Последние из Энары. Книга 1

Тише. Успокойся. Замедли ритм.

Это был не гипноз. Это была воля. Воля принца, привыкшего повелевать не только внешним миром, но и каждой клеткой своего тела. И сердце послушно сбавляло обороты, удары становились глухими, мощными и редкими, как барабанная дробь перед атакой.

– Готов? – едва слышно спросил Александр, удивлённый внезапной ледяной собранностью сына.

Андрей лишь кивнул. Мир пропал. Осталась только мушка, плавно набегающая на силуэт птицы. Его палец мягко нажал на спуск.

Выстрел прозвучал не грохотом, а чётким, ясным хлопком. Куропатка взметнулась было с земли и замертво рухнула в снег.

– Чисто! – восхищённо выдохнул Александр, хлопая его по плечу. – Молодец, сынок! Прямо в цель. Откуда в тебе такая… сосредоточенность?

Андрей, уже возвращаясь в обычное состояние, снова почувствовал бешеный стук в висках. Он лишь улыбнулся, разряжая ружьё.

– Ты же учил, пап. Дышать ровно.

Но в глубине души он знал правду. Это был не просто урок охоты. Это была тренировка к другой охоте. К той, где добычей может стать он сам или та, кого он должен найти. И каждый такой день в лесу делал его на шаг ближе к готовности.

…И вот теперь, спустя несколько часов после той тихой, смертоносной точности в лесу, он снова бил. Но не по беззащитной птице, а по тяжёлой, неподатливой груше. В нём бушевало то, чему не было места на охоте – ярость от собственного бессилия. Он был здесь, в тепле и безопасности, ел пироги и учил уроки, в то время как его родной мир, возможно, уже обратился в пепел. Мысль о том, что он просто ждёт, ничего не зная, ничего не делая, была невыносима. Каждый удар по груше был криком в пустоту, попыткой пробить брешь в этой стене неведения.

Но самые тяжелые тренировки ждали его не в сарае, а во сне. Они приходили не каждую ночь, а выборочно, словно какая-то далёкая станция ловила его разум на свою частоту.

Ему не снились картинки. Ему снились ощущения. Всепоглощающий запах пепла и увядающих цветов – аромат его детства в Понаре, ставший предсмертным хрипом планеты. Звук, похожий на плач – это трескались на миллионы осколков хрустальные шпили дворца. И самое невыносимое – чувство тяжести, будто на его детские плечи уже тогда взвалили гранитную плиту с высеченными словами: «ТЫ – ПОСЛЕДНИЙ. ТВОЙ ДОЛГ – ВЫЖИТЬ».

Он просыпался среди ночи, сидя на кровати, с судорожно бьющимся сердцем и с гортанными, непонятными словами на языке, который никогда не слышал наяву. В темноте комнаты его глаза, если бы кто-то увидел, мерцали бы тусклым изумрудным светом, как угли. Это длилось несколько секунд. Потом он падал на подушку, разбитый и опустошённый, и до утра ворочался, чувствуя тоску по дому, которого больше не существовало.

Эта ночная тоска по утраченному миру трансформировалась днём в ярость. Ярость на свою беспомощность, на несправедливость вселенной, на того невидимого врага, что, он чувствовал, уже где-то рядом. И он вымещал эту ярость единственным доступным способом. И вот теперь, спустя часы после очередного мучительного пробуждения, он снова бил. Не призраков из прошлого, а тяжелую, неподатливую грушу. И в этот момент на пороге возникла тень…

«Андрюш, ну хватит! Отдохни уже!» – отец стоял на пороге сарая, превращённого в спортзал. Из кухни тянуло умопомрачительным ароматом. – «Мама пирожков напекла, иди хоть поешь!»

«Ещё чуть-чуть!» – сквозь зубы выдавил Андрей, не сбавляя темпа. Его кулаки в бинтах методично долбили тяжёлую боксёрскую грушу, подаренную на день рождения. Каждый удар был не просто тренировкой мышц. Это был ритм. Ритм готовности. Они придут. Или найдут нас. Я должен быть сильнее. Быстрее. Лучше.

