Последние из Энары. Книга 1

Тишина пустого жилища, обычно давящая, сейчас была наполнена отзвуками его голоса, эхом его взгляда. Она прислонилась к двери, прижав ладони к горящим щекам, и засмеялась тихо, счастливо и немного истерично. Потом сорвалась с места, метаясь по комнате, не в силах усидеть. Ей нужно было немедленно, сию секунду, поделиться этим с кем-то. С единственным человеком.

Она схватила телефон, руки слегка дрожали, и набрала номер Лины. Тот принял вызов почти мгновенно, будто сестра ждала.

– Сестрёнка? – голос Лины из уфимской тишины детдома прозвучал настороженно. – Что случилось? Всё хорошо?

– Лин, ты не представляешь! – выдохнула Даша, и слова полились рекой, сбивчивые, горячие, перескакивая с одной мысли на другую. – Он… мы гуляли. У реки. Он слушал. Он вообще почти не говорил, просто… слушал. И смотрел. И у него такие глаза, Лин, ты бы видела… Тёмные, но не пустые, а глубокие, будто в них вся ночь, но не страшная, а… спокойная. И когда он взял мою руку…

Она замолчала, переводя дух, пытаясь собрать в кучу обрывки эмоций.

– Он такой тихий. Не молчаливый, а именно тихий. От него исходит… уверенность. Как от скалы. И он такой же, Лин. Одинокий. Потерявший. Мы говорили о родителях… – голос её на миг дрогнул, но не от боли, а от нового, щемящего чувства общности.

Лина на другом конце провода сначала молчала, впитывая, а потом взорвалась счастливым визгом, от которого Даша на автомате отодвинула телефон от уха.

– ДАША! Да это же… это же идеально! – закричала Лина. – Я так рада! Ты слышишь? Я прыгаю тут от радости! Расскажи всё! С самого начала! Что он сказал? Как он выглядел вблизи? Он высокий? Он поцеловал тебя?

Вопросы сыпались градом, и Даша, смеясь и снова краснея, пыталась на них отвечать. Она рассказывала про мотоцикл, про странную утреннюю встречу у больницы, про то, как он появился сегодня на машине. Говорила про его сдержанность, про ту боль, которую она угадала в нём, про то, как неожиданно легко было просто быть рядом.

– Он не пытался казаться крутым, – повторяла Даша, словно пытаясь сама для себя сформулировать самое главное. – Он просто… был. И мне с ним… спокойно. Я не боюсь.

– Значит, это ОН, – с непоколебимой уверенностью заявила Лина. – Настоящий. Наконец-то, сестра. Наконец-то кто-то увидел тебя. Не санитарку, не сироту, а тебя. Я это по голосу слышу.

Они проговорили ещё полчаса, пока у Даши не начали слипаться глаза от эмоциональной усталости и счастья. Закончив разговор, она легла в постель, но сон не шёл. Перед внутренним взором снова и снова проплывали картины дня: его профиль на фоне реки, твёрдая ладонь, сжимающая её руку, тот миг тишины, когда все слова стали ненужными. Она засыпала с лёгкой улыбкой на лице, впервые за, много лет, не чувствуя тяжести одиночества в пустой квартире.

Для Андрея следующие дни прошли в странном, двойственном состоянии. На службе он был собран и точен, как швейцарский хронометр. Ни одна деталь не ускользала от его внимания, реакции оставались мгновенными. Но внутри, под этим безупречным профессиональным фасадом, тихо бушевало смятение. Он ловил себя на том, что в самые неподходящие моменты – во время разбора оперативной обстановки, на стрельбище, заполняя протокол, – в памяти всплывало её лицо. Не конкретная картинка, а ощущение: тепло её ладони, доверчивый наклон головы, когда она слушала, лёгкая рябь на воде за её спиной. Эти мысли были несанкционированным вторжением в отлаженную систему его жизни, и он всякий раз сурово отгонял их, как отгонял когда-то детский страх в темноте. Но они возвращались. Настойчиво. И с каждым разом внутреннее сопротивление слабело.

Он стал чаще бывать у Макса, и не только по делу. Раньше их встречи сводились к обсуждению тренировок, новых данных (если Макс что-то находил в своих кибер-поисках) или бытовых вопросов. Теперь же, сидя на том же заваленном хламом диване, Андрей мог внезапно спросить:

– Макс, а что… что обычно дарят?

