Не думай. Не дыши

– Прошу прощения у каждого из вас за эту сцену. Я до сих пор пребывала в плену иллюзии, что изменить ничего нельзя. Нельзя вернуть, нельзя вернуться. Но, наверное, и не нужно. Том сказал мне, что я не смогу писать, как раньше, и это хорошо. Этот текст я написала «как раньше». Когда я работала журналистом, я могла создавать заметки по наитию, не вникая, я довела этот навык до автоматизма. Но вам здесь не нужен журналист. Вам и писатель не нужен. Вам нужен тот, кто устраивал подпольные чтения для студентов, не боясь быть застуканной. Вот это уже пахнет чем-то революционным, так ведь?

Я увидела улыбка на всех лицах, кроме Лин.

– Думаю, мы с ней сможем повести за собой людей.

– Что ж… – Том одобрительно медленно кивнул. – Вот и проверим. – На его губах заиграла хитрая улыбка. – Лин, отложим ролики, вы с Нэлл можете доработать сценарии и агитационную программу. А мы сегодня отправимся на первое за последний год собрание с потенциальными повстанцами. Пит, запустим сообщение?

Казалось, Питер только и ждал этого момента – он с задорным видом показал пальцами «окей».

– Рискованное мероприятие, – заключила Лин. – Без подготовки население просто напугается.

– Это не простое население, Лин, – подхватил Питер. – Только те, кто готов сражаться. Ну, по крайней мере, судя по статистике из наших мониторинговых каналов. Ты же видела ее!

– Но все же…

Том словно не слышал ее.

– Ждем полуночи, и в путь. Гарольд, бери своих ребят. Пит, ты останешься у мониторов. Со мной – Джо и Эстер. Попробуем начать с ораторских прокламаций, – он подмигнул мне.

Я понимала, зачем он это сделал. Том хотел вдохновить меня иным способом – устроить очередную эмоциональную взбучку. Думаю, это даже более действенно, и я была готова. Готова снова встретиться с тем миром, частью которого была совсем недавно. И который хотела разрушить до основания.

18

Странное чувство. Нахождение по ту сторону баррикад стало настолько привычным, что весь внешний мир, вся та жизнь с чипом, словно была вынута вместе с этим ядовитым датчиком.

Привилегия покидать штаб дарована лишь той небольшой группе людей, что имеют особую подготовку. Даже не все главы Сопротивления могут отлучаться из штаба – это чревато последствиями. Поэтому я чувствую одновременно и ответственность, и некую тихую гордость за подобное доверие, что Том выказывал по отношению ко мне.

Работа над мониторингом была начата еще несколько месяцев назад. Оказывается, даже Фред не так давно присоединился к этому делу, помогая отобрать тех лиц, которые могли стать нам полезными и, что важнее, не сдать нас правительству. Связи Фреда весьма пригодились, и его причастность тоже возбуждала в нем некую признательность за оказанную честь быть частью новой революции. Я его понимала. Теперь понимала.

Я была в очередной раз поражена оснащением и вооружением, которым разжилось Сопротивление. Нырнув в тот самый отсек погрузки и открыв ворота, у нас было несколько минут на то, чтобы спуститься на самый нижний ярус.

– Там находятся все транспортные средства. Доступ к ним ограничен, – пояснял мне Джо. – Чтобы не примелькаться, мы раздобыли специальные номера. Как будто бы мы представители внутренней безопасности, – он подмигнул мне.

– А разве это не так? – подмигнула я в ответ, Джо улыбнулся.

Это была первая улыбка Джо с того нашего разговора, когда я просила его начать совместные тренировки. Казалось, он слегка отстранился, но коль скоро нам придется работать сообща, лучше бы нам быть друзьями, как прежде.

Том выглядел особенно неприступным и сосредоточенным. Подлинный воитель. Не стану скрывать, что он меня восхищал. Хотя, черт возьми, очень даже стану! Этого мне еще не хватало… Я вспомнила про аллегорию «парень из бара», сейчас Том не казался мне грубым и хладнокровным народным карателем. Он определенно был глубже, и каким-то невообразим образом ему удавалось меня чувствовать и понимать. Для этих целей чип ему был без надобности.

Сейчас его фигура заслоняла выход из лифта. Скала. Облаченный в черную форму, с автоматом, он представлял собой устрашающее зрелище. Не хотела бы я встретиться с таким парнем где-нибудь в подворотне. Если только при иных обстоятельствах. В ином мире. Боже мой, о чем я только думаю…

– Надеть маски, – отдает приказ Том, когда мы выходим из лифта.

