Последние из Энары. Книга 1

Учёба на первом курсе меда – это не романтичные сериалы про врачей. Это километры конспектов, латынь, которую нужно было зубрить до тошноты, и анатомичка, пахнущая формалином и отчаянием. А после пар – прямая дорога в перинатальный центр «Ласточка». Ночная смена санитарки.

Центр был другим миром. Миром глянца за бешеные деньги. Здесь в палатах-люкс пахло дорогими духами, а не антисептиком, с потолков лился приглушённый свет, а из окон открывался вид не на соседнюю панельку, а на подсвеченные кремлёвские звёзды (по крайней мере, в брошюре так писали). Но под этим глянцем кипела та же человеческая грязь, просто в более дорогой упаковке.

Даша, в своём синем, чуть поношенном халате, была здесь невидимкой. Прислугой. Мебелью. И некоторые «клиентки» этим пользовались с особым, изощрённым удовольствием.

– Эй, ты! Санитарочка! – крикнула однажды молодая женщина в шёлковом капоте, развалившись на кровати. Её лицо было идеальным, будто выточенным, а глаза – холодными, как стекло. – Воды пролила. Убери.

Даша посмотрела на пол. Рядом с тумбочкой стоял почти полный стакан воды – стоял ровно, не опрокинутый.

– Вы ничего не проливали, – тихо, но чётко сказала Даша, продолжая мыть пол шваброй в другом конце палаты.

– Я сказала – пролила! – голос зазвенел, как разбивающийся хрусталь. – Или ты мне грубишь? Один мой звонок мужу, и тебя завтра здесь не будет. Будешь полы в подвале инфекционки мыть!

В груди у Даши закипела знакомая, детдомовская ярость – ярость униженного, у которого отбирают последнее достоинство. Она выпрямилась.

– Понарожают тут… – сквозь зубы выдохнула она, не думая.

В палате повисла ледяная тишина. Женщина медленно поднялась, её идеальное лицо исказила гримаса бешенства.

– ЧТООО?! Ты… ты посмела?!

В этот момент в палату влетела дежурная медсестра, Надежда Петровна, женщина с усталыми, но добрыми глазами.

– Дашенька, иди, проверь пост на втором этаже, – быстро сказала она, заслоняя собой девушку от разъярённой роженицы. Потом, уже в коридоре, вздохнула: – Господи, ну зачем ты её дразнишь? Корона голову давит, гормоны, денег куры не клюют… Просто делай своё дело и помалкивай. Завтра она всё забудет.

Но Даша не забывала. Каждая такая стычка оставляла в дуще новую царапину. Она шла на лекции с таким чувством, будто тащила на плечах мешок с мокрым песком. На парах она боролась со сном, а преподаватели, особенно старый, язвительный профессор терапевтической патологии, видели в ней просто ещё одну сонную, нерадивую студентку.

– Видимо, Дарья у нас всё уже знает? – его сухой, насмешливый голос прозвучал прямо над её ухом.

Она вздрогнула, оторвав лоб от прохладной поверхности парты. Весь амфитеатр смотрел на неё, кто с усмешкой, кто с сочувствием. Над ней, подбоченившись, стоял сам профессор Крутов, лет семидесяти, в потёртом пиджаке.

– Ну-с, Дарья Константиновна, проснитесь. Пациент: женщина, 35 лет. Жалобы на резкую слабость, головокружение, мелькание «мушек» перед глазами. В анамнезе – миома матки. Ваш предварительный диагноз? И, главное, почему?

В голове у Даши был ватный туман от недосыпа. Она молчала, чувствуя, как горит лицо. Профессор покачал головой с театральным разочарованием.

– Так-то. А я-то думал, раз ночами где-то пропадаете, может, практику уже проходите. Ошибаюсь. Не утруждайтесь с ответом. Садитесь.

