Младшая внучка

Дина Зарубина

Младшая внучка

Неудачница. Никчемушка. Ладно бы, красивой была, но ведь обычная. Самая обычная девушка. Два глаза, рот, нос. Две руки, две ноги. Все самое обыкновенное.

И дар… Боги, как я молилась, как просила, дайте мне хоть капельку!

Капельку и дали. В следующий раз буду точнее просить. Ведро. Или ванну.

– Четыре искры, – сказал проверяющий с сожалением в голосе.

Ниже низшего! Мне хотелось упасть на пол и забиться в истерике. Всего четыре! Это почти что ничего. Хуже, чем ничто. Такое даже не запечатывают, потому что в моих руках может взорваться разве что спелый помидор.

Картонная корочка с жалкой четверкой. Ввиду ничтожности дара обучение не рекомендовано. Тратить на меня время нецелесообразно.

– Но для поступления достаточно шести искр, – недовольно сказала матушка. Разумеется, она надеялась на лучшее. Я снова ее подвела.

– Шести, но не четырех, – согласился проверяющий. – В данном случае нехватка резерва играет решающее значение. Донна Фада, вашу дочь не примут в обучение. Трехдневного курса по контролю достаточно, но и это не обязательно, она никому не сможет навредить при всем желании.

Бах! Внутри меня упала и разбилась на мелкие осколки надежда. Два крохотных пункта! Всего два!

Этого никто не слышал, я даже не позволила себе зажмуриться, или скривиться… Четыре жалкие искры… За что?

Сестра Моник кинула на меня полный презрения взгляд.

Нет, ее тоже не послали бы в академию. У нас просто нет денег. Четыре дочери в семье… Но десять искр… целых десять! Давали ей право учиться на трех факультетах! Алхимическом, бытовом или зельеварном. На выбор.

Только кто бы ей позволил уехать? Ни приличного гардероба, ни компаньонки, ни кареты с лошадьми. Дворянская дочь не может опозорить семью, явившись в столицу, как нищенка, с узелком за плечами.

Зато ей сразу нашли жениха.

Пусть ее жених сорокалетний вдовец с двумя детьми, но десять искр давали шанс на рождение одаренного ребенка. Пособие от королевства, налоговые льготы… Подтвержденная активная десятка делала Моник завидной невестой.

А меня никто не хотел. Слабосилок. Ниже нижнего предела. Таких не учат. Таких оставляют на развод из жалости. Но, чтоб получился одаренный ребенок, мной должен заинтересоваться сильный маг… много сильнее меня. И где такого отыскать?

Мама приказала перешить мне платья старшей сестры, Руперты. Она вышла замуж два года назад. Настоящий граф, пусть облезлый, кривоногий и лысый… Зато Руперту взял, считай, в одной рубашке.

У нее не было дара. Но Ру была сказочно хороша собой!

Золотые локоны крутыми спиралями, яркие голубые глаза, нежный румянец, божественные ноги… Талия, как у осы, и круглая попа, а также грудь, соблазнительно колыхающаяся в низком вырезе. Мне похвастаться было нечем. Ни внешностью, ни даром не вышла.

Если красавицы все же находят желающих на сочный спелый персик, то дурнушкам не светит ничего, кроме солнца.

Просто никакая на фоне сестер. Ру – красотка. Соника – высокая, атлетичная, то, что в деревне называют «кровь с молоком». На такую фигуру полно желающих. Моник – полная ее противоположность, нежная хрупкость, такая воздушная и неземная… правда, сладкие булки, сало и жирное мясо трескала только в путь, и ругалась, как сапожник, но ведь этого никто не видел. Зато с приличным даром.

Мы должны скрывать свои недостатки до свадьбы.

У меня недостатков не было. Но и достоинств тоже. Обычная. Серая. Невзрачная. Ни роста, ни округлостей, ни острого языка… Последняя надежда матери на рождение сына-наследника. Несбывшаяся. Ненужная, лишняя дочь. Хорошо, что лекари запретили ей рожать дальше. Нас могло быть семеро, как у донны Урсулы. Каждый год по дочери! И все мелкие, рыжие и конопатые, как под копирку.

Мама заламывала руки и причитала. Четыре дочери… каждой нужно приданое, она не может в дом мужа пойти нищей и голой. Чем она занималась десять лет своего детства?