Джо вручает мне респиратор, и я послушно натягиваю его на лицо. Одинаковая форма и респираторы, которые не похожи на те, что носили мы – они повторяют форму и дизайн тех, что носят стражи. Я немного содрогаюсь от этой параллели. И еще, конечно, мне страшно от мысли, что нас в любой момент могут засечь, разоблачить и прощай, славная революция! Но, с другой стороны, в такой компании мне грех даже задумываться об опасности: эти ребята вооружены до зубов и уж точно не дадут себя прижать. Я видела это, когда они перевернули военный фургон стражей. Чувствовала своими поломанными костями.

– Ну что, солдаты? – Том поворачивается к нам. – Готовы?

– Всегда готовы, сэр, – салютует ему Гарольд: он и семеро его бойцов в камуфляже уже ждут приказаний.

– Тогда занимаем М18. Джо за руль. Я на навигации. Эстер за мной.

Все без единого сомнения во взгляде или движении направляются к нужной машине. Настоящий Бэтмобиль. Я не могу лишить себя удовольствия высказать это сравнение вслух – мне хочется разрядить атмосферу, чтобы мои поджилки тряслись не так сильно.

Мужчины реагируют смешками.

– Ты помнишь такое старье? – иронизирует Джо.

– Иди ты! Это классика!

Солдаты пропускают меня вперед, выдают автомат.

– Эм, я… – Мое лицо кривится в недвусмысленном смущении. – Я не то чтобы рассчитывала сегодня кого-то пришить.

– Все по протоколу, – смеется Гарольд.

Том поворачивается ко мне с переднего сидения:

– Ты же теперь в секретной группировке!

Я пялюсь на него, как индюк на топор. Том смеется.

– Расслабься. Это просто для вида. Курс по стрельбе начнем после того, как научишься сражаться без оружия.

Я делаю вид, что одобряю его план. Хотя выбора нет – раз уж я решила стать настоящим титаном. Придется бить не только словом, но и прикладом. Уверена, что я справлюсь и с тем, и с другим.

Когда мы выезжаем, меня захватывает волнение. Априори это риск. Мы не знаем, как люди отреагировали на наши потуги кого-то уболтать присоединиться к революционному движению. Если бы я начала писать качественные прокламации, можно было бы добиться должного эффекта. Хотя… люди настолько напуганы, что и из дома не выходят без нужды.

Вот уже несколько месяцев я живу в штабе, и только сейчас осознала, что не видела солнца так долго. Когда я теперь его увижу? Сейчас глубокая ночь, но я вижу, как дымится воздух. Несмотря на то, что кислород в дефиците, предприятия и заводы продолжают выбрасывать изрядную порцию химикатов в атмосферу. Да уж, мы научили искусственный интеллект создавать практически все на свете и даже сгенерировали чип, который ловит волны нашего мозга, но найти экологичную альтернативу производству без выхлопа – настоящая задача со звездочкой. Хотя сейчас дело даже не в этих парах – застоялая дымка вызвана другими причинами…

Проезжая по улицам, я ловлю себя на осознании, что в домах почти нет света. Кое-где серые дороги щербаты от ударов: это наши снаряди или правительства? Кругом пыль, смог, некоторые дома взирают на нас, разинув рты и оголив лестничные площадки. Город явно зализывает раны, нанесенные властной рукой, разящей без разбора. Просто чтобы доказать свою власть.

– Тут что, великан прошел? – бросаю я дрожащим голосом.

Кажется, сильные мужчины рядом со мной тоже слегка опешили – они ведь сами не часто выбираются за пределы своего подземелья.

– Андерсон, – отвечает Том сквозь зубы.

– Город-призрак, – говорит Джо.

Тут я вижу выныривающую из полуразрушенного дома девушку, закутанную в мантию, за ее респиратором не видно лица. Она озирается по сторонам – боится, что ее застукают, ведь для женщин введен комендантский час. Видимо, кого-то ждет, смотрит на часы. Но я не успеваю увидеть, кто спешит к ней на свидание. Мы едем дальше, только вот я не могу выбросить из головы эту картину с женщиной чуть ли не в хиджабе. Это дикость какая-то. Помню, когда ввели чипирование, все находили отраду в системе генерации подходящих образов или рационов питания, а еще каждый день нас ждала подборка фильмов и музыки «по требованию нашего сознания». С ограничениями, конечно. Куда без них. Но это все упрощало жизнь, давало ту самую крупицу прикладной радости. Вскоре и это упразднили. Подсластили пилюлю, и будет.