Но даже эту всепоглощающую ярость он учился контролировать. Как он умел замедлять сердцебиение на охоте, так же он заставлял себя успокоиться, когда заходил в школьный двор. Андрей – прилежный, немного замкнутый, но уважаемый одноклассниками парень – был такой же его маской, как и карие глаза. И в этой роли ему действительно было легче. Мария, его приёмная мать и учительница, занималась с ним дома, а потом помогла влиться в класс, соответствующий его возрасту и поразительным способностям. Именно в школьном коридоре, среди сверстников, он и познакомился с Максимом.

Максим был его полной противоположностью: коренастый, рыжеволосый, веснушчатый сгусток энергии. Он был на год младше и на голову ниже, но это не мешало ему болтать без умолку и смешить класс. Его светло-карие глаза всегда искрились озорством. Андрея тянуло к этой искренности, к этому простому, земному теплу, которого ему так не хватало.

Их дружба крепла. И вот однажды, возвращаясь из школы по просёлочной дороге, засыпанной первым жёлтым листом, Максим неожиданно замолчал. Потом оглянулся и сказал так тихо, что Андрей едва расслышал:

– Я открою тебе секрет. Но никому. Ни-ко-му. Мне… мама рассказывала.

Голос Макса дрогнул. Он редко говорил о матери, умершей год назад.

– Она говорила, что она… с другой планеты. Просила молчать. Но папа-то знает. Он её нашёл, в такой… капсуле, говорит. Спас. Потом они поженились. – Максим говорил торопливо, словно боялся, что слова закончатся раньше, чем хватит смелости. – Она рассказывала, как там жили, а потом… когда ей было пятнадцать, всех детей отправили на Землю. Планета умирала. Взрослые остались… до конца. Она просила не забывать корни. Говорила, мы тут не одни. Другие дети тоже где-то есть. Но искать… сигналить опасно. Могут выследить.

Андрей остановился как вкопанный. Кровь застучала в висках. Мир вокруг будто накренился, а потом встал на место, обретя наконец точку опоры. Он не был один. Судьба подарила ему не просто друга. Она подарила ему своего.

– Макс… – его собственный голос прозвучал хрипло. – Ты нашёл. Я… я принц. Королевства Понары.

Максим фыркнул, пытаясь сбросить напряжение шуткой: – Да брось! Мама говорила, у принцев глаза зелёные горят! А ну, покажи!

– Нельзя, – серьёзно покачал головой Андрей. – Иначе нас вычислят. И все, кто рядом… будут в опасности.

– А я могу кое-что, – вдруг сказал Максим, и в его голосе зазвучала гордость. – Мама научила. Смотри.

Он отступил на шаг, сконцентрировался. Взмахнул руками – не для красоты, а с чётким, отработанным движением. И случилось чудо. Его левый глаз остался светло-карим, а правый вспыхнул ярким, небесно-голубым светом, как осколок далёкой, живой звезды. В тот же миг воздух вокруг них сгустился, затрепетал. Андрей почувствовал лёгкое давление на кожу – невидимый, но прочный купол окружил их, заглушив звуки леса.

– Заступник… – прошептал Андрей, и в его голосе звучало благоговение. – Твоя мать была из рода Заступников. Ты можешь скрывать следы… Их не заметят. Держи щит.

Не колеблясь ни секунды, он снял с шеи простой кожаный шнурок с тщательно запрятанным под одеждой кулоном-маскировщиком. Отложил его на корягу. Закрыл глаза, делая глубокий вдох. Внутри него что-то щёлкнуло, сорвалось с цепи.

Он открыл глаза.

И два солнца – яркие, ядовито-изумрудные, полные древней власти – вспыхнули в сумерках башкирского леса. Это был свет далёкой Энары, свет трона, свет его крови. Он длился всего три секунды. Потом Андрей зажмурился, нащупал кулон, надел его. И когда снова посмотрел на друга, его глаза были привычными, тёмно-карими.

