
Полная версия:
Тень над обрывом
— Где вы были в ночь гибели Карла Райда? — спросила Рэйчел прямо.
Мерсер на мгновение прищурился, оценивая, насколько серьёзен вопрос, затем потянулся к интеркому на столе.
— Дженни, принеси мне ежедневник за прошлую неделю, — сказал он, затем снова обратился к детективам. — У меня был ужин с инвесторами из Олбани в ту ночь. Десять свидетелей, включая метрдотеля ресторана. Можете проверить.
Алиби прозвучало слишком гладко, слишком готово к проверке — будто Мерсер ожидал этого вопроса задолго до того, как он прозвучал.
Выходя из офиса, Рэйчел покачала головой.
— Алиби железное, — сказала она с ноткой разочарования. — Десять свидетелей не подделаешь просто так.
— Железное алиби ещё не значит невиновность, — ответил Брюс, хотя в глубине души чувствовал укол сомнения. — Он мог заплатить кому-то. Или… — он замолчал, не желая озвучивать мысль, что кто-то другой, не связанный напрямую с Мерсером, мог действовать в его интересах, сам того не подозревая.
— Или мы гонимся не за тем человеком, — закончила за него Рэйчел, озвучивая то, чего он сам боялся признать.
Брюс не ответил. Что-то внутри подсказывало ему: слишком очевидный мотив, слишком удобный подозреваемый — а настоящие преступления редко бывают настолько удобными.
Из дневника Б. Коллинза
Мерсер — очевидный подозреваемый, слишком очевидный. Мотив у него есть, причём двойной — и в деле моих родителей, и теперь в деле Карла. Но алиби на ночь гибели Карла железное, десять свидетелей не оставляют места для сомнений. И что-то в этой очевидности меня настораживает всё сильнее.
За двенадцать лет работы я выучил одну простую истину: самый очевидный подозреваемый редко оказывается настоящим преступником — особенно если улики против него лежат на поверхности, будто кто-то специально их туда положил. Может, я слишком давно в этой профессии, чтобы доверять простым ответам. А может, кто-то действительно хочет, чтобы мы сосредоточились на Мерсере, пока настоящая правда прячется в тени, которую никто не удосужился проверить.
Глава 9
Ночь застала Брюса в архиве Натана Райда — он вернулся туда один, уже без официального предлога, просто поддавшись настойчивому чувству, что пропустил что-то важное среди десятков тетрадей, просмотренных слишком бегло за недостатком времени.
Лампа на столе отбрасывала узкий круг жёлтого света, за пределами которого комната тонула в густой темноте, — дом спал, Карен и Натан давно разошлись по спальням, и только скрип половиц под ногами Лидии Мур, доносившийся откуда-то снизу, нарушал тишину.
Брюс методично пролистывал незаконченную рукопись Натана — роман, который старик, по-видимому, так и не довёл до конца, разбросанные главы вперемешку с черновыми набросками, зачёркнутыми абзацами, пометками на полях. Он почти отчаялся найти что-то конкретное, когда взгляд зацепился за один абзац, выделявшийся среди прочего текста странной, почти клинической точностью описания:
«Дом стоял на самом краю, там, где земля обрывалась в пустоту, а внизу шумела река, безразличная к человеческим трагедиям, разыгрывающимся над её берегами. Женщина знала, что муж не доверяет ей больше — не после того разговора о продаже земли. Она знала и то, что в доме есть человек, готовый сделать то, на что сама она никогда бы не решилась, человек, чьё лицо было настолько привычным, настолько родным для домочадцев, что никто и не подумал бы заподозрить его, даже после того, как тела найдут у подножия обрыва…»
Брюс замер, читая и перечитывая эти строки. Это был не просто отрывок художественного романа — слишком точные детали, слишком специфичная география совпадали с тем, что он знал о ночи гибели своих родителей. Обрыв, река, разговор о продаже земли. Но самое тревожное — фраза о человеке, “чьё лицо было настолько привычным”, о том, кого “никто и не подумал бы заподозрить”.