Этот «не утруждайтесь» прозвучал как приговор. Она села, уткнувшись в конспект, и до конца пары видела только расплывающиеся буквы и чувствовала жгучую, унизительную обиду. Обиду на себя, на систему, на эту невыносимую жизнь, где ты либо раб, либо неудачник.

Вечерняя смена в «Ласточке» в тот день казалась особенно тяжёлой. Даша мыла полы в пустом коридоре, механически двигая швабру, её мысли были далеко – в Уфе, с Линой, в том простом мире, где боль была хоть и острой, но понятной.

Внезапно тишину нарушил несвойственный для центра гул голосов и чьи-то торопливые шаги. Из ординаторской выскочила перепуганная Надежда Петровна.

– Даша, быстрее, в палату 214! Там… полиция. Дело серьёзное. Уберись там и не попадайся на глаза.

Даша кивнула, сердце ёкнуло. Полиция в их гламурном заведении? Это что-то из ряда вон.

Подойдя к двери палаты, она застыла. Внутри, среди разбросанных вещей и пустой кроватки, стояли трое мужчин в форме. Один – постарше, с усталым, но цепким взглядом следователя. Двое других – молодые. Один коренастый, с открытым лицом и каштановыми волосами. А второй…

Второй был высоким. Он стоял, чуть отстранившись, изучая что-то на подоконнике. Его профиль был резким, волосы – темными, как ночь. И когда он, почувствовав её взгляд, медленно обернулся, Даша увидела его глаза. Тёмные, как бездна, и такие же пустые. Но в этой пустоте горела какая-то своя, далёкая и очень знакомая боль. Боль одиночества в толпе. Точно такая же, как у неё.

Их взгляды встретились всего на секунду. Но этой секунды хватило.

Взгляд длился дольше, чем следовало. Он вырвал её из оцепенения усталости и вогнал в другое – в острое, животное любопытство, смешанное с тревогой. Молодой человек с тёмными глазами первым отвел взгляд, вернувшись к изучению подоконника, но напряжение в воздухе осталось.

Старший, представившийся лейтенантом Сорокиным, отрывисто объяснил ситуацию медсестре, а та, в свою очередь, кивнула в сторону Даши:

– Эта девочка, Дарья, тут с ночи была, на этом этаже дежурила. Может, что видела.

«Девочка». От этого слова в горле встал ком. Ей было восемнадцать, она содержала себя, училась в главном медицинском вузе страны, а в их глазах она всё ещё была девочкой, прислугой.

Лейтенант кивнул тому самому, коренастому парню.

– Дмитрий, опроси медсестёр. – Потом взгляд его скользнул по тёмным глазам. – Андрей. Ты. Опроси… санитарку. Как там тебя учили. Чётко, быстро.

Андрей. Имя упало в тишину палаты, как камень в воду. Он вздрогнул, словно его разбудили, и медленно повернулся. Его движения были не неуверенными, а сдержанными, будто он привык каждое действие обдумывать дважды. Он подошёл, и Даша невольно отступила на шаг – не от страха, а от неожиданной физической близости чужого, напряжённого мужского присутствия.

– Дарья Константиновна? – его голос был тихим, низким, без эмоций. Но в нём не было высокомерия лейтенанта или раздражения профессора. Он констатировал факт.

– Да, – выдавила она.

– Вы дежурили этой ночью на втором этаже?

– Да.

– Видели пациентку из палаты 214? Суррогатную мать.

– Видела. Когда обходила пост в три ночи. Она… спала. Или делала вид.

Он чуть склонил голову, записывая что-то в блокнот. Его почерк был чёткими, угловатыми.

– Замечали что-то необычное? Посетителей? Нервозность?

– Нет. Всё было тихо. Богатые клиенты редко кого пускают ночью.

Он кивнул, ещё что-то записал. Казалось, разговор окончен. Он уже поворачивался к лейтенанту, чтобы отчитаться, но вдруг остановился. Повернулся к ней снова. И спросил не как следователь, а как человек, который сам знает цену ночным сменам:

– Во сколько заканчиваете?

