Последние из Энары. Книга 1

Она замолчала, переводя дух, пытаясь собрать в кучуобрывки эмоций.

— Он такой тихий. Не молчаливый, а именно тихий. Отнего исходит… уверенность. Как от скалы. И он такой же, Лин. Одинокий.Потерявший. Мы говорили о родителях… — голос её на миг дрогнул, но не от боли,а от нового, щемящего чувства общности.

Лина на другом конце провода сначала молчала,впитывая, а потом взорвалась счастливым визгом, от которого Даша на автоматеотодвинула телефон от уха.

— ДАША! Да это же… это же идеально! — закричала Лина.— Я так рада! Ты слышишь? Я прыгаю тут от радости! Расскажи всё! С самогоначала! Что он сказал? Как он выглядел вблизи? Он высокий? Он поцеловал тебя?

Вопросы сыпались градом, и Даша, смеясь и сновакраснея, пыталась на них отвечать. Она рассказывала про мотоцикл, про страннуюутреннюю встречу у больницы, про то, как он появился сегодня на машине.Говорила про его сдержанность, про ту боль, которую она угадала в нём, про то,как неожиданно легко было просто быть рядом.

— Он не пытался казаться крутым, — повторяла Даша,словно пытаясь сама для себя сформулировать самое главное. — Он просто… был. Имне с ним… спокойно. Я не боюсь.

— Значит, это ОН, — с непоколебимой уверенностьюзаявила Лина. — Настоящий. Наконец-то, сестра. Наконец-то кто-то увидел тебя.Не санитарку, не сироту, а тебя. Я это по голосу слышу.

Они проговорили ещё полчаса, пока у Даши не началислипаться глаза от эмоциональной усталости и счастья. Закончив разговор, оналегла в постель, но сон не шёл. Перед внутренним взором снова и сновапроплывали картины дня: его профиль на фоне реки, твёрдая ладонь, сжимающая еёруку, тот миг тишины, когда все слова стали ненужными. Она засыпала с лёгкойулыбкой на лице, впервые за, много лет, не чувствуя тяжести одиночества впустой квартире.

Для Андрея следующие дни прошли в странном,двойственном состоянии. На службе он был собран и точен, как швейцарскийхронометр. Ни одна деталь не ускользала от его внимания, реакции оставалисьмгновенными. Но внутри, под этим безупречным профессиональным фасадом, тихобушевало смятение. Он ловил себя на том, что в самые неподходящие моменты — вовремя разбора оперативной обстановки, на стрельбище, заполняя протокол, — впамяти всплывало её лицо. Не конкретная картинка, а ощущение: тепло её ладони,доверчивый наклон головы, когда она слушала, лёгкая рябь на воде за её спиной.Эти мысли были несанкционированным вторжением в отлаженную систему его жизни, ион всякий раз сурово отгонял их, как отгонял когда-то детский страх в темноте.Но они возвращались. Настойчиво. И с каждым разом внутреннее сопротивлениеслабело.

Он стал чаще бывать у Макса, и не только по делу.Раньше их встречи сводились к обсуждению тренировок, новых данных или бытовыхвопросов. Теперь же, сидя на том же заваленном хламом диване, Андрей могвнезапно спросить:

— Макс, а что… что обычно дарят?

Макс, не отрываясь от монитора, где бежали строчкикода, замирал. Медленно поворачивался в кресле, и на его веснушчатом лицерасцветала ехидная улыбка.

— Подарки? — переспрашивал он с преувеличенныминтересом. — Это ты о чём, братан? На день рождения спецназа? Или, может, нагодовщину первого успешного задержания?

— Да брось, — отмахивался Андрей, чувствуя, как ушиналиваются жаром. — Просто… спросил.

— Просто спросил, — передразнивал его Макс, скрестивруки на груди. — Парень, который последний раз дарил что-то, кроме патронов натренировку, лет десять назад, «просто спрашивает». Ладно, не буду травить.Девушке?

Андрей молча кивал.

— Цветы, — авторитетно заявлял Макс. — Универсально,недорого, и сразу ясно, что ты не полный чурбан. Только не эти дешёвыегладиолусы из перехода. Хоть что-то… живое. И не забудь снять колючки с роз,если розы. А то ещё поранишь принцессу.

Андрей запоминал. И через пару дней, после очереднойкороткой встречи с Дашей у метро (она бежала на лекцию, он — на дежурство), онпочти насильно сунул ей в руки небольшой, скромный букет из белых ромашек имелких голубых цветов, название которых он так и не запомнил. Сказал лишь:«Тебе», развернулся и почти побежал прочь, оставив её стоять с цветами иоткрытым ртом, на котором медленно расползалась ошеломлённая, а потомбезудержно счастливая улыбка.