Он лихорадочно пролистал несколько страниц назад, пытаясь найти контекст, объясняющий, о ком именно идёт речь, но текст обрывался на середине фразы, будто автор намеренно — или в приступе страха — прервал работу именно в этом месте. На полях, едва заметным, почти стёртым карандашом, была приписка, сделанная явно в другое время, другим состоянием руки: «Слишком близко. Опасно продолжать». Дверь архива скрипнула, и Брюс резко обернулся, инстинктивно захлопывая тетрадь. В дверях стоял Натан, в домашнем халате, с застывшим, напряжённым выражением лица — будто он знал заранее, что застанет Брюса именно за этим занятием.
— Вы нашли ту главу, — сказал старик, и это не было вопросом.
— Мистер Райд, — произнёс Брюс медленно, чувствуя, как колотится сердце, — вы писали это как художественный вымысел, или…
— Или как завуалированную правду, которую я боялся сказать прямо? — Натан опустился на стул у двери, будто ноги внезапно отказались его держать. — И то, и другое, детектив. Писатели часто прячут правду в вымысле — это безопаснее, чем произносить её вслух. Я писал о том, что подозревал, но боялся сформулировать даже для самого себя.
— Кто этот человек, о котором вы пишете? Тот, чьё лицо “настолько привычно”, что его невозможно заподозрить?
Натан долго молчал, глядя в пол, и Брюс видел, как внутренняя борьба отражается на его измождённом лице.
— Я не знаю наверняка, — сказал старик наконец, и в его голосе прозвучала искренняя, мучительная неуверенность. — Клянусь вам, детектив, не знаю. Это было скорее ощущение, чем знание — чувство, что убийца, если он существовал, должен был быть кем-то настолько близким к обеим семьям, что его присутствие никогда не вызывало вопросов. Кем-то, кого воспринимали как часть обстановки, а не как человека со своими желаниями и обидами.
Слова старика эхом отозвались в голове Брюса, накладываясь на недавний разговор с Рэйчел о Лидии Мур — о людях, которых хозяева перестают замечать, считая частью мебели собственного дома.
— Карл читал эту главу? — спросил Брюс напряжённо.
Натан кивнул медленно, будто признание давалось ему физически тяжело.
— Нашёл её месяц назад. Задавал мне те же вопросы, что и вы сейчас. Я не дал ему прямых ответов — не хотел втягивать мальчика в собственные непроверенные подозрения. Теперь жалею об этом больше, чем о чём-либо ещё в своей жизни.
Из дневника Б. Коллинза
Чем дальше я продвигаюсь, тем отчётливее понимаю: это не метафора и не совпадение. Кто-то, настолько близкий к обеим семьям, что его присутствие никогда не казалось странным, стоит за всем происходящим. Мерсер слишком заметен, слишком очевиден — он никогда не был “частью мебели” ни в одном из домов. А вот кто-то другой…
Мне страшно признаваться себе, куда ведёт эта мысль. Но я чувствую, как круг подозреваемых сужается, пусть пока и без конкретного имени. И я чувствую нечто ещё более тревожное: если убийца действительно существует и действительно настолько близок к обеим семьям, значит, он — или она — всё ещё здесь, в Мейплвуде, всё ещё ходит по тем же улицам, всё ещё, возможно, наблюдает за тем, как я приближаюсь к правде.
Глава 10
Крейг Фостер появился в деле лишь мельком — молодой историк, пишущий диссертацию о фронтовом поколении Мейплвуда, получивший разрешение работать с архивом Натана Райда задолго до смерти Карла. Брюс встречался с ним лишь однажды, коротко, в коридоре дома Райдов, и тогда не придал этой встрече особого значения — обычный, слегка рассеянный молодой учёный, поглощённый старыми документами.
Телефонный звонок раздался в седьмом часу утра, вырвав Брюса из тяжёлого, беспокойного сна.
— Брюс, — голос Рэйчел звучал необычно напряжённо, лишённый привычной утренней иронии, — тебе нужно срочно приехать в архив Райдов. Крейг Фостер мёртв. Дорога до дома Райдов превратилась в размытое пятно — Брюс почти не помнил, как добрался, как припарковал машину, как взбежал по лестнице на второй этаж, туда, где ещё неделю назад сам листал старые тетради Натана в поисках истины.
Тело Крейга лежало у подножия приставной лестницы, которой пользовались, чтобы добраться до верхних полок архива, — голова повёрнута под неестественным углом, одна нога подвёрнута, будто юноша упал с большой высоты. Лестница валялась рядом, опрокинутая, её верхние перекладины касались самого потолка — там, где на верхней полке, судя по отпечаткам в пыли, недавно что-то переставляли.
