
Полная версия:
Тень над обрывом

Ysf -
Тень над обрывом
Глава 1
Телефон зазвонил в семь утра, когда Брюс Коллинз ещё не успел допить первый кофе. На экране высветилось имя капитана Дойла — а это значило, что звонок точно не про отгул.
— Коллинз, ты мне нужен в кабинете через двадцать минут, — сказал Дойл без предисловий. — Дело на севере штата. Мейплвуд.
Брюс замер, не донеся чашку до рта. Название города прозвучало так, будто кто-то произнёс его собственное имя чужим голосом — знакомое до боли и одновременно неправильное, будто оно не должно было прозвучать здесь, в его квартире, спустя столько лет.
— Мейплвуд, — повторил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Что там случилось?
— Погиб подросток. Карл Райд, шестнадцать лет. Нашли утром у подножия обрыва, недалеко от старого дома его деда. Местная полиция сначала записала как несчастный случай, но судмедэксперт зацепился за несколько деталей. Хотят, чтобы делом занялся кто-то со стороны — сам понимаешь, город маленький, все друг друга знают, объективность так себе.
Брюс молчал несколько секунд дольше, чем следовало.
— Коллинз?
— Я слышу, — сказал он. — Буду через двадцать минут.
Он положил трубку и посмотрел на остывающий кофе так, будто тот мог дать ему ответ на вопрос, который он не решался задать вслух даже себе. Обрыв. Дом на обрыве. За двадцать два года он ни разу не произнёс это словосочетание в разговоре — оно жило где-то на дне памяти, придавленное грудой более простых, управляемых воспоминаний, и вот теперь снова всплыло, зацепившись за случайное имя города в утренней сводке.
Кабинет Дойла пах несвежим кофе и старой бумагой. Капитан — грузный мужчина под пятьдесят с уставшими глазами человека, который слишком долго решает чужие проблемы, — протянул Брюсу тонкую папку.
— Карл Райд. Внук Натана Райда, местного писателя. Знаешь такого?
Брюс покачал головой, хотя, конечно, знал. Каждый ребёнок в Мейплвуде знал старика с обрыва, который сидел на веранде и писал что-то в толстых тетрадях, пока соседские дети боялись подойти ближе забора.
— Мальчик рос без отца, — продолжил Дойл, не замечая, как побелели костяшки пальцев Брюса на краю стола. — Родители в разводе, мать вернулась в Мейплвуд лет пять назад, жили вместе с дедом. Дед был для парня, по сути, единственным взрослым мужчиной рядом.
— Когда нашли тело?
— Вчера, около шести утра. Местный житель выгуливал собаку у подножия скалы. — Дойл помолчал. — Слушай, Коллинз, я могу отдать это дело Мартинесу. Ты вырос гдето в тех краях, я помню, ты упоминал что-то похожее в анкете при поступлении. Если это неудобно…
— Не неудобно, — быстро сказал Брюс. — Просто далеко ехать.
Он сам не понял, зачем солгал. Может, потому что правда — «я не хочу ехать туда, где погибли мои родители, чтобы расследовать смерть мальчика, который потерял так же много, как я» — звучала слишком откровенно для кабинета с обшарпанными стенами и запахом чужого кофе.
Дойл, кажется, не поверил, но не стал настаивать.
— Решай сам. У тебя час на подумать. Но я бы предпочёл тебя — ты лучший, кто у меня есть на такие дела, где нужно копать глубоко и без спешки.
Из дневника Б. Коллинза
Сегодня утром я едва не отказался от дела, даже не дослушав до конца, что произошло. Мейплвуд. Я не был там двадцать два года — с того самого лета, когда тётя Кэрол увезла меня в город, подальше от дома, от школы, от всех, кто знал моих родителей. Я думал, что расстояние стирает такие вещи. Оказалось, достаточно одного слова по телефону, чтобы всё вернулось — не как воспоминание, а как физическое ощущение, будто пол уходит из-под ног.
Погибший мальчик — Карл. Шестнадцать лет. Растёт без отца, единственный близкий взрослый — дед. Я прочитал это в деле и почувствовал, как что-то внутри меня сжалось так, что стало трудно дышать. Не потому, что это редкая история. А потому что она — моя, только вывернутая наизнанку. Я тоже рос без одного из родителей — без обоих сразу, — и единственным взрослым, который у меня остался, была тётя, которая делала всё, что могла, но так и не смогла заменить ни отца, ни мать. Я сказал Дойлу, что дело неудобное просто потому, что далеко ехать. Соврал. Дело неудобное, потому что я боюсь того, что могу там вспомнить.
