Страсти по Драмионе. Как фанатский пейринг стал культурным феноменом

Как-то клиентка из российской глубинки, переехавшая за границу и работавшая в большой международной компании, сказала мне во время сессии: «Ярослава, поймите, я для них всегда буду маглом, и это уже никак не исправить!» Я, разумеется, знала этот термин, но впервые встретила его за пределами мира «Гарри Поттера». Несмотря на удивление, сориентировалась я быстро: «Для них вы, может быть, и магл, но вот для самой себя вы, очевидно, Пожиратель смерти. И это еще можно исправить, даже без помощи магии».

С первых глав Гермиона – не самоуверенная, а отчаянно собранная. У Рона есть фамилия Уизли, большая волшебная семья и быт. У Гарри есть хоть и трагическая, но невероятно мощная символическая позиция. Он может не знать, как попасть на платформу 9 ¾, но весь мир уже знает, кто он.

А у Гермионы нет ничего, кроме ее головы. Ни тебе фамильного капитала, ни мифологии избранности – только интеллект, дисциплина и книги.

Поэтому ее правильность не так проста, как кажется. Гермиона болезненно точна в своем поведении и в произнесении заклинаний: «Я должна произнести это правильно, потому что неправильность выдаст ИМ МЕНЯ». Ошибка для Гермионы становится угрозой идентичности, потому что, когда право принадлежать к волшебному социуму не гарантировано, любая неточность воспринимается ею же самой как доказательство чужеродности. Не получилось заклинание? Может, не такая уж я и волшебница? Так, самозванка. В этом свете особенно понятным становится стремление Гермионы защищать права эльфов. Думаю, отчасти она идентифицирует себя с ними и становится для них тем, кого изначально не было у нее самой, – взрослым, который признает их значимость вопреки статусу.

Нельзя сказать, что Гермиона не обрастает уверенностью, постепенно проживая все события романа. Безусловно, дружба с Гарри и Роном становится для нее не просто сюжетной линией, а настоящим терапевтическим событием. Эти двое, при всей их безалаберности, хаотичности и временами просто преступной неуважительности к учебному процессу, постепенно дают Гермионе опыт, который не может дать ни один учебник, – опыт принятия не за безупречность. С ними она злится, нарушает правила, рискует, ошибается, язвит, боится, спасает, бывает невыносимой, бывает гениальной и, главное, бывает живой. Плохие новости в том, что личность не перестраивается от одной дружеской сцены у туалета с троллем, как бы нам ни хотелось верить в чудеса и экспресс-терапию хорошими людьми и поступками. Бессознательное стремление Гермионы восстановить справедливость, доказать свою нужность и дать другим то, что на самом деле она хотела бы получить от них (например, ее бесконечную заботу о Роне, подставные результаты отбора в команду по квиддичу, вечная поддержка даже там, где он ведет себя откровенно по-хамски), – это действия, подтверждающие один-единственный факт. А именно – что в бунтарке, организовавшей «Отряд Дамблдора» и нарушившей примерно все школьные правила, в девушке Виктора Крама, которой на Святочном балу завидовали все, включая читательниц, по-прежнему многие решения принимает ребенок, ищущий сатисфакции и подтверждения собственной значимости.

В Гермионе вообще удивительным образом сочетаются две крайности. Первая – это жесткая рациональная защита, контроль, правильность, стремление опередить, объяснить и все предусмотреть. Ее нередко связывают с холодностью и неспособностью испытывать эмпатию. Однако вторая крайность, не менее яростно проявленная в поведении девушки, – это мощнейшая нравственная чувствительность, способность к привязанности, верность, сострадание и остервенелая защита тех, кто уязвим. Такая одержимость спасательством объединяет Гермиону с Гарри и, кстати, в меньшей степени с Роном. Последний скорее сосредоточен на получении благ, а не на их распространении. Не спешите шипеть на меня и обвинять в необъективности. Все аргументы с лихвой предоставлю в главе, посвященной только Рону. А обусловлена эта одержимость зарядом агрессии, основательно прописавшимся внутри Гермионы в моменты отвержений и оскорблений.

Схема такая: меня унижают (искренне полагаю, что и до Хогвартса Гермиона могла быть жертвой буллинга), я злюсь, но бессильна перед лицом агрессоров. Я не могу разместить свою злость в мире за пределами себя, поэтому заселяю свою агрессию в пятизвездочный отель со всеми удобствами под названием «Мое тело» и начинаю носить ее с собой во все отношения. Коль уж себя защитить не вышло, а агрессия, как бабушкины банки с огурцами, пропадать просто так не должна (да и не может), я ищу жертв, на защиту которых буду растрачивать имеющийся заряд. Эх, если бы все было так просто, то мы – коварные психологи – не имели бы и грамма востребованности!

