Страсти по Драмионе. Как фанатский пейринг стал культурным феноменом

Глава 3

Фарфоровая башня: Драко Малфой и хрупкость превосходства

Есть люди, которые рождаются с серебряной ложкой во рту, а есть те, кому эта ложка с самого начала заменяет позвоночник. Драко Люциус Малфой принадлежит ко второй категории. И в этом, собственно, вся его беда, весь его надлом, все его пожизненное шатание между «я – Малфой» и «я – никто». Массовый читатель привык видеть в нем карикатурного школьного хулигана – такого складного аристократического задиру с вечно поджатой губой, чья функция в сюжете – быть персональным раздражителем для Гарри Поттера и живым доказательством того, что богатство, происхождение и три поколения инбридинга не гарантируют душевного благородства. Но если мы отключим этот морализаторский фильтр, если перестанем на секунду видеть в Драко просто «противного мальчишку» и посмотрим на него через призму аналитической психологии и того, как вообще формируется, защищается и разваливается идентичность, мы обнаружим нечто куда более сложное, щемящее и, я бы даже сказала, трагикомическое. Мы увидим ребенка, который никогда не был ребенком в полном, беззаботном смысле этого слова. Личность, которая с младенчества была не субъектом собственной жизни, а объектом семейного проекта – дорогим, тщательно залакированным изделием ручной работы, которому назначено выполнять определенную функцию в большой идеологической машине. Однако мы должны сразу честно расставить фигуры на нашей психоаналитической доске, потому что без этого все дальнейшее будет выглядеть плоско и недостоверно.

В семье Малфоев была любовь, но она была распределена неравномерно: Нарцисса любила Драко. Люциус любил идею Драко.

Давайте сразу договоримся о терминах, потому что без них мы будем блуждать в потемках. То, как Люциус воспринимал сына, я называю «нарциссическим расширением». Это когда ребенок нужен родителю не сам по себе, не как отдельный, живой, потешный и временами невыносимый человечек, а как продолжение собственного величия, как еще один геральдический щит, как дополнительная комната в и без того просторном особняке эго. Драко для Люциуса был не сыном, а инвестицией. Не мальчиком, которого хочется обнять, когда он плачет, а проектом, который должен принести дивиденды – статусные, политические, династические. Если ты хорошо учишься – ты окупаешь вложения. Если ты побеждаешь в квиддич – ты повышаешь капитализацию бренда «Малфой». А если ты проявляешь слабость, сомнение, сочувствие к «неправильным» людям, то ты бракованный продукт, и это вызывает у отца не гнев даже, а холодное, брезгливое недоумение – как если бы дорогой костюм вдруг сел после стирки. Это, знаете ли, та разновидность родительства, которую я в своей практике называю «инвестиционным родительствованием» или, если позволите мне мою фирменную словесную эквилибристику, «папа-венчурничеством»: я в тебя вкладываюсь, а ты мне результат, и не дай Мерлин результат окажется ниже ожидаемого уровня доходности.

А вот Нарцисса – все же чуть другая история. Ее нельзя сбрасывать со счетов, как часто делают поверхностные аналитики, записывающие всех Малфоев в одну графу «плохие родители». Нарцисса любила Драко не только как расширение, инвестицию и строчку в фамильной бухгалтерии. Она любила его той самой биологической, животной, нутряной любовью, которая не спрашивает разрешения у идеологии и не сверяется с партийной линией. Вспомните финальную сцену Битвы за Хогвартс: Нарцисса, склонившись над телом Гарри Поттера – мальчика, которого ее муж и ее господин мечтали убить последние семнадцать лет, – спрашивает только одно: «Драко жив?» И, получив ответ, она лжет Волдеморту – лжет в лицо величайшему легилименту своего времени, человеку, который убивает за косой взгляд. И эта ложь спасает все. Это поступок матери, для которой ее ребенок важнее любой идеологии, важнее собственной жизни, важнее самого понятия «чистота крови». Если бы Нарцисса не любила Драко просто и беспричинно, безотносительно к его успехам и провалам, она бы не смогла это сделать. Она бы сломалась под давлением, сдала бы Гарри, и история закончилась бы иначе. Так что давайте зафиксируем это раз и навсегда: у Драко точно был любящий родитель! И это не могло не повлиять на формирование его личности и вечный внутренний конфликт между человечностью и превосходством.

Проблема в том, что одной родительской любви, даже самой отчаянной и самоотверженной, не всегда достаточно, чтобы перевесить холод второго родителя, когда этот холод – системообразующий элемент всего семейного уклада. Нарцисса любила Драко, но она жила в доме, которым управлял Люциус, по правилам, которые устанавливал Люциус, в идеологической парадигме, которую обслуживал Люциус. Она могла обнять сына, когда ему было больно, могла прошептать: «Мой дракончик», могла тайком передать ему любимые сладости через домовика.