Но я всё равно возьму его. Потому что если есть на свете мальчик, для которого сейчас всё рушится так же, как рушилось для меня, — я не имею права спрятаться в городе, где меня никто не найдёт.
К обеду он уже сидел в машине, выехав на трассу, ведущую на север. Город медленно растворялся позади, сменяясь сначала пригородами, затем полями, потом густым лесом, который Брюс помнил — или думал, что помнил — с детства. Через три часа пути указатель у обочины сообщил: «Мейплвуд — 12 миль».
Он сбавил скорость почти инстинктивно, будто тело помнило то, чего не помнил разум.
Городок открылся перед ним внезапно, из-за поворота — маленький, аккуратный, с деревянными домами, крашенными в блёклые пастельные цвета, с единственной главной улицей, вдоль которой тянулись кофейня, аптека, старая заправка и здание почты с потрёпанным флагом на крыше. Всё было меньше, чем он помнил, и одновременно — страшнее, потому что каждая деталь оказывалась узнаваемой с той пугающей точностью, с которой узнаёшь лицо человека, которого не видел много лет, но чей взгляд никогда не забывал.
Он проехал мимо школы — той самой, где когда-то учился, — не останавливаясь, стараясь смотреть только на дорогу впереди. Но глаза сами метнулись к зданию, и на мгновение ему показалось, что он видит себя, десятилетнего, идущего домой с рюкзаком через плечо, ещё не зная, что этот день станет последним, когда его мир был целым.
Соберись, — сказал он себе. Ты здесь по делу. Ты профессионал. Карл Райд — вот на ком должно быть твоё внимание, а не на призраках.
Местный участок оказался маленьким одноэтажным зданием с выцветшей вывеской. Внутри его встретила шериф Мейплвуда — женщина лет пятидесяти с прямой спиной и усталым, но острым взглядом, представившаяся как Джоан Прайс.
— Детектив Коллинз, — сказала она, пожимая ему руку крепче, чем он ожидал. — Спасибо, что приехали так быстро. Признаться, я рада, что дело забирают у нас — не потому, что мы не справимся, а потому что… — она замялась, — в маленьком городе такое дело слишком легко превращается в персональное.
— Расскажите, что вам известно, — попросил Брюс, доставая блокнот.
— Карл Райд, шестнадцать лет, найден вчера в шесть утра у подножия обрыва рядом с домом деда. Первоначально всё выглядело как падение — площадка на краю скалы скользкая после дождя, ограждения там нет уже лет десять, местные давно жалуются, что кто-нибудь однажды сорвётся. Но судмедэксперт заметил повреждения, которые не совсем вписываются в картину простого падения. И плюс, — она чуть понизила голос, — на теле нашли странную деталь. Засушенный цветок, зажатый в руке. Не то, что можно случайно подобрать при падении.
Брюс поднял глаза от блокнота.
— Какой цветок?
— Из тех, что растут в саду у дома Райдов. Экономка подтвердила — сорт местный, редкий, они специально выращивают.
Что-то кольнуло у него внутри — тонкое, необъяснимое чувство, будто эта деталь должна была что-то ему напомнить, но память отказывалась выдать, что именно.
— Кто обнаружил тело?
— Местный, Гарольд Симс, выгуливал собаку рано утром. Ничего подозрительного он не видел — собака просто побежала к обрыву и залаяла.
— А семья? Кто был дома в ночь смерти?
— Дед, Натан Райд. Мать, Карен Райд. По их словам, Карл ушёл из дома около десяти вечера — сказал, что хочет прогуляться. Больше его никто не видел.
Брюс кивнул, записывая, стараясь, чтобы рука не дрожала. Он специально не задавал следующий вопрос вслух — тот, что крутился на языке с самого утра: «Это тот же обрыв?» Он и так знал ответ. Он помнил дорогу к дому Райдов ещё до того, как шериф произнесла адрес.
Дом стоял там же, где он его помнил, — большой, деревянный, потемневший от времени, с широкой верандой, выходящей прямо на край скалы. Только теперь, при взгляде издалека, Брюс с удивлением понял, что дом Райдов был не тем местом, где погибли его родители — их участок находился в паре сотен метров дальше, вдоль того же обрыва, тянущегося широкой дугой над рекой. Разные дома. Тот же обрыв.