Но, увы, спасатель, защищая других, никак не может успокоить свой благородный зуд и закрыть самый главный гештальт своей жизни – он сам так и не становится спасенным/признанным/реабилитированным.

Его честь не восстановлена, а потребности удовлетворены у всех вокруг, кроме него. Чуете? Мы подбираемся к причинам, по которым «Гермионы» выбирают мужчин и по которым миллионы читательниц интуитивно шипперят их с Драко! Это, возможно, бессознательная, но очень настойчивая попытка закрыть уже наконец этот чертов гештальт с восстановлением чести и достоинства хотя бы в жизни Гермионы. А там, может, и в своей удастся.

У моей мамы есть хорошая во всех отношениях подруга детства. Из всей их школьной компании она единственная окончила школу без троек, получила высшее образование и всю жизнь работала по специальности. А еще она единственная, кто трижды выходила замуж за алкоголиков и беззаветно спасала каждого мужа до самой его смерти.

В какой-то момент мама просто перестала обсуждать с подругой ее личную жизнь и бесконечные геройские выходки с покрытием всех долгов мужа или ночными поездками по моргам и больницам в поисках благоверного. Мама поняла: обсуждая, она становится соучастницей этого сценария. Ведь для подруги обсуждение ее «катастроф» и «очередных приключений» было своего рода ситуацией триумфа и обязательным этапом, который она год за годом упорно выбирала проживать сполна.

Во всех красках рассказать знакомым и не очень о том, как она намучилась с мужем, получить порцию «вау»– и «хнык»-откликов, услышать, какая она святая женщина, – кто ж от этого откажется? Пожалуй, только тот, кто умеет удовлетворять потребности во внимании, значимости, поддержке и тепле здоровыми, не предусматривающими мазохизм способами. Она спасала мужей, чтобы ходить по очень хитровыдуманному кругу: потребности в любви, восхищении и признании у нее есть, а вот внутреннего ощущения, что она достойна всего вышеперечисленного просто так, по праву рождения, – нет. То есть рассчитывать на то, что здоровый мужчина без проблем с психикой и социализацией выберет ее просто потому, что она – это она, мамина подруга позволить себе не могла. Ей важно было гарантировать себе выбранность тем, что ее избранник просто-напросто не выживет без нее. В прямом смысле слова. Эти мужчины могли пить, бить, воровать, оскорблять, но раз за разом их встречала теплая постель, горячий ужин и всепрощающая женщина, с которой можно позволить себе все.

Откуда у маминой подруги взялся такой деструктивный сценарий, ставший в итоге основой для выбора мужчин, мне не известно. Однако я намеренно привела эту историю в пример, чтобы продемонстрировать, какой бессознательной логикой руководствуются умницы и отличницы «Гермионы», выбирая отношения, в которых им нужно становиться матерью Терезой. Да, я в своем уме и знаю, что ни Рон, ни Драко ни в одной из вселенных не были запойными алкоголиками. А Гермиона не замазывала синяки перед работой и не выносила десятки бутылок из квартиры рано утром, чтобы соседи не видели.

Общее в этих историях другое: и союз Гермионы с Роном, и фанатская фантазия об их страстном романе с Драко – сценарии, в которых Гермиона спасает от невежества, надменности и уязвимости двух эмоционально незрелых мужчин.

И получает наконец то, чего всю жизнь так ждала подруга моей мамы, – признание ее значимости и заслуг именно от человека, который изначально, казалось бы, не способен на такой жест.

Фантазируя об этом, миллионы женщин по всему миру лечат коллективную «травму хорошей непризнанной девочки». Любопытно, что главной героиней этих массовых фантазий стала, например, не Джинни. Хотя у нее тоже есть своя драматическая история. Про девочку, которая была настолько одинокой и незамеченной, что ей проще было подружиться с дневником, внутри которого жил кусок души маньяка-убийцы, чем с кем-то в реальном мире. Однако Джинни уже в каноне преодолевает этот сценарий, становясь очень дерзкой и берущей свое от мира. Возможно, это результат жесткого взросления после травмы, стыда и опыта того, что ее внутренней жизнью воспользовались. Но отрицать очевидное невозможно – Джинни не выбрала бы ни такого, как Рон, ни такого, как Драко, на роль спутника жизни. Суть не в том, что в романе больше нет историй любви, основанных на травме, а в том, что именно история Гермионы так тонко резонирует с самоощущением множества женщин. В ней – и детские мечты отличницы о выбранности социумом и подтверждении собственного права на коллективное принятие. И скрытые, деликатные, но мощные сексуальность и женственность, требующие выхода и размещения в отношениях с тем, кто сможет оценить их и справиться с ними. И, конечно же, реальные сила и ум, обладательницы которых нередко мечтают о том, чтобы их полюбили за что-то другое, но парадоксальным образом именно эти качества в первую очередь презентуют и используют для построения отношений.