Вопрос прозвучал так неожиданно и так не по форме, что Даша растерялась.

– Я… я тут до утра. Потом на лекции, – пробормотала она, сама не понимая, зачем говорит лишнее.

– Так во сколько? – он повторил, и в его глазах на миг мелькнуло не терпение, а что-то другое. Настойчивость? Интерес?

– В шесть, – сдалась она.

Он ничего не сказал. Просто коротко кивнул, как будто получил важную оперативную информацию, и вернулся к лейтенанту. Даша, оглушённая этим странным обменом, продолжила уборку, но уже краем глаза следила за чёрной курткой в проёме двери. Они ушли так же быстро, как и появились, унеся с собой тревожную энергию происшествия.

Оставшуюся часть смены она двигалась на автопилоте. Мысли путались: пропавший ребёнок, холодные глаза того Андрея, его странный вопрос. «Во сколько заканчиваете?» Зачем это ему? Чтобы проверить алиби? Чтобы удостовериться, что она не сбежала вместе с сурмамой?

В шесть утра, сдирая с себя синий халат в раздевалке для персонала, она уже почти выкинула этот эпизод из головы, списав на общую нервозность. Ей нужно было успеть на восьмичасовую лекцию по биохимии. Она вышла через чёрный ход, на служебную парковку, где обычно стояли её ржавые «Жигули» сотрудников и пара дорогих иномарок начальства.

Утро было холодным, серым, московским. И у стены, прислонившись к чёрному мотоциклу без лишних бликов, стоял он.

Андрей. Он был в той же чёрной куртке, но без формы. Он смотрел прямо на выход, словно ждал. Увидев её, он не улыбнулся, не сделал приветственный жест. Он просто выпрямился.

Даша замерла на месте, сжимая в руке сумку с учебниками. Все её внутренние тревоги кричали: «Странно! Беги!». Но ноги не слушались. Она подошла.

– Я проводил оперативную работу в районе, – сказал он, как будто оправдываясь. Его голос в тишине утра звучал ещё глубже. – У вас далеко лекции? В Первый мед?

Она кивнула, не в силах вымолвить слово.

– На метро сейчас не протолкнуться. – Он протянул ей шлем, который держал в руке. Чёрный, простой. – Я довезу. Быстрее будет.

Это был не вопрос. Это было предложение, от которого нельзя отказаться. Или можно, но тогда придётся объяснять самой себе, почему она так испугалась простой человеческой (пусть и странной) вежливости.

Она медленно взяла шлем. Он был тяжёлым и холодным снаружи, но внутри сохранил тепло.

– Я… я не…

– Садитесь, – перебил он, но не грубо. Словно спешил закончить этот неловкий ритуал до того, как передумает он сам. – Иначе опоздаете на биохимию к Крутову.

Он знал её расписание. От этого открытия по спине побежали мурашки.

Она надела шлем, неуклюже забралась на пассажирское сиденье за его спиной. Не знала, куда девать руки.

– Держитесь, – коротко бросил он, и мотоцикл рванул с места.

Ветер свистел в щели шлема, холодный и резкий. Москва, ещё сонная и серая, проносилась мимо. Она держалась за железную скобу за сиденьем, но на повороте инстинктивно вцепилась в его куртку. Материал был грубым, но под ним чувствовалось напряжение мышц. Он вёл мотоцикл уверенно, почти агрессивно, но без лишней бравады. Это был расчётливый, эффективный контроль.

И пока они мчались по пустеющим утренним улицам, у Даши в голове, поверх воя ветра и рёва мотора, стучала одна мысль: «Кто ты? И зачем тебе всё это?»

Она не знала, что у него в голове звучал почти тот же вопрос. Только с одним дополнением: «…и почему я не могу отвести от тебя взгляд?»