Надо было ткать, вышивать, вязать, шить…

Помню, в семь лет мать посадила меня в рукодельной перед стопкой нарезанных кусков полотна и показала, как подрубать край обметочным швом. А когда я спросила, останется ли приданое мне, или его промотает супруг, получила пощечину. Чтоб не ленилась и не задавала глупых вопросов.

На месте Моник я бы пешком ушла в академию. Плевать мне на дворянское достоинство и герб. Но Моник даже в начальную школу магии не ходила, хотя обучение там было бесплатным. Так повелел король.

Королевству нужны маги, любой направленности и силы, всем работа найдется, достаточно придти в храм, любое учебное заведение, и измерить дар. Тебе обязаны оказать полное содействие, направить в ближайшую школу, сообщить властям и получить премию. Скрывший мага облагается серьезными штрафами. Но зачем скрывать, если семья мага сразу получает привилегии? Больше дар – больше привилегий.

Но мать ни за что не позволила бы Моник появляться в заштопанном платье и сидеть за одной партой с дочкой сапожника или пекаря.

Ладно, признаюсь, я назвалась Моник и бегала в школу вместо нее целых два месяца. Благо, мать меня видеть не могла, и крайне редко вспоминала о моем существовании.

Меня прикрывала нянюшка. Ничему особенно важному меня научить не успели: основы контроля, правильное дыхание, и очень много рассуждений о важности магии и об ответственности магов перед неодаренными. Но потом кто-то из родителей учеников встретил мать в храме и разболтался об успехах ее дочери Моник в школе.

Искать было недолго. Мама же отлично знала, что Моник сидит дома и никакого желания учиться магии не проявляет. Это же скучно! Долго, муторно, а с ее уровнем силы только научишься полы мыть да пыль смахивать. Бытовая магия – удел простолюдинов, а она дворянская дочь! Не служанка, а будущая хозяйка дома.

Не будет она ручки пачкать и заниматься унизительной работой. Было бы хотя бы двадцать искр, ее бы запечатали, а тут решение оставалось за семьей и обладателем дара.

Нянюшку выгнали в тот же день, а меня за ухо привели из школы домой и выпороли. Матушка лично отхлестала кожаным поводком от своей собаки.

Результатом моей выходки стало то, что мы закрыли дом в городе и перебрались в деревню.

Там воздух чище, а продукты дешевле. И школ нет. Вообще никаких.

Все сестры знали, кому они обязаны переездом из веселого, шумного Цехейма в деревню, и объявили мне бойкот, предварительно высказавшись о моей дурости и бездарности. Ни одна не захотела разделить со мной комнату, их не так много было в деревенском доме. Меня выселили на чердак.

Таких как я, не учат, а в городе жить было намного интереснее, чем в сельском захолустье. Я подвела всех, опозорила семью, дура и выскочка, вообразившая себя магичкой.

Единственный, кто обрадовался – это отец.

Он вообще редко приезжал в город, занимался нашими землями, пытаясь выжать из скудной земли хоть сколько-то далеров. Мать ненавидела деревню, крики гусей, запах навоза и простецкие нравы. Ее бесило, что соседи приходили в гости, когда им вздумается, а не в приемный день. Так что она была постоянно раздражена и капризна, и в нынешнем ужасном прозябании обвиняла меня.

У нее тут никакого достойного общества нет! В Цехейме она дружила с женой градоначальника и городского судьи. И у них разговоры были куда возвышеннее видов на урожай и рецептов домашних заготовок. Тут совершенно невозможно приискать дочерям партию! Однако нашлись женихи и для Руперты, и для Моник.

Соника же неожиданно увлеклась хозяйством. Она вставала до света, с отцом они вместе то объезжали поля, то обсуждали сорта репы и пшеницы, то достоинства каких-то телок. Когда матушка попыталась снова загнать Сонику в рукодельную, отец воспротивился на удивление жестко. Сказал, что хоть кто-то в семье должен помогать, а не висеть камнем на шее. Так что Соника получила неслыханную свободу, а мать не разговаривала с отцом целый месяц.

Со мной тоже никто не желал общаться в доме.

Сестры только фыркали, а мать поджимала губы, видя во мне источник всех бед. Обстановка была гнетущая, я бродила по полям целыми днями, пока мать не спохватилась, что бродяжничество ни к чему хорошему не приведет и негоже дворянке ходить за ягодами в лес или купаться в ручье, как какой-то селянке.

Меня заперли дома. Выходить только с семьей и только в храм.