Максим стоял, не дыша. Его собственный голубой глаз погас, щит рухнул с тихим шелестом. На его веснушчатом лице застыла смесь изумления, страха и безграничного почтения.

– Мне… мне теперь кланяться тебе, что ли? – выдохнул он наконец.

Андрей рассмеялся. Звонко, по-мальчишечьи, впервые за долгие годы отпустив тяжкий груз абсолютного одиночества.

– Да ну тебя, – он ткнул друга в плечо. – Ты мой друг. И мой первый подданный в изгнании. Но главное – друг.

И они пошли дальше по дороге, к тёплому свету окон в Ташкинове. Но теперь их было двое. Две одинокие звёзды в чужом небе, нашедшие друг друга. И щит, и корона – вместе.

КЛЯТВА В СЕСТЕР

Элая росла в доме малютки, а потом – в детском доме Уфы. Мир для неё начинался с казённых стен, запаха каши и тихого гула чужих голосов. Земля дала ей имя Лина, и она уже почти не помнила, что когда-то её звали иначе. Только во сне к ней приходили обрывки другой жизни: ослепительные вспышки света среди звёзд, тёплые объятия, в которых тонуло всё, и мелодичная речь, слова которой она не могла разобрать, но интонации заставляли сердце сжиматься от тоски. Лица родителей в этих снах были размыты, как будто смотрелись в запотевшее зеркало. А на груди, под самой горловиной платья, всегда лежал прохладный амулет – капля серебристого металла с едва заметным рельефом. Она не знала, что это герб Энары. Она знала только одно, с животной, инстинктивной уверенностью: снимать нельзя. Беречь.

Ей исполнилось пять. Она была тихой, наблюдательной девочкой, которая предпочитала укромные уголки и разговоры с воображаемыми друзьями, которых, как она думала, только она и видела.

И вот в один ничем не примечательный день привычная тишина коридора была нарушена громкими, взволнованными голосами из кабинета директора. Дверь была приоткрыта ровно настолько, чтобы можно было подслушать и подсмотреть. Лина, движимая детским любопытством, прилипла к щели.

Директор, Таисия Николаевна – строгая, но не злая женщина с усталыми глазами – стояла посреди кабинета. Перед ней – высокий полицейский в форме. А рядом с ним, почти затерявшись в складках его шинели, стояла девочка.

Лина замерла. Она видела много новых детей, но эта была… другая. На ней было нарядное красное платье, явно домашнее, праздничное, теперь безнадёжно помятое. Её волосы, цвета спелой пшеницы, были заплетены в две аккуратные косы, но несколько прядей выбились, обрамляя бледное, испуганное личико. Они блестели в полоске света из окна, словно сами по себе излучали свет. Но глаза… Глаза были огромные, голубые, как два осколка весеннего льда, и абсолютно пустые. В них застыл такой ужас, что Лине стало холодно.

– …родителей обнаружили соседи. Зверски, – тихо, но чётко говорил полицейский, стараясь не смотреть на девочку. – Ребёнка нашли в шкафу. Спрятали, видимо… Замолчала. Словно воды в рот набрала. Бабушки покойны, тетя официально отказалась. Больше некому.

Таисия Николаевна тяжело вздохнула, проводя рукой по лбу. – Бедная душечка… Конечно, оставим. Комнату определим. Назовёте?

– Даша, семь лет – отчеканил полицейский.

В этот момент взгляд директрисы скользнул к двери и встретился с Лининым. В её глазах не было гнева, лишь усталая растерянность и какая-то новая мысль.

– Лина? Иди сюда, солнышко.

Сердце Лины ёкнуло. Она робко, крадучись, вошла в кабинет, чувствуя на себе тяжёлый взгляд незнакомого мужчины.