Он остановил машину у обочины и несколько минут просто сидел, глядя на веранду сквозь лобовое стекло. Дом, помнил он, принадлежал угрюмому старику, который иногда махал ему рукой, когда Брюс с родителями проходил мимо по выходным. Теперь этот старик — Натан Райд — только что потерял внука на том же клочке земли, где двадцать два года назад Брюс потерял родителей.
Совпадение, — подумал он. Просто совпадение места. Городок маленький, обрыв один на всех.
Но что-то внутри отказывалось принимать это объяснение так легко.
Из дневника Б. Коллинза
Стою у дома Райдов, ещё не заходил внутрь. Пишу в машине, потому что руки трясутся — не хочу, чтобы это было заметно, когда буду говорить с семьёй.
Обрыв тот же. Не то же место, где погибли мама и папа, — чуть дальше, — но та же скала, тот же изгиб реки внизу. Я помню этот вид с закрытыми глазами: как машина летит вниз в темноте, как я стою наверху много лет спустя мысленно, хотя меня там даже не было в ту ночь — я узнал обо всём утром, от соседки, которая пришла забрать меня в школу и вместо этого отвела в участок.
Шериф упомянула цветок в руке у мальчика. Засушенный, редкий, из сада Райдов. Не знаю, почему, но эта деталь зацепила меня сильнее, чем должна была. Как будто гдето в глубине памяти лежит что-то похожее — образ, запах, ощущение, — но я не могу до него дотянуться. Может, это просто усталость от дороги. А может, я просто ищу связи там, где их нет, потому что мне легче думать, что моя боль имеет смысл, чем что она была просто случайностью двадцать два года назад.
Пора заходить в дом. Нужно взять себя в руки и стать тем, кем меня наняли быть — детективом, а не мальчиком, который однажды остался один на этом же обрыве. Дверь ему открыла женщина лет сорока — усталая, с покрасневшими от бессонной ночи глазами, но державшаяся с прямой, почти нарочитой сдержанностью, как человек, который боится, что стоит расслабиться хоть на секунду — и всё рухнет.
— Вы, наверное, детектив, — сказала она вместо приветствия. — Карен Райд.
Проходите.
В доме пахло старым деревом и увядшими цветами — где-то в глубине, вероятно, стояли букеты соболезнования, уже начавшие вянуть. На стене в коридоре Брюс заметил фотографии: мальчик лет десяти на рыбалке с дедом, тот же мальчик постарше на школьном выпускном, и везде — светлая, почти застенчивая улыбка, которая теперь навсегда останется только на бумаге.
— Мне жаль о вашей потере, — сказал он, и слова прозвучали суше, чем он хотел, потому что произносить их ему самому когда-то говорили десятки раз, и он знал, насколько они бесполезны на самом деле.
Карен коротко кивнула, не глядя на него.
— Отец сейчас в кабинете. Он… ему тяжело говорить, но он ждёт вас.
Из глубины дома донёсся тихий скрип половиц — кто-то медленно спускался по лестнице. Брюс поднял взгляд и увидел высокого пожилого мужчину с прямой, несмотря на возраст, спиной и глазами, в которых читалась не просто скорбь, а нечто более сложное — усталость человека, слишком много повидавшего на своём веку, чтобы удивляться ещё одной трагедии, но всё равно раздавленного именно этой.
— Натан Райд, — представился он, протягивая руку. Пожатие было крепким, но чуть замедленным, будто каждое движение давалось ему через силу. — Вы приехали расследовать смерть моего внука.
— Да, сэр.
Натан долго смотрел на него — дольше, чем требовало простое приветствие, — и на мгновение Брюсу показалось, что в этом взгляде мелькнуло что-то похожее на узнавание. Но старик тут же отвёл глаза, будто устыдившись собственной мысли.
— Тогда проходите, — сказал он тихо. — У меня есть, что вам рассказать. Хотя, боюсь, не всё из этого будет иметь смысл — по крайней мере, пока.
Брюс шагнул в дом, ещё не зная, что человек, который только что пожал ему руку, двадцать два года назад вёл собственное, тайное расследование гибели его родителей — и что ответы, которые Брюс искал всю жизнь, ждали его за этой самой дверью.