— Шериф Прайс считает, что это несчастный случай, — сказала Рэйчел тихо, пока они стояли у огороженного ленты места. — Поскользнулся, лестница была старая, перила разболтаны. Классический сценарий.
— Слишком классический, — пробормотал Брюс, присаживаясь на корточки рядом с телом, стараясь абстрагироваться от того факта, что совсем недавно он с теплотой общался с этим же человеком, живым и полным энтузиазма по поводу своей работы.
— Крейг работал здесь месяцами. Он знал эту лестницу лучше, чем кто-либо другой. Опытные историки не падают с лестниц, которыми пользуются каждый день.
Он осмотрел ладони погибшего — характерные ссадины, какие остаются при попытке ухватиться за что-то в момент падения, но что-то в расположении этих ссадин показалось ему неправильным, слишком симметричным для хаотичного, паникующего движения тела, летящего вниз.
Он обвёл взглядом пол вокруг тела, ожидая увидеть то, что уже видел две недели назад рядом с телом Карла, — но не находил. Ни лепестка, ни стебелька. И именно это отсутствие, как ни странно, насторожило его сильнее, чем любая улика могла бы насторожить. Если оба случая — дело одних и тех же рук, почему здесь не хватает той самой детали, что должна была связать их воедино?
— Рэйчел, — произнёс он тихо, чувствуя, как по спине пробегает ледяная волна, — посмотри сюда.
Напарница присела рядом, и Брюс увидел, как её лицо меняется — профессиональная сосредоточенность уступает место потрясённому осознанию.
— Это не совпадение, — прошептала она.
— Нет, — согласился Брюс. — Это почерк. У нас серийный убийца, Рэйчел. И он всё ещё здесь, в этом доме.
Шериф Прайс, прибывшая на место чуть позже, выслушала доводы Брюса с явным скептицизмом, смешанным, впрочем, с растущей тревогой.
— Сходство в характере падения — этого недостаточно для официального заключения об убийстве, детектив, — сказала она, хотя в её голосе уже не было прежней уверенности. — Защита разорвёт такую версию в суде за пять минут.
— Я не прошу официального заключения прямо сейчас, — ответил Брюс. — Я прошу пересмотреть это дело как потенциальное убийство, провести полную экспертизу места происшествия, проверить, была ли лестница действительно неисправна или её специально ослабили.
Прайс долго молчала, взвешивая, затем медленно кивнула.
— Хорошо. Но действуем осторожно, Коллинз. Если вы правы, и в этом доме действительно орудует убийца, нам нужны реальные улики, а не просто ваша интуиция.
Брюс кивнул, хотя внутри него нарастало нечто куда более острое, чем простая профессиональная настороженность, — страх, настоящий, животный страх за всех, кто ещё оставался в этом доме: за Карен, потерявшую сына и теперь, возможно, находящуюся в опасности сама; за старого Натана, чьи дневники стали путеводной нитью к правде и, вероятно, причиной собственной уязвимости; и, что пугало особенно остро, за Лидию Мур — женщину, которая слишком много лет провела рядом с обеими трагедиями, слишком много знала, слишком долго молчала.
Кто-то убирает концы, — подумал Брюс, глядя на пустое место на полу там, где должен был лежать цветок. Крейг нашёл что-то в архиве. Что-то такое же, что нашёл Карл. И оба поплатились за это жизнью.
Из дневника Б. Коллинза
Второй труп за две недели. Но на этот раз — без цветка, без привычной “подписи”, которую я уже начал считать почерком убийцы. Отсутствие детали тревожит меня едва ли не больше, чем её обычное присутствие, — будто что-то в этот раз помешало довести ритуал до конца.
Я ошибался, думая, что имею дело с одним убийством двадцатидвухлетней давности, эхом отозвавшимся в настоящем. Теперь ясно: убийца действует сейчас, в реальном времени, убирая всех, кто приближается к правде слишком близко. Карл нашёл страницы в архиве — погиб. Крейг изучал тот же архив, возможно, наткнулся на те же подозрения — погиб.
Кто следующий? Натан, чьи дневники стали слишком красноречивыми? Карен, задающая слишком много вопросов о прошлом своей семьи? Или, может быть, я сам — человек, который подошёл к правде ближе, чем кто-либо за последние двадцать два года?