Макс, не отрываясь от монитора, где бежали строчки кода, замирал. Медленно поворачивался в кресле, и на его веснушчатом лице расцветала ехидная улыбка.

– Подарки? – переспрашивал он с преувеличенным интересом. – Это ты о чём, братан? На день рождения спецназа? Или, может, на годовщину первого успешного задержания?

– Да брось, – отмахивался Андрей, чувствуя, как уши наливаются жаром. – Просто… спросил.

– Просто спросил, – передразнивал его Макс, скрестив руки на груди. – Парень, который последний раз дарил что-то, кроме патронов на тренировку, лет десять назад, «просто спрашивает». Ладно, не буду травить. Девушке?

Андрей молча кивал.

– Цветы, – авторитетно заявлял Макс. – Универсально, недорого, и сразу ясно, что ты не полный чурбан. Только не эти дешёвые гладиолусы из перехода. Хоть что-то… живое. И не забудь снять колючки с роз, если розы. А то ещё поранишь принцессу.

Андрей запоминал. И через пару дней, после очередной короткой встречи с Дашей у метро (она бежала на лекцию, он – на дежурство), он почти насильно сунул ей в руки небольшой, скромный букет из белых ромашек и мелких голубых цветов, название которых он так и не запомнил. Сказал лишь: «Тебе», развернулся и почти побежал прочь, оставив её стоять с цветами и открытым ртом, на котором медленно расползалась ошеломлённая, а потом безудержно счастливая улыбка.

Их отношения не были похожи на то, что показывают в фильмах. Не было безумных страстей, громких признаний, погонь и сцен ревности. Это было что-то другое. Медленное, глубокое, как течение подземной реки. Они встречались, когда выкраивали время между её сменами, лекциями и его службой. Иногда это был всего лишь час в кафе рядом с её больницей. Он пил кофе, она – чай, и они говорили. Вернее, чаще говорила она, а он слушал, изредка вставляя короткие реплики или задавая уточняющий вопрос. Он рассказывал о своей жизни скупо, обрывками: про приёмных родителей в Ташкиново, про учёбу, про то, как отец учил его стрелять. Истории были правдивыми, но тщательно отредактированными – из них были вырезаны все упоминания о звёздах, зелёных глазах и чувстве чужеродности.

Однажды, это было уже через несколько месяцев, они сидели в том же кафе. За окном лил осенний дождь, застилая город мутной пеленой. Даша, уставшая после ночной смены, помолчала дольше обычного, а потом сказала, глядя на кружку:

– Знаешь, иногда мне кажется, что я… как будто застряла. В том шкафу. В той ночи. Я вышла, живу, учусь, работаю, а какая-то часть меня так и сидит там, в темноте, и боится пошевелиться.

Андрей смотрел на неё. И вдруг, нарушив своё обычное правило молчаливого слушания, сказал:

– Ты вышла. Ты здесь. И ты сильнее, чем та ночь.

Он сказал это негромко, но с такой непоколебимой уверенностью, будто констатировал физический закон. Даша подняла на него глаза. В них стояли слёзы, но она не заплакала. Она просто смотрела на него, и в её взгляде была такая благодарность и такое доверие, что у него в груди всё перевернулось.

– Спасибо, – прошептала она.

Он ничего не ответил. Просто протянул руку через стол и накрыл её ладонь своей. Так они и сидели, пока дождь за окном не кончился, а в их остывших кружках не появились донные осадки из недопитых напитков.

Именно в такие моменты Андрей почти забывал. Забывал о кольце-маскировщике, плотно сидящем на его шее под футболкой. Забывал о снах, где плакали хрустальные шпили. Забывал о тихом голосе Макса, который иногда, глядя на него задумчиво, спрашивал: «А ты уверен, братан, что всё… кончилось? Может, они просто ждут?» В эти минуты он был просто Андреем. Парнем, у которого есть девушка. Который строит будущее на этой зелёной планете под жёлтым солнцем. И это будущее, хрупкое и немыслимое ещё год назад, начинало казаться реальным. Он начал по-настоящему верить, что кошмар позади. Что Энара – это лишь далёкая, болезненная сказка из детства. Что он может, наконец, сложить оружие своего долга и просто жить.