– Вот видишь, Дашенька, – голос Таисии Николаевны стал нарочито мягким, – это Лина. Она у нас хорошая, добрая девочка. Она тебе покажет, где ты будешь жить. Пойдёте вместе? Лина, отведи Дашу в вашу комнату. Посели её на соседнюю кровать, хорошо?

Лина кивнула, не в силах вымолвить слово. Она подошла к новой девочке и осторожно, как к раненой птичке, протянула руку. Даша не шевельнулась. Она просто смотрела сквозь неё, в какую-то свою, страшную точку в пространстве.

Тогда Лина сделала то, что подсказало ей её собственное, давно знакомое одиночество. Она не стала ждать. Она просто аккуратно обхватила пальцами холодную, неподвижную руку Даши и потянула за собой, из кабинета, в коридор, прочь от взрослых и их страшных разговоров.

Её рука была маленькой и тёплой. И в какой-то момент, уже на лестнице, пальцы Даши слабо сжались в ответ.

Лина робко повела Дашу в их общую спальню. Комната пахла детским мылом, пылью и тихой грустью.

– Вот тут живет Алина, – прошептала Лина, указывая на аккуратную кровать у окна. – Она… вредная. Тут Оля – она дружит с Алиной, поэтому я с ними не дружу. Они любят дразниться. А вот тут будет твоя кровать.

Лина потрогала прохладное покрывало на соседней койке.

– Тут раньше спала Катя, но её забрали в семью, – девочка грустно вздохнула, и в её глазах мелькнула тень той же надежды, что живёт в сердце каждого здешнего ребёнка. Они все мечтали, что однажды за ними придут. И все так же понимали, глубже, чем следовало в их годы, что многие так и останутся в этих стенах навсегда.

Вскоре принесли Дашины вещи – жалкий узелок из той самой квартиры, которая уже перестала быть домом. Квартиру, как пояснила воспитательница, предоставляли родителям-учёным от предприятия. Теперь она была чужая. И у Даши не осталось ничего, кроме этого узла и платья на плечах.

Лина, наблюдая, как подруга безучастно смотрит на свой скарб, решительно шагнула вперёд. Она взяла Дашу за холодную руку и, глядя прямо в её ещё пустые голубые глаза, спросила:

– Давай будем дружить? Настояще?

Словно луч солнца пробился сквозь лёд. Уголки губ Даши дрогнули, и на её лице появилась первая, робкая, почти невидимая улыбка. Она кивнула.

– Отлично! – оживилась Лина, и её собственное одиночество будто отступило на шаг. – Пошли в игровую, я познакомлю тебя… с другими друзьями.

В игровой комнате пахло старым деревом и пластиком. Лина, как заправский экскурсовод, подвела Дашу к заветному ящику с игрушками. Она вытащила оттуда куклу с растрёпанными волосами и одним глазом.

– Это Варя. Она здесь всех старше, – торжественно представила Лина. – Варя, знакомься, это Даша. Теперь она с нами.

Потом из недр ящика появился потрёпанный мягкий кот, когда-то рыжий, а теперь грязно-серый.

– А это Тимофей. Кот. Он мудрый, но немного ворчливый, – шепнула Лина, подмигивая. – Познакомься с Дашей.

Даша молча наблюдала за этим ритуалом, и в её глазах понемногу проступало любопытство, вытесняя ледяной шок.

Внезапно раздался зычный крик воспитательницы: «Дети! Идём ужинать!»

Именно в этот момент, когда девочки уже собирались идти в столовую, к ним подошла та самая Алина с Олей и свитой из других детей.

– Эй, новенькая, – фальшиво-сладко начала Алина, – мы тебе совет дадим. Не дружи с Линой. Она странная. Воображает, что она инопланетянка, с игрушками разговаривает. С ней все нормальные дети дружить не будут.

Хор сдавленного смешка прокатился по кругу. Даша замерла, её только что обретённое спокойствие снова сменилось паникой.

– Если будешь с ней дружить, то мы и с тобой не будем, – заключила Оля, скрестив руки на груди.