Я больше не могу позволить себе роскошь медленного, методичного расследования. Кто-то в этом доме — или рядом с ним — готов убивать снова, и единственный способ остановить его — опередить на один шаг, прежде чем рядом с очередным телом окажется следующая жертва.
Глава 11
Архив полицейского управления округа располагался в подвале здания суда — длинный, плохо освещённый коридор, заставленный металлическими стеллажами, где хранились дела, казалось, с момента основания самого Мейплвуда. Запах здесь стоял особый: пыль, старая бумага, лёгкая сырость, просачивающаяся сквозь бетонные стены, — запах, который Брюс, как ему казалось, запомнит теперь на всю оставшуюся жизнь.
— Дело Коллинз, двадцать два года назад, — сказала архивариус, пожилая женщина с добрыми, но уставшими глазами, листая древний бумажный каталог. — Сейчас, сейчас… вот, нашла. Сектор D, седьмой стеллаж.
Рэйчел шла рядом с Брюсом, храня необычное для неё молчание, — она понимала, насколько этот момент важен и труден для напарника, и не пыталась заполнить тишину привычными шутками.
Папка оказалась тоньше, чем Брюс ожидал, — всего несколько десятков страниц, пожелтевших от времени, со скрепками, успевшими заржаветь. Он взял её в руки с таким чувством, будто держит нечто хрупкое, способное рассыпаться от неосторожного движения.
Первые страницы содержали стандартный протокол осмотра места происшествия — сухие, формальные фразы, фиксирующие то, что Брюс всю жизнь знал лишь в пересказе тёти Кэрол: автомобиль, обнаруженный у подножия обрыва, тела двух взрослых, предварительное заключение — потеря управления в условиях плохой видимости из-за грозы.
Но дальше, среди приложенных фотографий — чёрно-белых, зернистых снимков места аварии, — Брюс заметил деталь, которую не смог объяснить ни один из последующих документов в деле. На одной из фотографий, снятой с некоторого расстояния от обрыва, виднелся смазанный, нечёткий силуэт человека, стоящего у края тропы, — слишком далеко от основного места происшествия, чтобы быть случайным зевакой, слишком близко, чтобы быть простым прохожим.
— Рэйчел, — сказал он тихо, протягивая ей фотографию, — посмотри сюда.
Напарница вгляделась в снимок, затем нахмурилась.
— Этого человека не идентифицировали?
Брюс пролистал дело дальше, ища упоминание этого силуэта в протоколах, но не нашёл ничего — ни единой строчки, объясняющей присутствие постороннего человека на месте происшествия в ночь гибели его родителей.
— Нет, — сказал он медленно, чувствуя, как внутри него нарастает холодная, тягучая злость. — Его даже не упомянули. Будто никто не удосужился спросить, кто это и что он делал там в ту ночь.
Дальнейшее изучение дела выявило ещё одну странность — упоминание о коротком, почти формальном допросе Джина Мерсера, проведённом буквально на следующий день после трагедии. Протокол содержал лишь несколько строк: Мерсер подтвердил факт деловых переговоров с семьёй Коллинз относительно продажи земли, отрицал какую-либо причастность к их гибели, предоставил алиби — ужин с партнёрами в соседнем городе. Допрос, судя по всему, не вызвал у следователей того периода ни малейших дальнейших вопросов.
— Слишком поверхностно, — заметила Рэйчел, читая протокол через плечо Брюса. — Человек с явным мотивом, а его допросили за десять минут и закрыли вопрос.
— Либо у него действительно было железное алиби, как и сейчас, — ответил Брюс, — либо кто-то в участке очень не хотел копать глубже.
Он пролистал дело до конца, ища подпись следователя, ведущего расследование. Имя показалось смутно знакомым — не из личных воспоминаний, а из каких-то обрывочных разговоров тёти Кэрол, которые она никогда не договаривала до конца.
— Детектив Рэймонд Хейл, — прочитал он вслух. — Рэйчел, узнай, работает ли этот человек ещё где-нибудь, или хотя бы жив ли он вообще. Нужно поговорить с ним лично, если получится.
Из дневника Б. Коллинза
16 октября, поздний вечер, Мейплвуд.