Книги дома были только по сельскому хозяйству, читать их было попросту невозможно. Единственное, что мне оставалось, кроме вышивки и вязания, это повторять упражнения, выученные во время моего короткого побега за знаниями. До упора, до посинения и до темноты перед глазами. И вот однажды я ощутила тепло в груди. Это было так неожиданно, что я охнула и моментально растеряла концентрацию.

– Что случилось? – неприязненно спросила мать.

– Уколола палец, – тут же соврала я, опустив лицо. Чтоб не осветить рукодельную комнату лучами радости. Это магия! Я ее чувствую, как крохотное солнышко внутри. Значит, четыре искры не приговор, надо больше стараться.

Я стала тренироваться еще больше. Сестры втихомолку смеялись надо мной, потому что я сидела со стеклянными глазами, совершенно не слыша их разговоров и не реагируя ни на что.

Руперта уехала к мужу, скоро уедет и Моник. Папа постоянно будет занят с Соникой, а я останусь с мамой, откровенно третирующей меня. А поскольку за годы пребывания в деревне характер ее стал намного хуже, перспектива меня ужаснула.

Я напросилась на ярмарку, и отец согласился взять меня. Мама не признавала грубых простонародных развлечений и только скривилась, сказав, что после свадьбы Моник займется моим воспитанием вплотную. Она меня упустила, но наверстает. А если не сумеет исправить мой норов, то отправит в монастырь. Достаточно она пережила из-за меня позора.

На ярмарке первым делом я отправилась в палатку с магометром.

Не у всех жителей Кэллавейна под боком есть школы или храмы. Переносные магометры всегда устанавливали на ярмарках, чтоб любой мог провериться. Чтоб ни один маг не остался незамеченным от ока властей.

Я пять лет раздувала свой огонек в груди, и сейчас могла ощутить поток силы ладошкой и кончиками пальцев, даже каждым пальцем отдельно, и зажечь свечу прикосновением. Я так радовалась, когда у меня получилось!

Довольно молодой, заспанный маг вяло ответил на мое приветствие, и приказал положить руки на хрустальный шар на подставке.

– Четыре искры, донья.

Как четыре? Я же старалась! Этого просто не может быть!

Маг пожал плечами и обнулил показания. Я сосредоточилась и напряглась. Одна, две, три, четыре… столбик остановился, как я не поднимала его взглядом.

– Четыре. Мало, – разочарованно сказал маг. Он даже записывать меня в реестр не стал.

Кэллавейну такие не нужны. Мусор, отбросы.

Что же мне, возвращаться домой и всю жизнь прислуживать истеричной матери, исполняя ее капризы? Кто-то из сестер, (я подозревала Моник), недавно подложил мне тайком под подушку веревку и кусок мыла. С намеком.

– Вот ты где, – нашла меня Соника.

Я огляделась. Оказывается, я застыла статуей отчаяния у столба какой-то палатки.

– Что, четыре искры? – Спросила вдруг сестра. И кивнула, так и не дождавшись ответа. – Тебе надо ехать в столицу. Есть же магические специальности, где требуются совсем крохи магии. Архивариусы, регистраторы, библиотекари… я не знаю, но ведь есть вспомогательный персонал. Они тоже нужны и уважаемы!

Что? Соника говорит серьезно? Я подняла полные неверия глаза на старшую сестру.

– Ты не создана для деревни. И не создана для замужества. А матушка убьет тебя скорее, чем добьется смирения. Удивляюсь, как ты терпишь ее придирки. Она стала совершенно невыносимой.

Как? Просто не слушаю, внутренне концентрируясь на дыхании и ощущениях движения потока силы. И машинально киваю. В столицу… я опустила глаза, рассматривая в пыли следы своих обшарпанных туфель.

– Вот, – Соника сунула мне в руку узел. – Положила тебе две смены белья, сорочку, чулки, расческу, кофту. Идем, посажу тебя на дилижанс.

Я открыла рот в изумлении.

Соника нахмурилась.

– Разве ты не это задумала, напрашиваясь с нами на ярмарку?

– У меня же денег нет! – отчаяние вырвалось из глубины души. Как я могу уехать?

– Конечно, нет, – фыркнула Соника. – Зато у меня есть.

– Откуда? – поразилась я. Деньгами в доме ведала матушка.

– Мы продали три воза сена. Чистый клевер! А новое шелковое платье матери в деревне ни к чему, – Соника вдруг подмигнула мне. – Идем же!

И я пошла за ней, так и не закрыв рот. Не в силах поверить.