Но она не могла изменить главного: Драко рос с пониманием, что его ценность измеряется не тем, какой он, а тем, насколько безупречно он воспроизводит заданный образец.

И этот образец был творением Люциуса, а не только Нарциссы, которая, хоть и поддерживала мужа и сама была носителем многих исповедуемых им ценностей, все же сохраняла рассудок в выборе того, какую цену она готова платить за их воплощение в жизнь.

Так что внутри маленького Драко с самого начала поселился раскол – то, что я называю «двойной бухгалтерией самооценки». С одной стороны, где-то глубоко в подвале души лежало знание: мама любит меня просто так, маме все равно, выиграл я квиддичный матч или провалил, назвал я Грейнджер грязнокровкой или промолчал. С другой стороны, вся дневная, сознательная, предъявляемая миру жизнь была построена на отцовском уравнении «ты есть то, чего ты достиг, и то, как низко кланяются тебе окружающие». И это уравнение с его холодной, математической определенностью побеждало просто потому, что оно было громче, заметнее, структурнее. А еще потому, что Нарцисса, при всей своей любви, никогда не оспаривала его вслух, никогда не говорила сыну: «Отец неправ, ты не обязан быть лучшим, чтобы быть любимым». Поэтому на выходе и получился крайне специфический продукт, этакий коктейль «Малфой-младший»: сверху пенка высокомерия, внутри ликер тревоги, на дне осадок стыда, и все это подается в фарфоровом бокале, который того и гляди треснет.

Психика, развивающаяся в таких условиях, неизбежно формирует структуру самоощущения, которую я называю «заимствованной самоценностью с аварийным материнским генератором». Это значит, что в обычном, рабочем режиме субъект получает чувство собственной значимости исключительно извне: от фамилии, от размера банковского счета, от того, насколько почтительно с ним здороваются в Косом переулке. Но где-то глубоко, на самом дне, у него стоит аварийный генератор – мамина любовь, – который включается только в моменты полного, катастрофического обесточивания, когда все внешние источники отказали разом. И это, кстати, объясняет многое в поведении Драко на шестом и седьмом курсах. Пока работала внешняя подпитка, он функционировал как обычный нарциссический перформер; но когда рухнуло все, включился аварийный контур, и мы увидели того самого плачущего в туалете Плаксы Миртл мальчика. Не монстра, а просто перепуганного ребенка, который, оказывается, все это время где-то там, внутри, существовал.

Вернемся к началу: одиннадцатилетний Драко в магазине мадам Малкин – это наш первый, самый чистый образец его способа предъявлять себя миру. Он начинает разговор с незнакомым мальчиком и сразу же, практически с первой фразы, выкладывает на прилавок весь свой арсенал: «мой отец», «наша фамилия», «наш дом», «моя будущая метла».

Он не говорит о том, что любит или чего боится, а перечисляет активы – как будто проходит собеседование на должность самого себя.

Это не бахвальство в чистом виде, не просто детское хвастовство, которое можно списать на возраст и дурное воспитание; это гораздо более тревожный симптом, настоящий красный флаг, причем размером с квиддичное поле.

Мальчик буквально не знает, кто он такой вне этих координат, вне этой системы зеркал, отражающих не его, а его принадлежность к роду. Если убрать фамилию, деньги, положение отца и покровительство Темного Лорда – что останется? Пустота. Зияющая, сквозняковая, ледяная пустота, которую он и пытается заткнуть бесконечным, ритуальным перечислением того, что у него есть и кто ему должен. Печаль в том, что эта пустота – не вина самого Драко. Он ее не выбирал, ему ее выдали в качестве приданого к фамилии, вместе с младенческой серебряной погремушкой и персональным домовиком.

То, что стороннему наблюдателю кажется простым высокомерием дурно воспитанного аристократа, на самом деле – презрение. Сложнейший защитный механизм, работающий на грани психического выживания. В классической психоаналитической традиции презрение рассматривается как реактивное образование – защита, возводимая психикой в ответ на невыносимую тревогу, как крепостная стена вокруг города, которому угрожает осада. Проще говоря, мы презираем не то, что нам безразлично, и не то, в чем мы действительно уверены, а ровно то, что представляет для нас экзистенциальную угрозу. Угроза может быть внешней или внутренней, исходить от другого человека или от собственных подавленных сомнений, но она всегда присутствует. И презрение служит анестезией, оглушающей боль прежде, чем та будет осознана.