Их отношения не были похожи на то, что показывают вфильмах. Не было безумных страстей, громких признаний, погонь и сцен ревности.Это было что-то другое. Медленное, глубокое, как течение подземной реки. Онивстречались, когда выкраивали время между её сменами, лекциями и его службой.Иногда это был всего лишь час в кафе рядом с её больницей. Он пил кофе, она —чай, и они говорили. Вернее, чаще говорила она, а он слушал, изредка вставляякороткие реплики или задавая уточняющий вопрос. Он рассказывал о своей жизнискупо, обрывками: про приёмных родителей, про учёбу, про то, как отец учил егострелять. Истории были правдивыми, но тщательно отредактированными — из нихбыли вырезаны все упоминания о звёздах, зелёных глазах и чувстве чужеродности.

Однажды, это было уже через несколько месяцев, онисидели в том же кафе. За окном лил осенний дождь, застилая город мутнойпеленой. Даша, уставшая после ночной смены, помолчала дольше обычного, а потомсказала, глядя на кружку:

— Знаешь, иногда мне кажется, что я… как будтозастряла. В том шкафу. В той ночи. Я вышла, живу, учусь, работаю, а какая-точасть меня так и сидит там, в темноте, и боится пошевелиться.

Андрей смотрел на неё. И вдруг, нарушив своё обычноеправило молчаливого слушания, сказал:

— Ты вышла. Ты здесь. И ты сильнее, чем та ночь.

Он сказал это негромко, но с такой непоколебимойуверенностью, будто констатировал физический закон. Даша подняла на него глаза.В них стояли слёзы, но она не заплакала. Она просто смотрела на него, и в еёвзгляде была такая благодарность и такое доверие, что у него в груди всёперевернулось.

— Спасибо, — прошептала она.

Он ничего не ответил. Просто протянул руку через столи накрыл её ладонь своей. Так они и сидели, пока дождь за окном не стих, а ихчашки не остыли окончательно.

Именно в такие моменты Андрей почти забывал. Забывал окольце-маскировщике, плотно сидящем на его шее под футболкой. Забывал о снах,где плакали хрустальные шпили. Забывал о тихом голосе Макса, который иногда,глядя на него задумчиво, спрашивал: «А ты уверен, братан, что всё… кончилось?Может, они просто ждут?» В эти минуты он был просто Андреем. Парнем, у которогоесть девушка. Который строит будущее на этой зелёной планете под жёлтымсолнцем. И это будущее, хрупкое и немыслимое ещё год назад, начинало казатьсяреальным. Он начал по-настоящему верить, что кошмар позади. Что Энара — этолишь далёкая, болезненная сказка из детства. Что он может, наконец, сложитьоружие своего долга и просто жить.

Он ошибался. Покой был лишь затишьем перед бурей,временной передышкой, которую дала судьба, чтобы последний удар оказалсясокрушительнее. Но пока он этого не знал. Пока он сжимал в своей рукемаленькую, тёплую ладонь Даши и смотрел, как за окном кафе зажигаются вечерниеогни Москвы, он чувствовал себя просто счастливым. И в этой простой,человеческой эмоции было больше силы и правды, чем во всех его тренировках иснах о потерянном королевстве. Он цеплялся за это чувство, как утопающий засоломинку, не подозревая, что под ним уже раскалывается и уходит в бездну тонкийлёд его новой жизни.

Так Даша и Андрей начали встречаться. Их отношения,зародившиеся на холодном ветру у больничного подъезда, медленно, но неуклоннокрепли в ритме московской жизни, состоящей из коротких свиданий, ночных звонкови редких спокойных вечеров. Прошел год. Для Даши он пролетел быстро — учеба,работа, встречи с Андреем, которые постепенно залечивали старые раны. Для Линыв детском доме этот год тянулся медленно, как бесконечная дорога к чему-товажному. Два года разлуки подходили к концу.

И вот Лине исполнилось восемнадцать. Вокзальный гул,запах дальних поездов и дезинфекции, толчея — всё это смешалось для неё в одинсчастливый, оглушительный вихрь. Она стояла на перроне Казанского вокзала,сжимая в потной ладони ремень перегруженного рюкзака, и глаза её лихорадочнобегали по толпе, выискивая знакомый силуэт. И увидела. Не просто Дашу. А Дашу,стоящую рядом с высоким, темноволосым парнем. Его рука лежала у неё напояснице, защищая от случайных толчков, а её поза, лёгкий наклон головы в егосторону, говорили о близости больше, чем любые слова. На миг в груди у Линыкольнуло что-то острое и ревнивое — сестра уже не принадлежала ей целиком. Ноэтот миг тут же растворился в волне безумной радости. Она есть. Она здесь. Иона не одна.

— Сестра! — крикнула Лина, забыв обо всём на свете, ибросилась вперёд, сметая недовольные взгляды пассажиров.

Они столкнулись в объятиях, закружились, смеясь иприговаривая что-то бессвязное, путая слова «наконец-то» и «домой». Линавпитывала запах Дашиных духов, чувствовала косточки её плеч, ставшие ещё болееострыми за эти два года упорного труда, и плакала, и смеялась одновременно.