Прошла вечность в несколько секунд. Лина, привыкшая к таким нападкам, лишь опустила глаза, готовясь к тому, что её новая, хрупкая надежда рассыплется.

Но тут маленькая, холодная ручка снова вцепилась в её ладонь. Даша шагнула вперёд, заслонив собой подругу, и выпалила громко и чётко, впервые за много дней обретя голос:

– Ну и не надо! Я буду дружить с Линой!

Тишина повисла в воздухе. Алина фыркнула и, бросив «ну и ладно, дурочки», удалилась со своей свитой.

Так, скреплённая одним смелым поступком, и завязалась их дружба. Настоящая.

Прошёл год. Лине исполнилось шесть. Однажды ночью они с Дашей, нарушив правила, сидели, укутавшись в один плед, у большого окна в спальне и смотрели на звёздное небо Уфы.

– Мне каждый день снится, что я с другой планеты, – тихо призналась Лина, прижимая к груди свой вечный амулет. – Я вижу маму и папу… но лиц не вижу. И они правы, я странная.

Даша обняла её за плечи, и её голос прозвучал твёрдо, как у взрослой:

– Ты не странная. Ты особенная. И не слушай их. Ты самая замечательная.

Она прижалась щекой к Лининому плечу и прошептала слово, от которого у той ёкнуло сердце:

– Сестра.

Лина оторвала взгляд от звёзд и посмотрела в глаза Даши, сиявшие в темноте неподдельной преданностью.

– Да, – выдохнула она. – Сестра.

Лина высвободила руку и показала мизинец.

– Давай поклянёмся. На мизинцах.

Даша без раздумий обвила своим мизинцем Линин. Их взгляды встретились, полные серьёзности, недетской в своей глубине.

– Сестры навеки. И ничто нас не разлучит! – хором прошептали они.

И тут, не выдержав напряжения, обе одновременно громко захихикали, пытаясь заглушить смешок в ладошках.

Из темноты комнаты донёсся сонный, раздражённый голос Алины:

– Ну хватит уже, дурочки! Спать!

Но девочкам уже было неважно. Под одним одеялом, сплетя мизинцы, они засыпали с одной мыслью: они больше не одиноки. У каждой теперь есть сестра.

Глава 2. МАСКИ

МОСКОВСКИЙ РАСЧЁТ

Годы в уфимском детском доме текли с той странной скоростью, которая присуща лишь местам ожидания. Они тянулись, как холодная каша, но в сумме выливались во внезапное взросление. Дети приходили и уходили – одних забирали в семьи с натянутыми улыбками и новенькой одеждой, других привозили с потухшими глазами и синяками. Для Лины и Даши эти перемены были как смена декораций в спектакле, где они – единственные постоянные актрисы. Они лишь крепче держались друг за друга, становясь не просто подругами, а единым организмом, глотком воздуха в затхлой атмосфере казённого быта.

И вот настал день, которого они одновременно ждали и боялись все последние годы. Даше исполнилось восемнадцать. Возраст, когда детский дом перестаёт быть вынужденным пристанищем и превращается в тюрьму, из которой тебя обязаны выпустить. У неё на руках был аттестат с блестящими оценками, выстраданными ночами над учебниками, и путёвка в никуда. Но Даша была не из тех, кто сдаётся.

– Я поступила, – сказала она Лине вечером в их общей комнате, теперь уже почти пустой. Её голос звучал глухо, без триумфа. В пальцах дрожал распечатанный лист – письмо из приёмной комиссии Первого Московского государственного медицинского университета. – В Москву. На лечебное. Бюджет.

Эти слова повисли в воздухе, тяжёлые и неумолимые. Лина почувствовала, как что-то холодное и острое пронзает её насквозь, от макушки до пят. Ей было шестнадцать. Целых два года. Двадцать четыре месяца без этого смеха, без этого плеча, без тихого «Всё будет хорошо, сестра», которое не давало ей сломаться в самые тяжёлые дни. Москва. Это слово звучало как синоним свободы, будущего, света. И синоним разлуки.

