню. Мама сидела там же и вязала. Мирослава так удивилась, что застыла у дверей.

– Что ты делаешь? – спросила она.

– Вяжу. – Спицы мелькали в руках так быстро, словно мама занималась этим всю жизнь. – Пока не знаю, что получится. Может, шапочка, а может, шарф.

Она подняла пестрое вязание и скептически оглядела его.

– Шарфик получится из чего угодно, – оптимистично добавила она.

– Я не об этом, мам. – Мирослава села и развернула полотенце, в котором пряталась тарелка с теплыми пельменями. – Ты умеешь вязать?

– Ну да, – рассеянно произнесла мама. – Хочешь, научу? Виктор Алексеевич нас учил делать коллажи из обрезков шерстяных ниток, а когда покупаешь нитки, спицы просто сами прыгают в руки. Ну я посмотрела несколько уроков и начала вязать.

– Ни разу не видела, чтобы ты вязала, вот и удивилась, – пояснила Мирослава через несколько минут энергичной работы челюстями. – А что за уроки? Онлайн?

Мама тихонько рассмеялась. Получилось так мягко, совсем не как бусинки Анны… Анны… Мирослава забыла отчество. Ладно, бабы Нюры. Мама смеялась иначе. Легко и так заразительно, что и сама Мирослава улыбнулась.

– Славушка, в моем детстве не было Интернета, – пояснила мама, отсмеявшись. На глазах ее выступили слезы – мама оттого редко красила ресницы. Водостойкая тушь ей не нравилась, а любая другая не выдерживала испытания смехом. Так и ходила с аккуратно накрашенными губами и довольно светлыми, «под цвет светло-русых волос», ресницами. – Я по книгам из библиотеки училась. В общем, если захочешь, тебя тоже научу. В Москве мне вязать было некогда, да и зачем – все можно купить.

– Ты так говоришь, будто здесь нельзя. – Мирослава снова испугалась так же, как когда спрашивала продавщицу, какой сейчас год. Что, если здесь нет доставки и придется ограничиваться тем, что она привезла с собой? – Нельзя?

– Можно, – успокоила ее мама и добавила загадочно: – Но можно и вязать. Что угодно теперь можно.

– Мама… – Мирослава налила чай себе и маме, кинула по ломтику солнечного лимона, досадуя, что не взяла еще какого-нибудь печенья или пирожных в кафетерии. – Почему ты никогда не рассказывала про Корабельный?

Мирослава не собиралась выдавать Виктора Алексеевича и спрашивать, как обидели маму жители города, но попытаться узнать хоть что-то она была должна.

Мама чуть помрачнела и принялась увлеченно болтать ложечкой в красивой синей чашке, хотя так и не положила сахар.

– Плохие воспоминания, – наконец произнесла она, когда Мирослава уже перестала ждать ответа. – Мне не хотелось их ворошить.

– А сейчас? – Мирослава больно прикусила язык, чтобы не спросить, зачем было тогда сюда возвращаться. Они могли остаться в Москве. Папа бы точно уступил им квартиру, Мирослава знала – он предлагал. Но нет, теперь она хотела сначала разгадать загадки этого города. Почему мама – Птица и как ее тут обидели? Что случилось с бабушкой и дедушкой, почему мама не вспоминала о городе так долго? Как минимум пятнадцать лет – всю жизнь Мирославы!

– А сейчас я поняла, что под горсткой плохих воспоминаний похоронила целую груду хороших. – Мама выглядела печальной, но все равно улыбалась. А Мирославе хотелось ее обнять, прижать к себе и перестать спрашивать.