– Ну вот, двенадцать далеров до столицы, на еду в дороге шесть, не вздумай экономить и голодать, а то и четырех искр не покажешь! Маги должны питаться нормально. И еще десять от папы, – Соника вложила тощенький кошелек мне в руку. – Ты проявленный маг! Понимаешь? Не какой-то спящий потенциал, хоть четыре, да все твои, я же правильно поняла, ты гоняла свой поток целыми днями?

Я только кивнула. От папы? Разве он знает?

– Конечно, знает, глупенькая, – рассмеялась Соника. – Мы обсудили с ним, что в монастыре тебе делать нечего, загубят только, а в столице, может, удастся пристроиться. Если не примут студенткой, так хоть лаборанткой или служительницей возьмут… зацепиться в академии хоть кем! Хоть полы мыть или пробирки. Да хоть мантии стирать! Зато, как у сотрудника, будет доступ к библиотеке, лекции сможешь посещать. Ты упорная, ты и сама сможешь многого добиться.

– Соника… – в носу щипало, и я часто заморгала.

– Но-но! Просто мне понравилось жить в деревне. Я на тебя не в обиде, мне здесь больше нравится. – Соника дала мне в лоб щелбан.

Дилижанс, огромный, запряженный четверкой крепких лошадей, стоял на почтовой станции, возчики привязывали последние сундуки.

– Спасибо, Соника, ты не представляешь… – я прижала к сердцу узелок с вещами.

– Ой, вот только не надо этого, – поморщилась она.

– Успел! – из толпы, снующей на ярмарке, вылетел папа. – Вот, купил тебе сумку, с узелком совсем уж по-деревенски будет, засмеют тебя в столице. Там пироги с яйцом на дорожку, и небольшая фляжка с водой.

– О, папа! – я растроганно обняла отца.

Сумка была самая простая, парусиновая, коричневая, с широкой плечевой лямкой и латунной пряжкой, но совершенно новая и вместительная. Если меня примут, то с ней и на занятия ходить можно будет. Ни за что не вернусь!

***

Через два дня я стояла перед академией и старалась унять волнение. Оно буквально витало в воздухе.

Шел последний день приема абитуриентов. Внутренний двор огромного серого здания со шпилями и башнями был полон претендентами. С большим огорчением я заметила, что таких, как я, мало. Сереньких, в недорогой одежде. Аристократы всегда стремились усилить свою магию, поэтому дорогих атласных платьев и расшитых камзолов тут было значительно больше, чем полотняных рубашек и саржевых юбок.

– Привет, я Ирма, – обратилась ко мне темноволосая девушка с серыми глазами, в простой рубашке и коротковатом сарафане. – Ты на какой факультет хочешь?

– На бытовой, – вздохнула я. – Меня зовут Солейн, но лучше Салли. Салли Фада.

Мы пожали руки.

– Ирма Тиман. Ты из деревни, верно? Я тоже. У родителей ферма в Гедарефе.

Я только кивнула, не желая распространяться о своем дворянстве. Что поделаешь, высокое сословие не равнозначно обеспеченности. Особенно, если предки только транжирили, пили, ели, играли, содержали любовниц, закатывали балы и турниры, и не умели приумножать богатство. Все титулы и привилегии оставались за стенами академии, так что это было неважно.

– Я из Цехейма, – только успела ответить, как позвали следующую десятку претендентов, Ирма упорхнула к приемной комиссии.

Буквально через десять минут она вышла, улыбаясь, на крыльцо.

– Взяли, взяли, меня взяли! – Ирма танцевала вокруг меня, кружась и подпрыгивая.

Я натужно улыбалась. Ирма сегодня будет ночевать в общежитии, как студентка, а я, возможно, в самой дешевой ночлежке столицы.

– Боги, какой красивый! – Ирма вдруг остановилась.

В середине внутреннего двора стоял высокий кудрявый блондин в белом с золотом камзоле. Будто жениться пришел. Но парень действительно видный, очень ладный, с прямой спиной и развернутыми плечами. Сразу видно, аристократ. Сапоги блестели, что зеркало. На рукаве вышитый золотом герб.

Ирма схватила меня за руку и потащила вперед, к окружившей франта толпе.

– Конечно, поступлю на артефактора, – снисходительно ответил франт на вопрос одной из девушек, восхищенно пожирающих его глазами. – Иначе быть не может. Наша семья потомственные артефакторы. Мун Цунхве, да нас при дворе все знают!