Теперь упразднилось даже право на элементарные вещи: на свободное передвижение, выбор профессии и одежды. Кажется, скоро чипы лишат людей самой воли.

Вид полумертвого города, превращающегося в руины, в остаток от самого себя, еще больше укрепил меня в намерении помочь восстанию. Нам нужно больше людей. Больше силы.

– А если все получится здесь, как нам быть с другими городами, странами? – озвучиваю я свои мысли.

– У нас есть свои люди во многих уголках страны, – спокойно отвечает Том. – Сопротивление – это уже мировая организация. Главное, дать искре разгореться, как следует. Начнем с малого.

Его слова внушали уверенность, но страх все равно пробрался в сердцевину моих помыслов. И тут меня накрыло: захотелось что-то сделать, чем-то помочь. Мне нужно что-то сказать этим людям или хотя бы попробовать поддержать Тома, а не стоять столбом.

– Блокнот бы мне сейчас пригодился, – невольно говорю я вслух.

Мужчины переглядываются. Внезапно для меня начинают рыскать.

– Не говорите мне, что припасли ежедневник?

– Нет, но есть такая штука, – с улыбкой Гарольд протягивает мне портативный планшет. – Мы туда геоданные вносим. Клацни сюда, – показывает он крупным пальцем.

Вижу глаза Тома через блики респиратора в зеркале заднего вида. Одобряет подобный порыв.

Пока мы едем, я пишу. Не разбирая что, просто потоком. Все, только бы не смотреть в окно. Когда машина тормозит, я выхожу из словесной комы.

– Прибыли, – констатирует Джо.

Озираюсь вокруг. Мы на какой-то подземной парковке, где нет освещения. Только свет фар озаряет мрачное каменное пространство.

– Выгружаемся, – приказывает Том.

Солдаты Гарольда щелкают магазинами и без шума выходят из машины, зажигают светодиодные фонари. Я спрыгиваю следом с автоматом наперевес. Непривычное, дикое ощущение.

– А это все нужно? – указываю я Тому на рядовых и прижимая свой автомат к груди.

– Прийти безоружным в стан врага? Мне еще многому нужно тебя научить.

– Давай без покровительственного тона.

– Но ты хочешь стать воином Сопротивления. Это часть контракта.

– Не помню, чтобы ставила подпись.

Он ухмыляется. Но по-доброму. Никакой он не суровый вождь, этот Робеспьер совсем из иного теста. Я открывала его с совершенно новой, неожиданной стороны.

Как раз в тот момент, когда я подумала об этом, Том изменился в лице – я поняла это по сдвинувшимся бровям и суровому взгляду.

– Значит, так. Двое на вход и выход. Остальные внутрь. Гар, ты на коммуникации.

– Верните штучку, – Гарольд протянул руку за планшетом. – Свои записульки получишь, если вернемся.

Я вытаращила на него глаза, а эта глыба подмигнула мне и разразилась медвежьим смехом, путающимся в его пышной бороде.

– Когда вернемся, – смягчил Джо. – Идемте, нечего привлекать внимание. Комендантский час никто не отменял.

– Это пока, – уверено обронил Том, закинув автомат за спину.

Мы двинулись к правому проходу, который упирался в дверь. Я плелась между Томом и Джо и думала только о том, что более безопасного места придумать сложно. На фоне этих атлантов я казалась букашкой, которую придавили дробовиком. Хотя стрелять я умела – спасибо дедушке. Помню, он рассказывал истории из своего детства, когда еще были деревья и возможность охотиться на зверей. Люди почему-то находили в этом азарт. Вероятно, убийство слабого возвышает человека в собственных глазах. По моему же убеждению, смерть никогда и никого не может возвысить.

Дверь со стоном открывается под нажимом Тома. Мы входим один за другим, по пути снимая респираторы, а зря – сырость запертого помещения хлещет нас по щекам. Скупой свет пары лампочек спускает скошенные тени на лица людей, которых я не сумею рассмотреть, но которые никогда не забуду.

Они сидят на складных табуретках. Кое-кто в рабочей робе. Кто-то в простой одежде. Пара или тройка мужчин в костюмах, это говорит о статусности пришедших. Хотя в этом нет ничего удивительного – к Сопротивлению присоединилось достаточно «шишек», чтобы изумляться накрахмаленным рубашкам. Если они не засланные, скоро их официальные наряды сменятся военной формой.