Из дневника Б. Коллинза
Первый разговор с Натаном Райдом ещё впереди — пишу эти строки уже поздно вечером, в мотеле, куда вернулся после долгого дня. Не знаю, как объяснить то чувство, которое возникло у меня, когда он посмотрел на меня в дверях. Будто он меня узнал. Не как случайного полицейского, присланного из города, а как кого-то конкретного.
Может, мне это просто кажется. Слишком много совпадений за один день — обрыв, цветок, дом, взгляд старика. Я детектив, а не суеверный человек, и обычно я первый говорю коллегам: совпадения случаются, не нужно искать закономерность там, где её нет.
Но сегодня, впервые за двадцать два года, я не уверен, что верю в собственные слова. Завтра я поговорю с Карен подробнее, посмотрю место, где нашли тело, встречусь с экономкой, которая заметила цветок. Дело только начинается. Но я чувствую — где-то глубоко, там, где живёт тот десятилетний мальчик, так и не получивший ответов, — что это расследование станет для меня чем-то большим, чем просто очередной случай. Я приехал сюда ради Карла Райда. Но, кажется, часть меня приехала сюда ради себя самого — того, кем я был двадцать два года назад, на этом же обрыве, в ту ночь, о которой я до сих пор ничего толком не знаю.
Глава 2
Утро выдалось серым — небо затянуло плотными облаками, обещавшими дождь ближе к вечеру, и воздух пах сыростью и палой листвой. Брюс приехал к дому Райдов раньше условленного времени, специально — ему хотелось увидеть место преступления без свидетелей, без чужих голосов за спиной, объясняющих ему, что он должен думать.
Он оставил машину у обочины и пошёл пешком по узкой тропе, огибающей дом со стороны сада. Трава была ещё влажной от ночной росы, и с каждым шагом Брюс чувствовал, как воздух становится холоднее, будто сама земля здесь помнила о том, что случилось.
Обрыв открылся перед ним внезапно — так же, как и вчера, с той же безжалостной ясностью. Отсюда, с края скалы, открывался вид на реку внизу, серебристо блестевшую между камнями, и на лес, тянущийся до самого горизонта. Красиво — этого нельзя было отрицать. И одновременно страшно, потому что красота эта была той же самой, что видели, вероятно, последними в жизни и Карл Райд, и его собственные родители.
Место, огороженное жёлтой лентой, находилось чуть в стороне от тропы — там, где трава была примята, а земля у самого края носила следы недавнего осмотра криминалистами. Брюс присел на корточки, стараясь не заходить за ленту, и вгляделся в почву.
Дождь смыл большую часть следов, но кое-что ещё читалось: неглубокая борозда, тянущаяся от края тропы к самому обрыву, будто что-то — или кого-то — тащили или толкали. Слишком прямая для случайного падения. Человек, спотыкающийся в темноте, не оставляет такую ровную линию.
Может, действительно ничего не значит, — сказал он себе. Ты слишком долго работаешь с убийствами, чтобы верить в случайности.
Но линия не давала покоя.
Он вытащил телефон и сфотографировал борозду с нескольких ракурсов, затем медленно двинулся вдоль края обрыва, туда, где, по словам шерифа Прайс, было найдено тело. Место обозначили небольшим деревянным колышком с номером — стандартная процедура, но от вида этого колышка у Брюса на мгновение перехватило дыхание. Он вспомнил — совершенно некстати, — что где-то в архивах, в старом, пожелтевшем деле о гибели его родителей, наверняка тоже стоял такой же колышек, двадцать два года назад, отмечавший место, где нашли их тела. Он никогда не видел эти фотографии. Тётя Кэрол специально прятала от него все документы, связанные со следствием, — «чтобы не бередить рану», как она говорила. Теперь, глядя на этот деревянный колышек, Брюс впервые в жизни пожалел, что послушался её.
Из дневника Б. Коллинза
Стою на месте, где нашли тело Карла Райда. Странная деталь — след на земле, прямая борозда, ведущая к краю. Не похоже на случайное падение, скорее на то, что тело перемещали или тащили. Нужно уточнить у криминалистов, зафиксировали ли они это раньше, до дождя.