Мотоцикл, заглушив свой стальной рёв, замер у подножия громады медицинского университета. Внезапно наступившая тишина оглушила Дашу сильнее, чем лязг трамвая за спиной. Её руки, вцепившиеся в скобы сиденья, разжимались медленно, нехотя, будто отказывались отпускать этот миг стремительного бегства от реальности. Она сняла шлем, и тяжёлый пластик выскользнул из пальцев, глухо ударившись о брусчатку. Пшеничные волосы, примятые шлемом, рассыпались по плечам, и она машинально провела по ним ладонью, чувствуя странную неуместность этого жеста здесь и сейчас.

Он сидел перед ней, не оборачиваясь, его спина в чёрной куртке была напряжённой линией. Он ждал. Чего? Слова благодарности? Прощания?

Вместо этого прозвучал его голос, низкий и чуть хриплый от утреннего ветра:

– Когда у тебя выходной?

Вопрос врезался в сознание, как лезвие. Он был таким… бытовым. Таким неподходящим после ночи, полной полицейских протоколов, унизительных стычек и её собственного, ватного отчаяния. Логика, её верная защитница, кричала внутри: «Зачем он спрашивает? Что ему нужно? Скажи „не ваше дело“ и уходи. Быстро».

Но её язык, предательски вялый и непослушный, выдал другое:

– Завтра… смены нет.

Она прошептала это, и тут же внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. Зачем? Откуда эта робость, эта детская откровенность? Где та Даша, что с холодным взглядом посылала куда подальше зарвавшихся «клиентов» и ехидных однокурсников? Она чувствовала себя обнажённой. Не физически, а как будто с неё сорвали привычный, колючий панцирь из сарказма и уверенности, и теперь ветерок московского утра дул прямо на незажившие синяки души.

Он просто кивнул. Один чёткий, лаконичный кивок, будто получил важный оперативный свод. Его глаза, такие тёмные и нечитаемые, на миг задержались на её лице. В них не было ни наглости, ни привычной мужской оценки. Было… внимание. Глубокое, почти аналитическое.

– Хорошо. Отдохни, – сказал он, и эти два слова прозвучали не как банальная вежливость, а как приказ. Приказ, от которого почему-то стало теплее.

Он тронул мотоцикл, и через секунду его чёрная фигура растворилась в утреннем потоке машин. Даша стояла на тротуаре, сжимая в руке сумку с учебниками. Щёки горели, а в голове бушевал хаос. Мысли наскакивали друг на друга, обрывочные и тревожные:

«Что с ним такое? Он не пытался улыбаться, не строил из себя крутого. Он… тихий. Но от этой тишины исходит напряжение, как от натянутой струны. И почему, когда он смотрит, моя собственная, знакомая пустота внутри будто… отзывается? Как эхо в глухом ущелье. Это пугает. Это должно пугать. Но почему же тогда на душе… спокойно?»

Звонок с лекции вырвал её из ступора. Она вздрогнула, подхватила шлем и побежала к парадной двери, спотыкаясь о собственные ноги. На паре по биохимии она сидела, уставившись в конспект, но видела не формулы, а два тёмных озера, в которых, казалось, утонуло всё небо. Профессор что-то говорил о ферментах, а она ловила себя на мысли: «Он знал, что у меня биохимия у Крутова. Как он узнал? Следил? Или… угадал?»

А в это время чёрный мотоцикл уже мчался по окраинным улицам, увозя Андрея прочь от эпицентра непонятного внутреннего землетрясения. Он въехал во двор типовой панельной девятиэтажки в спальном районе, где они с Максом купили квартиру на двоих, в спальном районе, в их совместной квартире. Деньги от продажи родительского дома в Ташкиново и скромная стипендия курсанта Академии МВД позволяли им жить без роскоши, но без унизительной тесноты общаг.

Он толкнул дверь и замер на пороге, привычным жестом оценивая обстановку. Картина была стандартной: в центре комнаты, как паук в паутине проводов, восседал Макс перед тремя мониторами. По полу, словно осаждённая крепость после штурма, были разбросаны футболки, пустые банки от энергетиков с агрессивными названиями и смятые обёртки от чего-то съедобного. В воздухе пахло кофе, пылью и озоном от работающей техники.