Когда Драко называет Гермиону «грязнокровкой», он на самом деле не выражает спокойную, уверенную убежденность в собственном превосходстве. Он судорожно пытается это превосходство утвердить, воссоздать, нашаманить из воздуха, и главный адресат этой судороги – не Гермиона, а он сам. Каждый раз, когда эта девочка из магловской семьи, эта «никто» по всем законам его вселенной оказывается лучшей на уроке, получает высший балл, отвечает на вопрос, на который он не знал ответа, – его картина мира дает трещину. Если грязнокровка может быть умнее чистокровного волшебника, значит, кровь ничего не гарантирует. А если кровь ничего не гарантирует, то на чем держится его превосходство? На чем держится его личность? Психика, не выдерживающая этого вопроса, мгновенно включает защиту: «Она не умнее, она просто выскочка, она не считается, ее успехи не имеют значения, потому что она никто по праву рождения, и никакие оценки этого не изменят». То же самое с Уизли. Презрение к «предателям крови» с их вопиющей, неприличной бедностью и еще более вопиющей многочисленностью – это не просто классовый снобизм, усвоенный с отцовских колен. Это защита от зависти.

Зависть – эмоция, которую Драко категорически не может себе позволить, потому что она предполагает невыносимое признание: у другого есть нечто ценное, чего нет у тебя, и ты это хочешь.

Посмотрите на его поведение: он буквально одержим Уизли, он тратит на них колоссальное количество психической энергии, несоразмерное тому, сколько требует простое игнорирование. Что именно вызывает зависть? Возможно, та самая теплота, которой в доме Малфоев не хватало при всем их богатстве, в основном по вине Люциуса, который вымораживал ее своим присутствием. Или свобода быть неидеальным, носить заштопанные мантии и не умирать от стыда. А может, и та легкость, с которой Уизли любят друг друга без всяких контрактов, условий и вечного экзамена на право быть частью семьи.

В доме, где вырос Драко, власть и жестокость были синонимами, по крайней мере в исполнении отца. Нарцисса, при всей своей любви, не могла изменить этого уравнения. Она могла смягчить его последствия, утереть слезы, но оспорить саму формулу публично не решалась. Маленький Драко, наблюдая за отцом изо дня в день, усваивал простую, как топор, и страшную, как Авада Кедавра, аксиому: мир делится на сильных и слабых, и быть сильным – значит быть жестоким. Потому что доброта – это слабость, а слабость наказывается. Когда он на первом курсе предлагает Гарри дружбу с позиции «я помогу тебе разобраться, кто есть кто», он искренне, без тени издевки, не понимает, почему это предложение отвергается. В его картине мира это не оскорбление, а элементарная рациональность: у меня есть ресурсы и знание социальной карты, я предлагаю тебе альянс, почему ты выбираешь «этих», а не меня? Отказ Гарри становится первой, крошечной, но чрезвычайно важной экзистенциальной загадкой, первым звоночком того, что его модель мира, возможно, не универсальна.

Но психика, особенно юная и защищенная толстой скорлупой семейной идеологии, умеет виртуозно игнорировать такие звоночки. И Драко продолжает использовать жестокость как основной инструмент социальной навигации. Обратите внимание на характерный паттерн: он почти никогда не нападает в одиночку. Крэбб и Гойл – его свита, живой щит и передвижное доказательство того, что он важен.

Потребность в постоянном присутствии свидетелей выдает глубочайшую, почти паническую неуверенность: жестокость, творимая в одиночестве, без аудитории, не приносит удовлетворения, потому что некому засвидетельствовать твою силу.

Это чистый, дистиллированный перформанс, и в этом смысле Драко не столько злодей, сколько актер на гастролях, играющий роль злодея с тем бо́льшим надрывом, чем меньше сам в нее верит.

До шестого курса система работала. Да, были эпизоды унижения: превращение в хорька, провал в квиддичном матче, бесконечные академические поражения от Грейнджер. Но все эти удары амортизировались главным – непоколебимым семейным статусом. Униженный в школе, Драко возвращался в поместье, где все еще были высокие потолки, фамильные портреты и мама, которая обнимала его и говорила: «Мой дракончик», даже когда отец цедил сквозь зубы что-то про «недостойное поведение». Однако шестой курс меняет все. Люциус арестован и отправлен в Азкабан, Темный Лорд поселяется прямо в их доме, превращая родовое гнездо в штаб террора, и фарфоровая башня идентичности, которую Драко строил всю жизнь, начинает трещать.

Задание убить Дамблдора становится экзистенциальным тестом на реальность, и Драко катастрофически его проваливает. Его вроде бы с пеленок готовили к определенной роли – темного мага, убийцы, правой руки Лорда. Но, выйдя на сцену, Драко обнаруживает ошеломляющую вещь: он не может сыграть эту роль не потому, что ему не хватает магических навыков (хотя и это тоже правда), а потому, что вся его психика, его тело, каждая клетка его существа отчаянно сопротивляется переходу от игры в жестокость к жестокости реальной.