Держал сегодня в руках дело о гибели родителей впервые в жизни. Двадцать два года я представлял себе эти страницы — иногда в кошмарах, иногда просто в тихие бессонные ночи, — но ничто не подготовило меня к тому, насколько тонкой, насколько небрежной оказалась эта папка. Два человека погибли, а дело заняло меньше тридцати страниц, будто их жизни стоили ровно столько бумаги и ни строчкой больше. На одной из фотографий — силуэт человека у края тропы, которого никто не удосужился найти и допросить. Руки дрожали, когда я вглядывался в этот размытый снимок, пытаясь различить хоть что-то — черты лица, рост, цвет одежды. Ничего. Просто тень на фоне обрыва, тень, которая могла изменить всю мою жизнь, если бы кто-то двадцать два года назад потрудился задать правильный вопрос.
Помню, как пахла кухня тёти Кэрол в те первые недели после похорон — корица и ваниль, она пекла без остановки, будто запах выпечки мог заглушить тишину, повисшую в доме после того, как увезли мои вещи из нашей старой квартиры. Я был слишком маленьким, чтобы понимать, что происходит, слишком напуганным, чтобы задавать вопросы. Теперь, тридцать два года спустя, я наконец начинаю их задавать — и, кажется, опоздал на два десятилетия.
Почему никто не искал этого человека на фотографии? Почему Мерсера допросили за десять минут и отпустили? Я должен найти этого следователя, Хейла, если он ещё жив. Кто-то должен ответить мне за эту небрежность — за годы, которые я провёл, веря в случайность там, где, возможно, с самого начала было убийство.
Глава 12
Анна Хейз согласилась встретиться с Брюсом не в доме отца, а в маленьком кафе на окраине города — выбор места сам по себе говорил о многом: девушка явно не хотела, чтобы их разговор достиг ушей Виктора.
Она выглядела измученной — тёмные круги под глазами, нервно подрагивающие пальцы, сжимающие бумажный стаканчик с остывшим кофе, — и Брюс с первой же минуты понял, что девушка находится на грани, балансируя между желанием выговориться и страхом перед последствиями откровенности.
— Я знаю, что вы хотите спросить, — сказала она прежде, чем Брюс успел начать. — О Карле. Мы встречались. Тайно, почти год.
— Почему тайно?
— Его мама не одобрила бы. Да и мой отец тоже, наверное, — хотя с ним сложнее, он слишком погружён в себя в последнее время, чтобы заметить что-либо. — Анна судорожно вздохнула. — Карен считала, что Карлу нужно сосредоточиться на учёбе, на подготовке к колледжу, а не на отношениях. Мы просто… решили, что проще никому не говорить, чем постоянно оправдываться.
— Расскажите про последние недели перед его смертью. Он был чем-то встревожен? Анна долго молчала, вертя стаканчик в руках, и Брюс видел, как внутренняя борьба отражается на её лице, — решение, которое она явно откладывала слишком долго.
— У меня есть письмо, — сказала она наконец, почти шёпотом. — Карл написал его мне за три дня до смерти, но так и не отправил — я нашла его потом, случайно, в приложении, которое мы использовали для переписки. Черновик, сохранённый, но не отосланный.
Она достала телефон, открыла нужный экран и протянула устройство Брюсу через стол.
Текст был коротким, написанным явно второпях, но каждое слово будто жгло страницу:
«Анна, мне нужно тебе кое-что рассказать, но я боюсь, что это прозвучит безумно. Кажется, я видел кое-кого у дома в ту ночь, когда дедушка показал мне старые бумаги про семью Коллинз. Не хочу говорить прямо, вдруг я ошибаюсь, но мне не по себе. Человек, которого я видел, не должен был там быть в такое время. Поговорим завтра, ладно? Не хочу писать больше в сообщении — а вдруг кто-то увидит».
Брюс несколько раз перечитал сообщение, чувствуя, как бешено колотится сердце.
— Он не успел сказать вам, кого видел?
Анна покачала головой, и по её щеке скатилась слеза, которую она торопливо смахнула.
— Мы должны были встретиться на следующий день после школы. Но он не пришёл. А вечером… вечером всё случилось.
— Почему вы не рассказали об этом раньше, Анна? Это могло оказаться решающей уликой.
Голос девушки дрогнул, и Брюс увидел, как страх, который она сдерживала всё это время, наконец прорывается наружу.