– Я… я рада за тебя, – выдавила Лина, чувствуя, как у неё предательски дрожит подбородок и горло сжимает тугая, горячая спазма. Она закусила губу, пытаясь остановить предательскую дрожь. Она видела эти синяки под глазами Даши, эти исхудавшие пальцы. Даша заслужила этот шанс. И всё же…

Последняя ночь перед отъездом была самой длинной и самой тихой. Они лежали на одной кровати, как в детстве, укутанные в один плед, и смотрели в потолок, где трещина образовывала контур далёкого созвездия. За окном шумел бессмысленный летний дождь.

– Слушай меня, – голос Даши в темноте прозвучал твёрже стали. Она повернулась к Лине, и в слабом свете уличного фонаря Лина увидела в её глазах не детские слёзы, а стальную решимость, выкованную в горниле детдомовских будней. – Ты продержишься ещё два года. Слышишь? Всего два года. А потом я тебя заберу. Обещаю.

Она схватила Лину за руку, сжимая так сильно, что кости хрустнули.

– Я уже всё продумала. Поступлю, освоюсь. Найду работу – уже есть варианты санитаркой в больнице недалеко от университета. Сниму квартиру. Не комнату в общаге, а именно квартиру. На двоих. И ты через два года поступишь в Москву. Куда захочешь. И мы будем жить вместе. Как и клялись. Сестры.

Лина не могла больше сдерживаться. Тихие рыдания перешли в беззвучные, горькие всхлипы. Она плакала не от жалости к себе, а от безумной боли предстоящей пустоты, от страха перед этим огромным миром, в котором её якорем была только Даша. Но сквозь слёзы она верила. Верила каждому слову. Потому что Даша никогда не врала. Потому что это был план. Их первый взрослый, отчаянный и такой конкретный план на спасение.

– Я буду ждать, – прошептала Лина, вытирая лицо рукавом пижамы. – Каждый день. Только… пиши. Звони. Хоть изредка.

– Каждый день, – поклялась Даша. – Я буду звонить каждый вечер. Чтобы Алина слышала, как у меня всё хорошо, и злилась, – слабый намёк на старую, озорную улыбку мелькнул на её лице.

Утром у подъезда детского дома затормозило потрёпанное такси. Даша, с одним чемоданом за всю свою прежнюю жизнь, обняла Лину последний, до хруста, раз.

– Два года, – ещё раз напомнила она, целуя подругу в макушку. – Держись, сестра.

И уехала. Лина стояла на крыльце, пока жёлтые огни такси не растворились в утренней дымке. В груди была ледяная дыра. Но на её мизинце, будто обожжённом, ещё чувствовалось тепло Дашиной хватки. Обещание. Контракт, заключённый не на бумаге, а в сердце.

Москва встретила Дашу не парадной открыткой, а оглушающим гулом, в котором тонули все её детдомовские представления о мире. Первые недели прошли в тумане: бесконечные очереди в деканат, поиски хоть какого-то жилья, которое превратилось из мечты о квартире в отчаянный поиск угла в комнате общежития на шестерых. Звонки Лине по вечерам были островками счастья в этом хаосе. Даша врала, что всё отлично, что комната уютная, что соседки милые. Лина, чувствуя фальшь в голосе, молчала, а потом шептала: «Ты же обещала продержаться. И я тоже.»

Работа санитаркой в ближайшей городской больнице нашлась быстро – такой труд всегда в дефиците. График – ночные смены, чтобы успевать на дневные лекции. После первой недели учёбы и работы у неё было стойкое ощущение, что её мозг – это перегруженный процессор, который вот-вот зависнет, а тело – разряженная батарейка. Но она стиснула зубы. Это был её выбор. Её битва.

И вот в один из таких дней, когда она после ночной смены дремала на скамейке в парке перед университетом, зазвонил неизвестный номер.