– Что ж, – Том встает там, где его будет видно и слышно всем, – спасибо, что пришли. У нас не так много времени, поэтому я начну сразу. Вы сами видите, что происходит. Политика Андерсона все крепче и крепче заковывает нас в тиски. В какой бы сфере вы ни работали, вы ощущаете этот гнет. Мы должны ему сопротивляться. Но только вместе у нас получится сдвинуть эту глыбу…

Я чувствовала силу в его словах, он точно знал, что говорить, но предпочел бы этого не делать. Как он не раз говорил: он воин, а не оратор. Но я уже успела убедиться в том, что Том себя недооценивает: со мной он проявил себя как тонкий знаток человеческой души, который вполне себе способен всколыхнуть в тебе все самые потаенные чувства.

– … если мы объединим усилия, если наконец поднимем головы, может появиться шанс на успех. Кто знает, вдруг это именно тот шанс на нормальную жизнь, где вы сможете заниматься любимым делом без страха…

– … что ваших близких убьют, – вдруг закончила я.

Я почувствовала на своем лице как будто материализовавшееся любопытство, вынырнувшее из нескольких пар глаз. Как обычно, явственнее всего я ощущала взгляд Тома. Он кивнул, тем самым давая мне позволение забрать себе слово. Откашлявшись я продолжила:

– Так случилось со мной. Я отказалась примкнуть к Андерсону, а такие люди не терпят возражений. Он уничтожил все созданное мной. Он убил моего отца. Он хотел стереть меня, словно пятно на кухонной столешнице. А ведь я просто хотела писать и учить. Мы с другом создали в институте подпольный факультатив по литературе, я не сомневаюсь, что он прознал и про это. Самое страшное, что каждую ночь я вижу лица тех детей, которые жаждали знаний, тянулись к ним и жестоко поплатились за это. Хоть мне и хочется верить, что их не тронули, я ни в чем не могу быть уверена. Так же, как и вы. Пока чип контролирует ваши мысли, вы не принадлежите себе. Каждую секунду до полуночи вы под его прицелом. Он все видит, все слышит и все знает. Если вы думаете, что завтра он не придет за вами или вашими близкими, мне хочется посочувствовать вашей слепой наивности. Пора признать очевидное: мы потеряли самое ценное, чем может обладать человек, – свободу. Свободу мыслить, выбирать и мечтать. Что-то мне подсказывает, что участь раба вам больше не по душе, раз вы здесь. Пусть это станет первым шагом на пути возвращения себе свободы.

Я выдыхаю. На миг воцаряется леденящая тишина. Слышен только стрекот старых ламп. А потом я словно слышу (или мне хочется верить, что слышу), что сам воздух начинает звенеть – это копошатся мысли в головах всех присутствующих. Они ворочаются, то и дело наскакивая на злополучный чип.

– Пока что звучит очень романтично, – вдруг чей-то низкий голос обухом грохается прямиком в нависшую тишину. – Но когда нас начнет расстреливать армия Андерсона, разве это будет важно?

И тут я вспомнила наш давнишний разговор с Фредом. Я произнесла ровно то же, что и своему другу в тот вечер:

– Зачем дорожить тем, что вам не принадлежит? Неужели ваша жизнь все еще имеет значение, если вы каждый божий день подгоняете ее под чужой трафарет? Мы заслуживаем тот мир, в котором существуем, если не делаем ничего, чтобы его изменить.

Я заметила, что многие из присутствующих задумчиво закивали. Я взглянула на Тома. Думаю, он был мной доволен: на его лице читалась гордость. Он подхватил мою речь и перешел к сути – предложил вступить в Сопротивление, удалить чип и присоединиться к борьбе.

– Мы хотим привлечь как можно больше сторонников, чтобы перейти в наступление.

– Но как же текущие беспорядки? – спросил кто-то.

– Это лишь плевки, дружище, – ответил с ухмылкой Гарольд. – Закусочки. Основное блюдо только впереди.

– Мы бросим Андерсону вызов, когда будем готовы.

– Что нужно сделать, чтобы присоединиться к вам? – последовал закономерный вопрос.