– Братан, господи, ты бы хоть прибрался, – голос Андрея прозвучал глухо, привычная нота раздражения в нём была слабее обычного. Он сбросил с дивана ворох одежды, упав в освободившееся пространство с тяжёлым вздохом.

– Не кипишуй, генерал, – не отрываясь от экрана, где зелёные строки кода бежали, как водопад, буркнул Макс. – Уберу. Как отрапортуешь. Выбежал на рассвете, как на боевое задание, вернулся – и физиономия другая. Светишься, как ёлка после короткого замыкания.

Андрей потёр переносицу, стараясь стереть с лица следы той самой «другой» физиономии – непрошеной, глупой улыбки, которая то и дело пыталась прорваться сквозь каменную маску.

– Какая ещё физиономия? – пробурчал он вполголоса.

– А такая! – Макс наконец оторвался от ноутбука, с грохотом развернув кресло на колёсиках. Его веснушчатое лицо расплылось в ехидной ухмылке. – Улыбочка довольная. Глаза не на сто процентов в режиме сканирования угроз. Случилось чудо техногенное? Неужели наш бронепоезд «Андер», десятилетиями двигавшийся по рельсам долга и тренировок, наконец свернул на запасной путь под названием «девушки»?

Андрей откинул голову на спинку дивана, уставившись в потолок, где трещина образовывала контур, смутно напоминавший созвездие Ориона. Он начал рассказывать. Нехотя, обрывисто, выдают только факты: больница, работа, санитарка, глаза. Но Макс, знавший его как себя, читал между строк.

– …и я её пригласил. На свидание, – закончил Андрей, и сам удивился звучанию этих слов в своей собственной гостиной.

Макс свистнул, протяжно и многозначительно.

– Ну вот, свершилось-таки. Поздравляю с выходом в открытый космос, товарищ принц. – Его тон вдруг стал серьёзнее. – А как же твоя Высочество? Та, из другой капсулы? Ты же её, как святой Грааль, в мыслях двадцать лет носишь. Миссия «Найти и защитить».

Все мышцы на лице и плечах Андрея напряглись разом. Улыбка исчезла, словно её и не было. В глазах, только что оттаявших, снова вспыхнул ледник – холодный, неуютный, знакомый.

– Отец… сказал, – голос Андрея стал плоским, металлическим, – девочка не выжила. Капсула разбита. Ничего не нашли. – Он сделал паузу, глотая ком в горле. – Надо жить дальше, Макс. Таков приказ. А Даша… она здесь. И она настоящая. Её боль… я её вижу. Я её понимаю. Будто мы с одного корабля – только в разных шлюпках выплыли.

Макс смотрел на друга, и ехидство в его глазах сменилось на что-то похожее на грусть и понимание.

– Дела, – протянул он наконец, откидывая рыжую чёлку. – Ну что ж… Ладно. Только одно условие: познакомь как-нибудь. Я оценю. У меня, знаешь ли, опытный глаз на… аномалии.

– Опытный глаз будет оценивать мой апперкот, если хоть раз на неё неправильно посмотришь, бабник, – Андрей бросил в него с дивана ближайшую подушку, но угроза прозвучала уже беззлобно, и в уголке его рта снова задрожала та самая, предательская искорка.

Подушка шлёпнулась о монитор. Макс лишь засмеялся. Но в глубине своих карих глаз, где пряталась недетская для его лет мудрость полукровки, он подумал: «Живая, говоришь? Понимаешь её боль? Боюсь, братан, ты и не представляешь, насколько вы с ней… одного поля ягоды. Только вот поле это – минное».

Андрей же закрыл глаза, и перед внутренним взором снова всплыли не строгие черты принцессы с потерянной планеты, а усталые, голубые, как лёд под утренним солнцем, глаза санитарки по имени Даша. И впервые за много лет долг и желание перестали быть по разные стороны баррикады. Они тихо, неуверенно пожали друг другу руки где-то в глубине его души.