Финал саги оставляет Драко в подвешенном состоянии: он жив, свободен, женат на Астории, кивает Поттеру на платформе 9 ¾. Но что произошло за эти девятнадцать лет? Можно предположить, что послевоенная жизнь Драко была долгим и мучительным процессом построения идентичности с нуля.

Все, на чем держалась его самооценка, оказалось дискредитировано. Чистота крови стала клеймом, состояние конфисковано, отец – сломленный, жалкий человек, чьи действия привели семью на грань гибели.

Путь от заимствованной самоценности к автономной – это всегда путь сквозь стыд. Стыд за то, кем ты был, что ты говорил, кому служил. Думаю, что крах его мира стал для него не наказанием, а единственным возможным путем к спасению. Когда не осталось ничего внешнего: ни денег, ни статуса, ни отцовского одобрения, – ему пришлось заглянуть внутрь себя. И там, внутри, он обнаружил две вещи: пустоту, оставленную отцовской системой требований, и теплый уголек – мамину любовь, которая никуда не делась. Пустоту пришлось заполнять самому, и это, скажу я вам, та еще работенка. Ибо это вам не «заимствованная самоценность», а «трудовая мозолистая самоценность», заработанная потом, стыдом и усилием.

И все же, прежде чем говорить о его едва наметившейся человечности, стоит честно признать то, что канон обходит почти стыдливым молчанием. Мы ведь толком ничего не знаем о том, как Драко вообще выстраивал отношения с девушками. Пэнси Паркинсон? Она, конечно, всегда вертится рядом, цепляется за его руку, смотрит с обожанием, но попробуйте представить, чтобы он хоть раз посмотрел на нее с искренней теплотой, а не как на привычную деталь интерьера. А с Гермионой Грейнджер он и вовсе ведет себя предельно высокомерно, швыряя ей в лицо «грязнокровку» с автоматизмом хорошо обученного попугая. Он отрицает в ней не то что женщину – он отрицает в ней человека. Однако, вопреки всей канонной логике, именно с ним, с этим надменным мальчиком, читательницы упорно шипперят Гермиону. Драмиона – это не просто пейринг, это какая-то массовая магия, которая заставляет людей годами переписывать реальность Роулинг. В чем же тут дело? Чем маглорожденная всезнайка могла зацепить его, если убрать в сторону очевидное раздражение?

Как ни странно, именно тем, что она изначально находилась за пределами его «коллекции». Драко с детства был окружен правильными, удобными и безопасными чистокровными девочками вроде Пэнси, которые знали свое место и не задавали лишних вопросов. А Гермиона с первого дня взяла и перевернула его систему координат вверх дном. Она превосходила его там, где он, казалось бы, должен был блистать по праву рождения, и это било прямиком в его раздутую, но жутко уязвимую гордость. Ему не нужна была та, что смотрит в рот, – ему нужна женщина, которая вообще отказывается признавать его значимость просто за фамилию. И чем сильнее он злился, тем очевиднее становилось одно: человек, способный вызвать в тебе столько эмоций (пусть даже основная среди них – бешенство), уже по определению не может быть пустым местом.

Копнем глубже. Если представить, что за всей этой броней из презрения прячется живой, пусть и искалеченный отцовскими установками, человек, то Гермиона могла бы стать для него той самой фигурой, которая «лечит». Драко вырос в мире, где любовь – это сделка: ты лучший, ты соответствуешь, ты сияешь – и тогда тебя, возможно, заметят. Ему жизненно необходим был кто-то, кто не купится на фамильный герб и светлые волосы, кто способен увидеть его настоящего – сломанного, напуганного, совершающего ошибки – и не отвернуться с презрением. А Гермиона, при всем ее упрямстве, как раз из тех, кто умеет смотреть в суть. Она, девочка, разобравшая магловский и магический миры до винтика, не принимала на веру никакие ярлыки. И в каком-то идеальном, неслучившемся сценарии она могла стать первой, кто сказал бы ему: «Твоя фамилия ничего не решает. Решаешь ты». Это уничтожило бы его старый мир, но взамен подарило бы опору, которая не рассыплется при первой же неудаче.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Подразумевается, что читатель книги знаком с классической историей «Гарри Поттер», написанной Джоан Роулинг, и ему не нужны пояснения, касательно сюжета. Также подразумевается, что читатель знаком или знает о пейринге Драмионы. – Прим. авт.

2

Так называют «официальную» версию истории, написанную британской писательницей Джоан Роулинг. – Прим. авт.