Но пишу не поэтому. Пишу потому, что впервые за много лет мне пришла в голову мысль: я никогда не видел материалы дела о смерти родителей. Тётя Кэрол оберегала меня от них так усердно, что я, повзрослев, даже не задумывался — а стоит ли мне их поднять самому. Теперь, стоя здесь, я понимаю: я обязан это сделать. Не потому что это как-то связано с делом Карла — я всё ещё не верю, что связано, — а потому что мне уже тридцать два года, и пора перестать быть тем мальчиком, которого оберегают от правды.
Как только вернусь в участок, отправлю запрос в архив.
Дверь дома открыла Лидия Мур — невысокая женщина лет шестидесяти, с усталым, но приветливым лицом и руками, огрубевшими от многолетней работы по хозяйству. Она встретила Брюса нервной, слишком широкой улыбкой — так улыбаются люди, которым есть что скрывать, даже если скрываемое не имеет отношения к преступлению.
— Мистер Коллинз, — сказала она, — мистер Райд ждёт вас в кабинете. Хотите чаю с дороги?
— Нет, спасибо, — ответил Брюс, изучая её лицо чуть дольше, чем требовала простая вежливость. — Мисс Мур, если позволите, у меня будет к вам несколько вопросов позже.
Что-то дрогнуло в её взгляде — быстро, почти незаметно, но Брюс достаточно повидал допросов, чтобы понимать: это была не паника виновного человека, а скорее тревога человека, который слишком долго хранил чужие секреты и боялся, что теперь придётся ими делиться.
— Конечно, — сказала она, отводя глаза. — Всё, что нужно.
Кабинет Натана Райда оказался именно таким, каким Брюс его себе представлял, — комнатой, заставленной книжными полками от пола до потолка, с массивным письменным столом у окна, выходящего на тот самый обрыв. На столе лежали стопки бумаг, старая печатная машинка, несколько потрёпанных тетрадей в кожаных обложках.
Натан сидел в кресле у окна, глядя куда-то вдаль — туда, где река терялась среди холмов. Он выглядел ещё более измождённым, чем накануне, будто бессонная ночь стёрла с его лица остатки той сдержанной силы, что Брюс заметил при первой встрече.
— Садитесь, детектив, — сказал он, не оборачиваясь. — Я всё думал, что скажу вам, когда вы приедете. И до сих пор не знаю, с чего начать.
— Начните с самого простого, мистер Райд. Расскажите про Карла.
Старик наконец повернулся, и в его глазах Брюс увидел то самое выражение, которое подметил ещё вчера, — нечто среднее между горем и виной.
— Он был хорошим мальчиком. Слишком тихим для своего возраста, слишком много времени проводил один. После развода Карен он стал ещё замкнутее — вы же понимаете, каково это, когда отец просто… исчезает из жизни.
Брюс молча кивнул, стараясь, чтобы лицо не выдало, насколько точно это описание совпадает с его собственным детством.
— В последний год он стал больше времени проводить со мной, — продолжил Натан.
— Помогал разбирать архив, слушал мои старые истории о войне. Я думал, что это идёт ему на пользу. — Голос старика дрогнул. — Может, я ошибался. Может, ему стоило проводить время со сверстниками, а не со стариком, который живёт прошлым.
— Вы заметили что-нибудь необычное в последние недели? Может, он был чем-то встревожен, с кем-то поссорился?
Натан долго молчал, будто взвешивая, стоит ли говорить дальше.
— Была одна вещь, — сказал он наконец. — Недели за две до… до случившегося, он пришёл ко мне взволнованный. Сказал, что нашёл что-то странное в моих старых бумагах — среди рукописей, которые я никогда не публиковал. Я спросил, что именно, но он сказал, что хочет сначала сам разобраться. Я не придал этому значения. Теперь жалею.
Брюс почувствовал, как что-то внутри него напряглось.
— Вы не знаете, что именно он нашёл?
— Нет. Но, возможно, стоит поискать в его комнате. Он мог что-то забрать оттуда. Комната Карла оказалась именно такой, какой Брюс ожидал увидеть спальню шестнадцатилетнего подростка, — с плакатами на стенах, разбросанной одеждой, ноутбуком на столе. Но в глаза сразу бросилась одна деталь: на прикроватной тумбочке лежала стопка старых, пожелтевших листов бумаги, явно вырванных из какого-то более крупного документа, исписанных мелким, убористым почерком. Брюс натянул перчатки и осторожно взял верхний лист. Почерк был явно почерком Натана — тот же характерный наклон букв, что и в тетрадях в кабинете внизу. Но текст, который он прочитал, заставил его замереть.