Трагедия Гермионы не в том, что она «просто умная недооцененная девочка», а в том, что она хочет быть любимой не за функциональность, но всю жизнь предъявляет именно функциональность как главный пропуск к любви.

Если остановиться на этом, мы рискуем обеднить Гермиону до красивой и удобной психологической схемы: вот хорошая девочка, вот ее не признали, вот она стала умной, полезной, спасательной и теперь ищет мужчину, который наконец-то поставит ей пятерку за существование. А Гермиона, при всей соблазнительности такого прочтения, все ж таки гораздо интереснее и объемнее. Потому что она не только непризнанная девочка – она еще и девочка с тайной фантазией о превосходстве!

В этом месте важно не перепутать квадратное с горячим: речь не о самодовольстве и не о карикатурном «я лучше всех». У Гермионы вообще нет той расслабленной самоуверенности, которая бывает у людей, с детства растущих в ощущении «мир мой, место мое, права мои, а если что – фамилия поможет». Она скорее обладательница тревожной, сжатой, как пружина, готовности доказать: если уж она вошла в этот чужой мир без родословной, семейной магической мифологии и детских воспоминаний о квиддиче, то станет в нем лучшей настолько убедительно, что сам мир будет вынужден проглотить собственное сомнение и засунуть его себе в Годрикову впадину…

Гермиона лечит комплекс самозванки не скромностью, а экспансией. Это, в свою очередь, подкупает читательниц и канона, и фанфиков, мечтающих так же явно демонстрировать доминирующую силу своего ума и таланта, но не обладающих свойственной Гермионе импульсивностью. Она не садится в уголок с мыслью: «Господи, только бы меня не заметили». Она делает ровно наоборот: читает все учебники заранее, поправляет произношение заклинаний волшебникам с родословной длиннее, чем Василиск, отвечает на вопросы, усваивает чужие правила лучше тех, кто получил их с молоком волшебной матери. Знаменитое «Левио́са, а не Левиоса́» в этом контексте перестает быть просто смешной репликой маленькой зануды. Это не только тревожное «Не разоблачайте меня», а еще и агрессивное «Я уже знаю ваши правила лучше вас». В этой фразе есть страх ошибиться, но есть и захват территории; есть просьба о признании, но есть и вызов. О, эта сладкая возможность выиграть у ориджинал волшебников на их же поле! Такая вот форма власти и место, где зарождается тень, из которой Гермиона не стесняется черпать ресурсы.

Помощь Гермионы домовым эльфам демонстрирует тему тени довольно явно. Да, рабство в мире магов нормализовано до такой степени, что даже «хорошие» персонажи часто говорят о нем с бытовой интонацией людей, обсуждающих не угнетение разумных существ, а неудобный ремонт на кухне. И Гермиона оказывается единственной, кто вообще способен сказать: «Вы что, с ума сошли? Почему мы делаем вид, что это нормально?» Однако если присмотреться, то можно заметить: ее борьба за их субъектность местами устроена так, что сама субъектность эльфов временно отменяется. Гермиона лучше них знает, чего они должны хотеть, как им следует освобождаться и бороться за свои права. Она настолько уверена в моральной правоте своей цели, что почти не замечает, как в ее голосе появляется та самая интонация власти, против которой она воюет. Не власть крови, не власть фамилии, не власть денег – это все она осуждает и отрицает, – а власть просвещенного человека, который говорит: «Я знаю, как вам будет правильно». Эту часть себя Гермиона почти не замечает и не ассоциирует с тем, против чего борется. Ведь она-то за все хорошее против всего плохого, а значит, ей можно порой побыть ультимативной «ради общего блага». Ой, это же лозунг Гриндевальда, одного из темных волшебников этой вселенной, надо же, как хорошо он ложится на логику Гермионы в некоторых ее поступках.

На мой взгляд, это один из самых интересных слоев Гермионы и таких, как она. Тут у нас не просто спасательницы, а спасательницы, которые иногда не выдерживают чужого права не быть спасенным по их сценарию. Если вы читали фанфик «Скованные», то прекрасно знаете цитату Драко Малфоя: «Ты не спасла меня, а лишь отправила нас в ад, который длится уже два года». Так часто работает психика человека, пережившего бессилие. Когда-то я не смогла защитить себя, не смогла заставить других увидеть мою боль, не смогла доказать свое право на место, голос, достоинство, принадлежность. И тогда я начинаю защищать других с такой яростью, что постепенно перестаю различать: где я действительно им помогаю, а где использую их как сцену для собственного неслучившегося спасения. Гермиона, конечно, не Пожиратель смерти, но в ней есть крошечный и потому особенно интересный зародыш той же авторитарной логики, против которой она борется: мир должен быть исправлен, а если кто-то не согласен, значит, он просто еще не понял.