Том и Джо перешли к инструктажу: те, у кого были семьи, могли не переживать, в штабе хватит места даже для детей, Том давно озаботился вопросом создания школы для детей и подростков на время подготовки к штурму. Каждому новичку был дан секретный код – он будет сообщен представителю Сопротивления в случае положительного решения. Никакой другой информации: ни адреса штаба, ни имен, никаких явок и паролей, один код и место встречи, где новоявленный повстанец встретится со своим провожатым.

– Не густо людей, – сказал Джо Тому, когда собрание было окончено, и они ответили на все вопросы пришедших.

– Ничего. Мы собрали штаб не за один день. Раньше вербовать приходилось на свой страх и риск. Вспомни, сколько раз нас чуть не завалили. Сейчас все надежнее. И мы стали избирательнее. Главное, чтобы никто из них не оказался «засланным», Андерсон начал основательно копать, это я знаю наверняка.

– А я знаю наверняка, что наша жрица слов сегодня была на высоте! – Джо склонил голову влево, чтобы я заметила его за фигурой Тома.

– Это слабо сказано, – кивнул Том.

Я подняла на него глаза, он смотрел на меня сверху вниз с каким-то загадочным выражением, от которого у меня почему-то все внутри сжалось. Я сглотнула и попыталась улыбнуться.

– Не знаю, что на меня нашло, – грудь изнутри брыкнул нелепый смешок.

– Вдохновение, – сказал Джо.

– Его-то нам и не хватало, – подтвердил Том. – Сбегай-ка проверь наших ребят, Джо. Нам пора выдвигаться.

Он остановился и внезапно положил руку мне на плечо. Простой жест, от которого я размякла. Или я просто слегка перенервничала… не знаю, Том начал странно на меня действовать. Стоит немного дистанцироваться. Я не в восторге от этих ощущений.

– Ты молодец, – как же мягко, даже нежно он это сказал! – Я в тебе не ошибся.

Я закивала в ответ, не зная что сказать. Он тоже кивнул и, надев респиратор, двинулся к Гарольду.

– Том! – окрикнула я его. – Спасибо. Спасибо, что поверил.

Он снова снял респиратор, и его лицо прояснилось. Или это просто игра тусклого света? Теперь он не знал, что сказать.

– Ты… – Он откашлялся. – Фред будет гордиться тобой.

Чего? Почему он вдруг заговорил про Фреда? Но я не успела среагировать – помрачнев, Том испарился.

Мы ехали обратно в штаб в тишине, более тщательно изучая обстановку, потенциальные «хвосты» и прочие опасности. Но я была погружена в себя. Что-то важное случилось сегодня. Ко мне понемногу возвращался голос, но я думала не об этом. Меня терзало иное чувство – разочарование. Я чувствовала, что весь интерес Тома ко мне связан лишь с моей ролью в грядущей революции. И впервые это по-настоящему меня задело.

Я очень не хотела чувствовать что-то, что помешало бы нашему делу. Но меня словно надвое разломило. Том Уистлер, чтоб тебя!

Я Эстер Сильвер, и я близка к тому, чтобы втюриться в главу Сопротивления. Привет, Эстер, ты бестолочь.

19

На протяжении месяца мои мысли были заняты исключительно прокламациями. После моего экспромта на собрании во мне что-то открылось. На самом деле я даже не знаю, что больше повлияло на меня: спонтанная речь, в которой кутались мои страхи, злость, ощущение беспомощности, или же вид мрачного, тонущего в безмолвии города. Некогда живого, бурлящего, свободного. Как и вся планета, он дышал. Сейчас ему все больше и больше перекрывали кислород, это душило и меня. Задышать полной грудью поможет только борьба.

И я начала бороться. Те записи, которые я сделала в дороге, послужили поводом к моему перемирию со словами. Они больше не мучали меня, как и я их. И что-то стало получаться. Том сказал, что весь секрет в честности. А секрет ли это? Тот самый ингредиент, который преображает любую словоформу, любое предложение, даже самое банальное. И только соприкоснувшись с тем, что по-настоящему меня ужасает и злит, только протянув руку своей тени, я поняла, как мне следует действовать. И слова стали моими стрелами.

Постепенно моя жизнь в Сопротивлении обросла привычными вещами и обычаями. Я стала больше вовлекаться в те процессы, до которых меня допускал Том. Вместе с Лин и Фредом мы записали первый агитационный ролик. Сложно было представить на месте Фреда кого-то еще – насколько органично он смотрелся в кадре, настолько же написанная мной речь в его устах звучала убедительно. Прирожденный президент! Вот за кого бы я голосовала без толики сомнений.