«…в ночь, когда это случилось, я стоял у окна и видел свет фар на дороге к обрыву. Не решился выйти — было слишком поздно, слишком темно, и я сказал себе, что это просто проезжающая машина. Утром я узнал о случившемся с семьёй Коллинз и понял, что должен был выйти. Виктор клянётся, что ничего не видел, но я знаю его слишком давно, чтобы поверить в эту клятву до конца…»
У Брюса перехватило дыхание. Он несколько раз перечитал эти строки, будто надеясь, что слова изменятся, что фамилия «Коллинз» окажется случайным совпадением, а не прямым указанием на его собственную семью.
Он присел на край кровати Карла, чувствуя, как земля снова уходит из-под ног — второй раз за два дня. Мальчик нашёл эти страницы. Мальчик прочитал то же самое, что сейчас читал Брюс. И через две недели он был мёртв.
Из дневника Б. Коллинза
Не знаю, как описать то, что я сейчас чувствую. Страницы из архива Натана Райда — написанные его собственной рукой — упоминают моих родителей. Фамилию Коллинз. Ночь, когда «это случилось». Свет фар на дороге к обрыву.
Карл нашёл эти страницы примерно за две недели до своей смерти. Я не верю в совпадения — не в моей профессии, не после стольких лет работы. Мальчик наткнулся на что-то, что кто-то очень не хотел, чтобы стало известно. И через две недели он погиб на том же обрыве, где, если верить этим строчкам, тоже что-то произошло с моими родителями — не просто несчастный случай, как мне говорили всю жизнь. Я должен поговорить с этим человеком, Виктором — тем самым, чьей клятве Натан, по собственным словам, не до конца верил. И я должен, наконец, поднять старое дело. Больше никаких «потом». Больше никакой защиты от правды.
Сегодня впервые за двадцать два года я чувствую не просто скорбь по родителям. Я чувствую злость. И, кажется, впервые в жизни эта злость направлена не в пустоту, а на кого-то конкретного — кого-то, кто до сих пор жив и, возможно, до сих пор скрывает то, что случилось в ту ночь.
Глава 3
Карен Райд встретила Брюса на кухне — комнате, которая, в отличие от строгого кабинета отца, выглядела обжитой и тёплой: на подоконнике стояли горшки с цветами, на холодильнике — детские рисунки Карла, явно сохранённые ещё с начальной школы. Контраст между этой уютной комнатой и тем, что произошло с её хозяином, резал глаза почти физически.
— Хотите кофе? — спросила она, не дожидаясь ответа, и включила кофемашину — жест человека, которому нужно занять руки, чтобы не думать о том, зачем в его дом снова пришёл полицейский.
— Спасибо, — сказал Брюс, садясь за стол. — Миссис Райд, я понимаю, как тяжело вам сейчас говорить об этом, но мне нужно восстановить последние дни жизни Карла как можно подробнее.
Карен на мгновение замерла у кофемашины, спиной к нему, и Брюс увидел, как напряглись её плечи.
— Спрашивайте, — сказала она, всё ещё не оборачиваясь.
— Как складывались ваши отношения с отцом в последнее время?
Вопрос явно застал её врасплох — она резко обернулась, и в её взгляде мелькнуло что-то похожее на защитную настороженность.
— Какое это имеет отношение к смерти моего сына?
— Возможно, никакого, — честно ответил Брюс. — Но я должен понимать всю картину семьи, чтобы не упустить важное.
Карен опустилась на стул напротив него, обхватив кружку с кофе ладонями, будто ища в её тепле опору.
— Мы с отцом… — начала она и замолчала, подбирая слова. — Мы не разговаривали толком лет десять. Я уехала из Мейплвуда сразу после школы — не могла больше выносить эту атмосферу, где всё вращалось вокруг его книг, его войны, его прошлого. Мне хотелось собственной жизни, не в тени его историй.
— А потом вы вышли замуж.
— Да. За человека, которого отец невзлюбил с первой встречи — говорил, что тот «пустой», что у него «нет корней». Может, отец был прав, как оказалось в итоге. Мы развелись, когда Карлу было одиннадцать. Мне некуда было податься, кроме как обратно сюда.
— И как отец отреагировал на ваше возвращение?