– Не поступишь, – вдруг громко сказала Ирма.

Все обернулись. С возмущением и недоумением. Кто тут вмешивается в разговор титулованных?

В голубых глаза парня отразилась досада. Кто-то смеет сомневаться в его словах? Он окинул Ирму долгим взглядом. Как это прекрасно проделывала моя матушка, желая выразить мне свое неудовольствие. Сверху вниз и обратно, еще презрительно губы скривить скобкой. Чтобы ты знала: в тебе нет ни единого места, не оскорбляющего ее эстетические чувства.

Пыльные башмаки, скромное льняное платьице, потертая сумка, слегка растрепавшиеся волосы, ничего не пропущено. Человек просто обязан смутиться и покраснеть. Особенно на фоне такого красавчика, одетого с иголочки и пахнущего дорогой парфюмерной водой.

– На артефакторном уже мест нет. Полный набор, – щеки Ирмы ожидаемо порозовели.

– Глупости, – пренебрежительно бросил франт. – Для Мун Цунхве всегда место найдется!

В толпе прихлебателей раздались согласные возгласы.

– Ты конечно, будущая бытовичка, – бросил он Ирме. – Поговорим чуть позже, мне понадобится прислуга с даром. Надеюсь, ты умеешь убирать комнаты и стирать тонкое белье с кружевами.

Ирма вспыхнула и потащила меня прочь. Кругом раздавались смешки.

– Ничего смешного! Бытовая магия всем нужна! – рявкнула Ирма. – Особенно тем, кто палец о палец сам ни разу не ударил!

– Так я разве против? Кто-то работает, а кто-то пользуется результатами труда, все логично, – ухмыльнулся франт.

Ирма спрятала руки за спину. Но я и так знала, что руки у нее твердые и мозолистые. Девушке приходилось много и тяжело трудиться. Много больше, чем мне, и уж конечно, больше, чем этому выскочке. Я-то в рукодельной сидела десять лет, а Ирма знает, что такое покос, скотный двор и огород.

– Не обращай внимания. Спорю, он в жизни не стирал, не готовил и не гладил, – сказала, чтоб ее утешить. – И носки за ним слуга всегда подбирал.

– Почему, если парень красивый и богатый, то обязательно сволочь? – спросила Ирма с тоской.

Я внимательно на нее посмотрела. Вот уж не вовремя попался этот Цунхве! Взгляд рассеянный, руки теребят юбку, губы кусает. Плохие признаки. Ответы придумывает, чтоб уничтожить парня, который про нее уже забыл. Возле него восемь нарядных и хорошеньких девушек вьются и в рот заглядывают.

– Только не говори, что ты в него втюрилась.

– А я и не говорю! – взъерошилась Ирма и тут же опустила плечи. – Я… я не знаю.

– Ты учиться приехала, а не влюбляться. Станешь лучшей на курсе, он сам за тобой будет бегать, – уверенно сказала я. – В академии смотрят не на титулы, а на способности и знания.

Франт величественно помахал рукой своей группе поддержки и скрылся в дверях академии. Группа тут же распалась, но большинство девиц сверлили Ирму многообещающими неприязненными взглядами.

– А ты чего не идешь? – спохватилась Ирма. – Смотри, через пятнадцать минут прием кончится.

– Боюсь. У меня резерв маленький, – прошептала, опуская глаза.

– Я тоже не архимаг, – удивилась Ирма. – Всего десять искр!

Я посмотрела на нее с завистью. Целых десять! Счастливица!

Вообще-то обнародовать размер резерва неэтично, преподаватели и так видят, кто на что способен, а высокий дар еще не показатель образцовой учебы. Не то, чтоб большой секрет, но обнародование не поощрялось. Иначе высокоуровневые начнут гнобить середняков и слабосилков. Хотя и так ясно, что стихийники намного сильнее тех же целителей или артефакторов.

– Ты так смотришь, будто у тебя намного меньше, – засмеялась Ирма. – Иди уже! Я хочу жить с тобой в одной комнате, учти!

– Да, конечно, – кивнула, чувствуя, как в горле образовался колючий комок.

– Поторопимся, через десять минут после гонга никого не примем! – прокричал служащий.

Самые неуверенные потянулись жидкой струйкой к дверям.

– Положите руки на магометр, – не глядя на меня, привычно распорядился молодой магистр с козлиной бородкой. – На какой факультет планируете поступать, донья Солейн Фада?