Тренировки с Томом стали более интенсивными – теперь я хотела в «гвардию» Гарольда и Тома, чтобы в случае чего не быть обузой, которая только и может пулять острым словцом. Им, конечно, тоже можно убить, но патроны действеннее. Хотя каждый раз, беря в руки оружие во время тренировок, я ощущала вибрацию в пальцах, которые отказывались сжимать приклад. Мысль об убийстве людей тонкой струйкой яда проникала в мой кровоток. Но потом Том, видя мое очередное замешательство, снова приводил меня в тонус:

– Они не тряслись, убивая твоего отца.

Или:

– Вспомни, кто перебил тебе кости.

К слову, нога по-прежнему периодически болела, но Том меня не жалел. Я, конечно, орала на него, чего не мог позволить себе никто в штабе, но все равно возвращалась в свой отсек потная, в синяках и без сил. Он брал верх. Каждый раз. Невозмутимый, видящий свою цель и понимающий свою ценность. С каждым днем я убеждалась в силе его характера, и сама мысль о его неоспоримых достоинствах кружила мне голову. Как разумная женщина, понимающая, что мир на грани уничтожения, я старательно отрицала все чувства к Тому, оставив только уважение как к главе Сопротивления и безупречному военачальнику.

Конечно, я замечала, как он смотрит на меня. Хотя, черт побери, я выглядела как побитая собака! Тренировки, обучение, общественные работы и необходимость создавать новые тексты для брошюр, листовок и речей – все это изнуряло меня до опустошения. И тем не менее, именно в это время я начала чувствовать себя живой. Снова. Во мне все бурлило и клокотало – наконец то, что я так старательно стремилась поглотить, утрамбовать в коробки и запрятать где-то в подвале бессознательного, высвободилось и трансформировалось в силу. Я знала, что должна делать. Том направил мою боль в нужное русло. Я должна уничтожить Андерсона. Сделать все, что от меня зависит, чтобы переломить самую землю, ставшую опорой системе угнетения. И на этот раз навсегда.

После очередной тренировки мы с Томом шли в столовую и не заметили, как разговорились. Я в своем репертуаре шутила, он филигранно парировал, и этот поток невообразимого понимания донес нас до пункта назначения. Оба, казалось, были разочарованы столь скоро наступившим моментом прибытия. Том как обычно стряхнул с себя амплуа простого, задорного парня, который мне так нравился, и лицо его вновь стало хмурым. Я улавливала эти изменения, но до конца не могла понять, то ли это связано с его статусом, то ли со мной, то ли и вовсе с его собственными заскоками, на которые я вряд ли могла иметь влияние.

– Ты делаешь успехи, – кивнул Том по-тренерски, слова его звучали гораздо холоднее, чем секунду назад: словно их кто-то окунул в ведро со льдом.

– Не без твоей помощи, – я разочаровано улыбнулась: что вообще между нами происходит, черт возьми?

– Завтра очередное собрание. По прогнозам, обещает быть успешным. Пропаганда работает. Удивительно, – он отвел взгляд, задумавшись, – сотни и тысячи лет эволюции, развития искусственного интеллекта и прочих приблуд, а люди по-прежнему воспринимают информацию через призму своих эмоций.

– Мы ведь всего-навсего люди. Делай на это скидку.

Едва уловимая улыбка.

– Ты окончательно пришла в себя, так?

Я окинула взглядом сидящих за обедом людей.

– А разве это возможно? Да и мне кажется, мы уже давно утратили самих себя. Обернулись кем-то другим, чтобы выжить.

– Хотел бы я узнать тебя прежнюю.

В животе защекотало.

– Приятного аппетита, – я опустила голову, чтобы он не дай бог не увидел искорки в моих глазах или улыбку на кончиках губ.

Том кивнул, поняв все без слов, и двинулся к группе своих вышестоящих коллег. Конечно, я хотела, чтобы мы пообедали вместе, но только эта мысль зазвенела в области моей макушки, я вытряхнула ее – уж и без того много времени мы проводим вместе. А ведь я так старалась выстроить эту дистанцию… нужно попробовать снова, иначе это просто уничтожит меня. Как только мы перейдем в активное наступление (а это будет уже совсем скоро), Том и я можем погибнуть – скорее всего, так и будет. Страшнее думать, что я выживу. Терять близких слишком больно. Еще один раз я не выдержу.