Он ошибался. Покой был лишь затишьем перед бурей, временной передышкой, которую дала судьба, чтобы последний удар оказался сокрушительнее. Но пока он этого не знал. Пока он сжимал в своей руке маленькую, тёплую ладонь Даши и смотрел, как за окном кафе зажигаются вечерние огни Москвы, он чувствовал себя просто счастливым. И в этой простой, человеческой эмоции было больше силы и правды, чем во всех его тренировках и снах о потерянном королевстве. Он цеплялся за это чувство, как утопающий за соломинку, не подозревая, что под ним уже раскалывается и уходит в бездну тонкий лёд его новой жизни.

Так Даша и Андрей начали встречаться. Их отношения, зародившиеся на холодном ветру у больничного подъезда, медленно, но неуклонно крепли в ритме московской жизни, состоящей из коротких свиданий, ночных звонков и редких спокойных вечеров. Прошел год, наполненный для Даши учебой, работой и этим новым, теплым чувством, которое постепенно залечивало старые шрамы. А для Лины в Уфе этот год был долгим обратным отсчетом. Два года разлуки подошли к концу.

И вот Лине исполнилось восемнадцать. Вокзальный гул, запах дальних поездов и дезинфекции, толчея – всё это смешалось для неё в один счастливый, оглушительный вихрь. Она стояла на перроне Казанского вокзала, сжимая в потной ладони ремень перегруженного рюкзака, и глаза её лихорадочно бегали по толпе, выискивая знакомый силуэт. И увидела. Не просто Дашу. А Дашу, стоящую рядом с высоким, темноволосым парнем. Его рука лежала у неё на пояснице, защищая от случайных толчков, а её поза, лёгкий наклон головы в его сторону, говорили о близости больше, чем любые слова. На миг в груди у Лины кольнуло что-то острое и ревнивое – сестра уже не принадлежала ей целиком. Но этот миг тут же растворился в волне безумной радости. Она есть. Она здесь. И она не одна.

– Сестра! – крикнула Лина, забыв обо всём на свете, и бросилась вперёд, сметая недовольные взгляды пассажиров.

Они столкнулись в объятиях, закружились, смеясь и приговаривая что-то бессвязное, путая слова «наконец-то» и «домой». Лина впитывала запах Дашиных духов, чувствовала косточки её плеч, ставшие ещё более острыми за эти два года упорного труда, и плакала, и смеялась одновременно.

Только отдышавшись, она вспомнила о нём. Вытерла ладонью мокрые от слёз щёки и подняла взгляд. Он стоял в двух шагах, с её огромным, безобразным чемоданом в руке, и смотрел на них с тихой, немного смущённой улыбкой. От него веяло не юношеской неуверенностью, а сдержанной силой человека, который уже повидал своё. Ему было двадцать три, и в его осанке чувствовалась выправка службы. Но в уголках его губ таилась та самая мягкость, о которой так восторженно шептала Даша по телефону.

– Лин, это Андрей. Андрей, моя Лина, – сказала Даша, всё ещё не выпуская сестру из объятий.

Лина шагнула вперёд, отдавая на миг дань внезапной, недетской серьёзности, и посмотрела ему прямо в глаза. И в этот миг что-то случилось. Не со звуком, а с самой тканью реальности. Будто далёкий, забытый аккорд прозвучал где-то на краю слуха. Или знакомый силуэт мелькнул в зеркале за спиной. В глазах Андрея, таких тёмно-карих и спокойных, пробежала тень. Быстрая, как летучая мышь. Что-то знакомое. Не лицо, не черты, а… сущность. Энергию. Тот же оттенок одиночества в толпе, что был у Даши, но глубже, древнее, словно выжженный в самой душе. И ещё что-то… зелёное. Мерцание. Как вспышка светлячка в летней ночи. Оно длилось доли секунды.

Лина моргнула, и видение исчезло. Перед ней снова стоял просто парень её сестры, немного напряжённый от всей этой эмоциональной вокзальной суеты.

«Странно, – мелькнула у неё мысль. – Показалось. От усталости с дороги».

И она, отбрасывая это ощущение, широко улыбнулась, и в голосе её зазвенела вся её неукротимая, жизнелюбивая натура:

– Так вот ты какой, Андрюшка Дашин! Наконец-то воочию! Даша только о тебе и говорит!

Андрей смущённо опустил глаза, потом взглянул на Дашу, которая покраснела до корней волос, но сияла, как тысяча солнц.

– Да брось ты, – пробормотала она, легонько толкая сестру в бок, но было видно, что ей приятна эта разоблачающая непосредственность.