На следующее утро в академии МВД всё было по-прежнему: строевая, лекция по криминалистике, сухой голос преподавателя, разбирающего очередное громкое дело. Но Андрей ловил себя на том, что его мысли, обычно сфокусированные, как лазерный прицел, то и дело уплывают. Не в абстрактные дали Энары, а в конкретные, тёплые детали вчерашнего дня: как ветер трепал её волосы, как она поправляла прядь за ухо, как её голос, рассказывая о прошлом, то сжимался до шёпота, то крепчал, обретая стальную твёрдость. Он анализировал это ощущение, как анализировал бы улику на месте преступления. Новое. Незнакомое. Нарушающее все его внутренние протоколы безопасности. И от этого вдвойне ценное.

Вечером, когда серое московское небо начало густеть до черноты, он снова был на дежурстве. Сидел в оперативной машине вместе с Дмитрием, своим напарником, и наблюдал за подозрительным складом на окраине – отрабатывали информацию по цеху поддельного алкоголя. В салоне пахло кофе из термоса и старой кожей сидений.

– Слышь, Андрей, – не отрывая бинокля от глаз, сказал Дмитрий, – а что это ты сегодня такой… отрешённый? Девушка, что ли?

– А тебе какое дело? – буркнул Андрей, но беззлобно.

– Да я так, – Дмитрий усмехнулся. – Заметно просто. Раньше ты как робот был: видит цель – идёт к цели. А сейчас вроде цель та же, а взгляд… другой. Задумчивый. Это хорошо, кстати. Оживился.

Андрей ничего не ответил. Он и сам это чувствовал. Внутренний лёд, вечная мерзлота его души, дала первую, едва заметную трещину. И сквозь неё пробивался не свет далёких звёзд, а простой, земной луч тепла. Это пугало. Это расслабляло. Но это было.

Через день у Даши был тот самый выходной. Андрей отработал утреннюю смену, отпросился подчистить бумаги в участке и, сменив форму на простые чёрные джинсы и куртку, направился к медуниверситету. На этот раз он был за рулём потрёпанной шевроле-авео, которую Макс одолжил с наказом: «Только вмятин не делай, принц. Её починка обойдётся дороже, чем перелёт на твою Энару в один конец».

Он ждал у парадного входа, прислонившись к машине, и снова ловил на себе удивлённые взгляды студентов – высокий, мрачноватый парень у подержанной иномарки выглядел здесь чужеродным элементом. Но ему было всё равно. Его мир сузился до стеклянных дверей, из которых вот-вот должна была появиться она.

И она появилась. Вышла, оглядываясь, и когда её взгляд нашёл его, на её лице расцвела улыбка – не та, вежливая и усталая, что она дарила пациентам или преподавателям, а другая. Настоящая. Слегка смущённая, но тёплая, доходящая до самых глаз. Солнце, пробивавшееся сквозь облака, заиграло в её распущенных волосах цвета спелой пшеницы, превратив их в сияющий нимб. Она была в простой одежде, но для него в этот момент она была самым ярким пятном во всей серой московской палитре.

Он открыл ей дверь, и они поехали. Не на мотоцикле, где можно было скрыться в скорости, а на машине, где было тесно, пахло пластиком и старыми сиденьями, и где каждое движение, каждый взгляд ощущались острее. Они ехали к Москве-реке, к месту, где городской гул хоть ненадолго стихал, уступая место шелесту воды и отдалённому гулу вечернего города.

Первые минуты прогулки прошли в молчании. Но это молчание не было неловким. Оно было наполненным. Они шли рядом, и их плечи изредка почти касались, и от этих несостоявшихся прикосновений по спине Андрея пробегали мелкие, приятные разряды. Он чувствовал себя странно – безоружным. Не в физическом смысле, а в эмоциональном. Все его защиты, выстроенные за годы, казались здесь ненужными и глупыми.