– Бытовой, – вздохнула я и зажмурилась.

Время остановилось, мухи замерли в полете, и вдохнуть у меня никак не получалось.

– О-о, – разочарованно протянул маг. – Нет, девушка, с вашим уровнем вы не сможете у нас учиться.

– Смогу! – облизала пересохшие губы. – Испытайте меня!

– Минимальный уровень для бытового факультета шесть искр, – раздраженно сказал магистр. – Вы не проходите. Всего доброго!

– Но у нас на бытовом недобор, – повернулась к нему полная магичка в светло-зеленой мантии с эмблемой зельеварного факультета. Котелок, окруженный венком из трав и цветов, блеснул золотой нитью в заходящем солнце.

– И что, будем брать вовсе бездарных? – сварливо спросил козлобородый магистр.

Магичка наклонилась к его уху и зашептала быстро и горячо. «Недобор, финансирование урежут… выгнать всегда успеем», – это я расслышала совершенно четко и покраснела от острого унижения.

– Что у вас, магистр Нир Буренго? – благожелательно спросил кто-то за моей спиной.

– Да вот, экселенц Веласко, снова слабая студентка. Искр не хватает до проходного балла, – развел руками магистр. – Сейчас закроем ведомость. Если бы стоял вопрос, семьдесят две или семьдесят искр, было бы не принципиально. Но в данном случае разговаривать не о чем.

Мужчина за моей спиной был высоким и худощавым, с короткой кудрявой бородкой и спокойным взглядом. На его груди, на коричневой атласной ленте висел знак бытового факультета: скрещенные метелка и половник, окруженные надписью по кругу «Уют и порядок, забота и труд».

– А вы на нее смотрели или только на магометр? – спросил декан бытового факультета, бросив на меня быстрый взгляд.

– Конечно, экселенц Веласко, у нее крайне низкий потенциал, – обиженно поджал губы козлобородый.

– Да, маноядро крошечное, – согласился декан. – Но на удивление плотное. И при этом феноменально разработанные каналы, даже периферические. Не у каждого боевика такие при выпуске, не говоря уже о поступлении!

Магистр-огневик и зельеварка тут же прищурились, глядя сквозь меня.

– В самом деле, – поморгала магичка. – Девочка явно не один год упорно трудилась, надо дать ей шанс.

– Она не вытянет! Зачем ее брать, если через два месяца будем отчислять за неуспеваемость? – упорствовал магистр. – Тем более, что только что на бытовой принят Леонард Цунхве. Набор закрыт. Посмотрите, какие студенты! Реми Гуччо – удивительная мощь! Я бы с радостью взял его на свой факультет Огня! Филипп Нуаре тоже прошел бы на стихийный! Тизоле, Бундиаль, старые семьи с очень приличным уровнем. А тут что?

Магистр зельеварения вдруг зафыркала, маскируя смех кашлем.

– Цунхве рвался на артефакторный, – заметила она мимоходом.

– Возьмем девочку сверх набора. – Спокойно распорядился декан. – Будет не двадцать девять человек, а тридцать, очень приятное круглое число. Три группы по десять студентов. Пять пар для тренировок. Идеально.

– Чтобы было, кого выгонять после первой сессии? – ядовито спросил огневик.

Я прикусила губу. Внутри клокотал гнев. О, нет, такой возможности я им не доставлю! Спать не буду! Умру! Но все-все выучу и сдам!

– Хватит мучить ребенка, она вся белая! – заявила зельеварка. – Поздравляю, донья Солейн, вы приняты! Возьмите студенческий жетон, по нему заселитесь в общежитие и будете питаться в столовой.

Бам-м! Прозвучал гонг.

Магистр-огневик со злостью прижал печать к ведомости. Через секунду все бумаги со столов приемной комиссии исчезли. Магистры начали вставать, переговариваясь и потягиваясь.

Прием студентов был окончен. Декан улыбнулся.

– Я буду следить за вашими успехами, донья Фада. Не подведите меня.

Я пролепетала тысячную долю переполняющей меня благодарности и вылетела во двор, прижимая жетон к груди.

В центре двора стоял франт Леонард, но лицо его было красным, а прическа всклокочена, будто он несколько раз влез в укладку руками и дергал себя за волосы. Он взмахивал руками и гневно возмущался, что его загнали на факультет прислуги! Он этого так не оставит, у него дядя помощник бургомистра столицы! Его непременно переведут, вот увидите!