– Алло? – её голос прозвучал хрипло от усталости.

– Добрый день, меня зовут Анна Сергеевна, я представитель «Столичного Трастового Банка». Это Дарья Константиновна Воронцова?

– Да… я, – Даша насторожилась. «Воронцова» – это её фамилия, та самая, от родителей, которую она почти не слышала после детдома.

– Поздравляем вас с совершеннолетием. На ваше имя оформлен депозитарный сейф. Для получения доступа и подписания документов необходим ваш личный визит с паспортом. Когда вам будет удобно?

Даша сидела на скамейке, не в силах пошевелиться. Депозитарный сейф? Слова звучали как из фильма. Родители… Учёные. Они что, и правда что-то предусмотрели?

Через два дня, отпросившись с практики, она стояла в холодном, стерильном помещении банка с видом на Садовое кольцо. Всё происходило как в замедленной съёмке: проверка паспорта, подпись в десятке бумаг, вежливые, но безличные улыбки сотрудников. Потом её проводили в отдельную комнату с массивной стальной дверью. Сейф был небольшим, размером с обувную коробку.

Внутри лежало письмо в простом бумажном конверте и сберкнижка старого образца. Руки у Даши дрожали. Она сначала открыла письмо. Почерк отца, знакомый по редким открыткам из командировок.

«Доченька наша, Дашенька. Если ты читаешь это, значит, нас уже нет с тобой. И значит, ты стала взрослой. Мы всегда знали, что наша работа… сопряжена с риском. Мы не могли оставить тебя беззащитной. Всё, что мы смогли отложить за годы – здесь. Это не богатство. Это – твой шанс. Шанс выстроить свою жизнь, получить образование, иметь крышу над головой. Не трать всё сразу. Будь мудрой. Мы любим тебя больше всего на свете. Папа и мама».

Слёзы, которых не было при разлуке с Линой, хлынули потоком, заливая щёки и капая на пожелтевшую бумагу. Она плакала тихо, давясь от этого внезапного, запоздалого проявления родительской любви, которое пришло через годы молчания и страха.

Потом она открыла сберкнижку. И замерла. Сумма вклада. Она несколько раз моргнула, пересчитала нули. Десять миллионов рублей. Для её мира, мира ночных смен и подсчёта каждой копейки на еду, это было абсурдное, нереальное число. Цифра из параллельной вселенной.

Выйдя из банка, она не чувствовала земли под ногами. Шум Москвы не долетал до её ушей. В голове крутилась одна мысль: «Квартира. Своя. На двоих.»

Она не стала ждать. Страх, что деньги испарятся, что это мираж, заставил её действовать. Через риелтора, которого нашла по отзывам (самого дешёвого), через неделю нервных просмотров, она подписала договор купли-продажи. Небольшая двухкомнатная квартира в панельной девятиэтажке в Бутово. Далеко от центра, долгая дорога на метро, но – своя. И, что важнее всего, в пятнадцати минутах ходьбы от того самого перинатального центра «Ласточка», где она уже работала. Центра для VIP-клиентов, куда приезжали рожать жёны олигархов, звёздочки и просто очень богатые люди.

В первую же ночь в пустой, пахнущей свежей краской квартире, сидя на полу у окна и глядя на море огней чужого спального района, Даша позвонила Лине.

– Сестра, – её голос дрожал, но уже не от усталости, а от счастья. – У нас есть дом. Настоящий. Жди меня. Скоро.

Квартира в Бутово стала спасением и новой клеткой одновременно. Спасением – потому что это был их дом, место, где когда-нибудь будет жить Лина. Клеткой – потому что за неё нужно было платить: коммуналка, еда, транспорт, учебники. Десять миллионов, казавшиеся космической суммой, при ближайшем рассмотрении оказались тонкой подушкой безопасности, а не билетом в беззаботную жизнь. Капитал нельзя было трогать. Это была священная корова, завещанная родителями. Значит, работа оставалась.