— Потому что я боялась, — выдохнула она. — Боялась, что это может быть связано с моим отцом. Карл написал “человек, которого я видел, не должен был там быть в такое время” — а мой отец часто навещал Натана по вечерам, даже поздно. Что, если Карл видел именно его? Что, если мой собственный отец как-то связан с этим? Слова повисли в воздухе, тяжёлые и пугающие своей откровенностью. Брюс почувствовал, как внутри него холодеет что-то — не от шока, а от осознания, насколько близко, оказывается, подошла эта запутанная история к людям, которых он уже успел узнать лично.
Из дневника Б. Коллинза
17 октября, ближе к полуночи.
Не могу уснуть. Письмо Карла — незаконченное, неотправленное, последнее, что он написал перед смертью, — стоит перед глазами, будто выжженное. “Человек, которого я видел, не должен был там быть в такое время”. Шестнадцатилетний мальчик понял что-то настолько важное, что побоялся даже написать об этом прямо, и через день заплатил за это открытие собственной жизнью.
Анна боится, что речь шла о её отце. Я не исключаю этой возможности — Виктор слишком удобно появляется в этой истории снова и снова, со своим “тот раз”, со своим “невыплаченным долгом”. Но что-то во мне сопротивляется такому простому выводу. Слишком многое указывает в разные стороны одновременно — Мерсер с его мотивом и алиби, Виктор с его недомолвками, Лидия с её многолетним молчанием в обоих домах.
В детстве, когда мне снились кошмары о той ночи на обрыве — хотя я никогда не видел ни единой фотографии, только представлял себе всё по рассказам, — мне всегда мерещилась одна и та же тень на краю обрыва, безликая, неразличимая. Сегодня я держал в руках настоящую фотографию с точно такой же тенью. Совпадение воображения с реальностью пугает меня больше, чем сама улика.
Кто бы ни был человеком, которого видел Карл в ту ночь, он — или она — находится достаточно близко к этой семье, достаточно вхож в дом, чтобы его присутствие поздним вечером не вызвало вопросов ни у кого, кроме наблюдательного шестнадцатилетнего подростка. Список сужается. Мне становится по-настоящему страшно от того, как близко этот список подводит меня к людям, которых я уже считаю почти друзьями.
Глава 13
Дом тёти Кэрол находился на другом конце штата, в маленьком пригороде, куда Брюс обычно приезжал лишь на праздники да редкие воскресные обеды, — но на этот раз он позвонил заранее, предупредив, что разговор будет серьёзным, и, судя по напряжённости её голоса в трубке, тётя поняла это задолго до его приезда. Она встретила его на пороге — невысокая женщина за пятьдесят, с добрыми морщинками вокруг глаз, но сегодня эти морщинки казались глубже обычного, будто вся тяжесть прожитых лет разом легла на её плечи.
— Ты нашёл что-то, — сказала она сразу, даже не поздоровавшись как следует, — я вижу по твоему лицу.
Они сели на кухне — той самой кухне, где Брюс провёл большую часть детства, где пахло корицей и ванилью, где тётя Кэрол учила его готовить, помогала с домашними заданиями, заменяла ему всё, что он потерял слишком рано.
— Тётя, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало от напряжения, — я поднял старое дело. Я нашёл фотографию с неизвестным человеком на месте происшествия. Я узнал про допрос Мерсера, проведённый за десять минут. И чем больше я копаю, тем яснее понимаю: это дело расследовали из рук вон плохо. Или кто-то намеренно не дал ему развиться.
Кэрол долго молчала, глядя в чашку с остывающим чаем, и Брюс видел, как внутри неё идёт мучительная борьба — борьба, которую он уже не раз наблюдал у свидетелей за годы работы детективом, но никогда не думал увидеть на лице собственной тёти.
— Брюс, — сказала она наконец, и голос её дрогнул так, как Брюс никогда прежде не слышал, — мне нужно рассказать тебе кое-что, что я скрывала двадцать два года. И я боюсь, что после этого ты больше никогда не будешь смотреть на меня так, как смотрел всегда.
Сердце Брюса замерло.
— Говори, тётя. Что бы это ни было.
Кэрол сделала глубокий, прерывистый вдох, будто собиралась с силами перед прыжком в холодную воду.