Именно Даша нарушила тишину. Сначала робко, словно пробуя воду, а потом всё увереннее, будто давно ждала того, кому можно выговориться, не боясь осуждения или жалости. Она говорила о запахе маминых пирогов, который до сих пор стоял в её памяти. О грубых, исцарапанных лабораторными реактивами ладонях отца, которые могли быть такими нежными, когда он гладил её по голове, читая сказку на ночь. Она рассказывала о книгах, которые они читали вместе, о домашнем коте, о своём первом микроскопе. А потом её голос стал тише, глуше, будто проходя сквозь плотную ткань боли. Она говорила уже не о жизни, а о её конце. О странных визитах мужчины с неестественно спокойным голосом, который приходил к её родителям поздно вечером. О напряжённых лицах мамы и папы после этих визитов. О том, как они заперли её в спальне в ту ночь, сказав «ничего, солнышко, просто поиграй в прятки», а потом… потом были шаги, приглушённые голоса, звук, который она потом, уже взрослой, узнала бы как звук глушителя. И тишина. Долгая, всепоглощающая, леденящая тишина. Она просидела в шкафу, не дыша, пока дверь не выломали люди в форме. Она не плакала. Она просто излагала факты, и каждый факт был как осколок стекла, вонзающийся не только в неё, но и в него.

Андрей слушал. Он не перебивал, не пытался утешить пустыми словами. Он просто был рядом. И в её истории, земной и жестокой, он с болезненной ясностью увидел отражение своей собственной. Они оба были сиротами, выброшенными катастрофой на берег чужого мира. Разница лишь в масштабе вселенской трагедии и в том, что ему выпал шанс на спасение, а ей – нет.

– А твои родители? – спросила она наконец, подняв на него глаза. В её голубых, как осколки весеннего льда, глазах стоял немой вопрос, и тихая готовность принять любую боль, разделить её.

Он отвёл взгляд, уставившись на проплывающий вдалеке прогулочный теплоход, ярко освещённый контур которого резал свинцовую воду.

– Их тоже нет, – сказал он, и его голос прозвучал глухо, но без надлома. – Но мне… повезло. Меня подобрали. Дали дом. Имя. Научили… выживать. – Он сознательно выбрал это слово. «Выживать». Оно было честным. Оно стирало различия между космической катастрофой и земным преступлением. Оно делало их равными. Он не мог сказать больше. Не мог рассказать о звёздном ветре, бьющем в лицо сквозь трещину в обшивке, о последнем взгляде отца, полном немой гордости и бесконечной печали, о долге, тяжёлом, как гравитация умирающей планеты. Это осталось запертым внутри, под слоем карих глаз и русского имени.

Она не стала допытываться. Она просто взяла его руку. Её пальцы были удивительно маленькими и прохладными в его широкой, сильной ладони. Но хватка была твёрдой, уверенной. Так держатся за спасательный круг в бурном море.

– Значит, мы оба… – она не договорила, не нашла нужного слова.

Он лишь кивнул, сжимая её руку в ответ. И в этом молчаливом согласии, в этом соединении ладоней, было больше понимания, чем в тысячах слов. Они стояли так, глядя на воду, и городской шум, и боль прошлого, и страх будущего – всё это на мгновение отступило, оставив лишь тихую, хрупкую точку покоя здесь и сейчас.

Даша прибежала домой в тот вечер, и ей казалось, что она не бежит по асфальту, а летит в нескольких сантиметрах над землей. Внутри всё трепетало, как будто вместо сердца у неё поселился рой ослепительных бабочек, а в груди было не холодное, привычное напряжение, а теплое, расплывающееся по всему телу чувство – странное, новое и пугающе приятное. Она даже не заметила, как вбежала в подъезд, проскочила мимо удивленного соседа и буквально ворвалась в квартиру, захлопнув дверь спиной.