Лина рассмеялась, и этот смех, звонкий и чистый, разнёсся под сводами вокзала, разбивая остатки странного напряжения. Андрей окончательно отогнал призрачное ощущение. «Просто радость встречи, – строго сказал он себе. – Просто её глаза… очень живые. И очень тёмные».

Он повёл их к машине – потрёпанной шевроле-авео Макса, аккуратно припаркованной на запрещающей разметке («У меня ж мигалка в кармане, в крайнем случае», – отмахнулся он от беспокойства Даши). Дорога до Бутово прошла в непрерывном потоке Лининых вопросов и восторгов. Она впитывала Москву из окна машины, комментировала всё подряд, расспрашивала Андрея о работе, о Максе, о том, как они познакомились с Дашей. Её энергия была заразительной и совершенно неудержимой.

В квартире пахло домашней едой – Даша, готовясь к приезду, потратила полдня на готовку. Андрей молча, с привычной эффективностью, внес чемодан в отведенную для Лины комнату, помог расставить вещи. Было тесно, шумно и безумно счастливо. За столом, уставленным простой, но вкусной едой, Лина продолжала рассказывать – про детдом, про свои экзамены, про мечту стать ветеринаром и спасать всех бездомных кошек Москвы. Андрей наблюдал за ней и за Дашей, за тем, как их руки то и дело тянулись друг к другу, как они обменивались понимающими взглядами, и в его груди разливалось непривычное, тёплое чувство завершенности. Вот она – та самая семья, обретённая на краю чужого мира.

Когда тарелки опустели, а чай в кружках остыл, он встал.

– Ну что, девочки, оставлю вас наедине. Наверное, вам есть о чём пошептаться без свидетелей, – сказал он, и в его голосе прозвучала та самая, редкая для него, лёгкая нежность.

Он подошёл к Даше, которая встала ему навстречу, и, забыв на секунду о присутствии Лины, поцеловал её. Нежно, но уверенно, закрыв глаза, полностью отдаваясь этому мгновению простого человеческого счастья. Даша, захваченная врасплох, слегка отшатнулась, смущённо прошептав: «Ну что ты, мы же не одни…»

Словно специально дожидаясь этого момента, Лина, сидевшая за столом, с комичным ужасом прикрыла ладонями глаза: «Ой, голубки, не мешаю, отвернусь!» – но сквозь растопыренные пальцы наблюдала за ними с безграничным умилением и радостью за сестру.

Андрей, улыбнувшись, провёл большим пальцем по щеке Даши, попрощался и вышел, оставив за дверью взрыв девичьего смеха, счастливых восклицаний и звук открываемой второй банки варенья к чаю. Спускаясь по лестнице, он снова поймал себя на мысли о том миге на вокзале. О странном, мгновенном толчке в глубине памяти. «Ничего, – окончательно отмел он сомнения, садясь в машину. – Просто у неё очень выразительные глаза. И всё».

А в квартире, когда затих звук двигателя его машины, Лина обняла Дашу так крепко, как только могла.

– Он замечательный, сестра. Правда-правда. Я это сразу увидела. У него… честный взгляд.

– Я знаю, – тихо ответила Даша, глядя на закрытую дверь, за которой только что был он. – Я наконец-то это точно знаю.

И в этот вечер, в маленькой квартире на окраине огромного города, среди запаха пирога и звуков смеха, последние звёзды Энары, казалось, окончательно погасли для Андрея, уступив место земному, тёплому свету домашней лампы. Он сделал свой выбор. Он позволил себе поверить в эту жизнь. Он не знал, что в этот самый момент, где-то в другом конце Москвы, в стерильной лаборатории, заваленной оборудованием с непонятными символами, слабый, почти заглушённый сигнал на одном из экранов вдруг дрогнул и усилился на долю процента. Никто из дежурных техников не придал этому значения – помехи в сетях были обычным делом. Никто не увидел, как на соседнем, пыльном мониторе, подключенном к архивам двадцатилетней давности, автоматически выделилось и было отправлено в отчёт совпадение: слабый энергетический всплеск (неклассифицированный) совпал по времени и месту с активацией другого, давно спящего сигнала – сигнала королевской крови. Система, настроенная на поиск аномалий, сделала свою работу молча. И где-то в глубине серверов, в папке с грифом «Несущественное / Ложные срабатывания», появилась ещё одна никому не нужная запись. Просто строчка кода. Просто цифры. Просто тихий, первый щелчок в механизме судьбы, который уже начал своё неотвратимое движение.