В этом свете ее романтические сценарии еще более интересны!

Гермиона выбирает не просто эмоционально незрелых мужчин, а тех, рядом с кем ее власть выглядит законной.

С Роном это власть бытовая, интеллектуальная, организационная. Рон теплый, живой, семейный, смешной, инфантильный, неуверенный, часто очень обаятельный в своей неидеальности. Рядом с ним Гермиона почти всегда может оставаться той, кто лучше понимает, быстрее собирается, точнее формулирует, ответственнее думает и глубже чувствует последствия. Рядом с ним ее привычная позиция не выглядит патологией – она выглядит вкладом в отношения. Он правда нуждается в ее уме, собранности, нравственной дисциплине, которой часто не хватает самому Рону.

С Драко в фанатской фантазии власть устроена иначе. Его не нужно доращивать в быту, как Рона. Его нужно нравственно переплавлять! Рон дает Гермионе сцену ежедневной незаменимости, а Драко дает сцену исторического реванша. В одном случае она может быть той, без кого мужчина не справляется, а в другом – той, после кого мужчина уже не может остаться прежним! Девочки, ну признайтесь, кто ж от такого пряника-то откажется?

Хоть «хорошая девочка» и стартовый сценарий адаптации Гермионы к миру, взрослеет она не там, где следует правилам, а там, где сама решает, какой закон выше. Вот буквально все главное в ее жизни происходит в момент нарушения закона: оборотное зелье, маховик времени, «Отряд Дамблдора», нарушение школьных правил, побег, война, стирание памяти родителям. Чем дальше развивается сюжет, тем очевиднее, что целостная Гермиона рождается не там, где она послушна, а там, где она берет на себя право быть субъектом этического выбора и постепенно переходит из мира «правильно по инструкции» в мир «я отвечаю за последствия своего решения». Чего стоит эпизод со стиранием памяти родителям! Психологически я это вижу не просто героическим поступком, а метафорой ее главного сценария, доведенной до магического абсолюта: если я люблю, я могу исчезнуть, и если другим будет безопаснее без знания обо мне, я вынесу и это. Так Гермиона перестает быть просто «хорошей непризнанной девочкой», которая хочет, чтобы ее заметили. Она своими руками делает себя незамеченной во имя любви!

Размышляя о том, почему именно Гермиона стала образом, на который так активно проецируют себя и свои потребности тысячи других женщин, оглядываясь на путь формирования ее личности, я прихожу к выводу (с которым можно смело не соглашаться), что фанатское воображение не зря так настойчиво возвращает Гермиону не просто к романам, а к сюжетам признания. Ей мало, чтобы ее полюбил хороший, спокойный, психологически грамотный мужчина с надежным типом привязанности. Как мало этого и тем, кто запойно читает фанфики о ее отношениях с Драко Малфоем.

Будто бы в лице Гермионы все женское сообщество требует признания и подтверждения их (нашего?) права на уязвимость и нежность, несмотря на обладание колоссальными ресурсами личности и интеллекта.

Ходим мы такие с вами девочки по миру, ищем с фонарями травмированных нарциссичных мужчин, от которых так и веет отрицанием и сопротивлением всему здоровому и стабильному, и именно от них хотим получить это подтверждение. Забывая, что право на уязвимость и слабость отобрали у нас не они и не им нам это право возвращать.

Каждая, кому знаком сценарий Гермионы, когда-то была вынуждена сама лично отказаться от уязвимости в пользу силы и ума, чтобы психологически, а порой и физически выжить в предложенных обстоятельствах. Полностью идентифицируя себя с этой силой и способностью разрулить любой вопрос, она видит и даже ищет в окружающих (в том числе и в мужчинах) ту самую слабую и кричащую «помогите» часть личности, которую в себе подавила. То есть условная Гермиона хотела бы, чтоб спасали ее и заботились о ней. В фанфиках это заметно ярче: там она нередко помещает себя в небезопасную ситуацию, провоцируя Драко проявить по отношению к ней тот же героизм, который сама проявляет ко всем окружающим. Но она настолько высокофункциональна, что здоровому мужчине сложно найти место для себя в ее жизни.

Гермиона Грейнджер с ее добрым сердцем и холодными разумом, талантом и красотой, неуемной инициативой и ранимой душой воплотила в себе образ современной женщины, которая умеет думать, спасать, решать, спорить, побеждать, держать в своих руках чужой хаос и вовремя находить нужное заклинание. Но в глубине всего этого великолепного функционала все равно хочет невозможного по меркам мира, привыкшего опираться на сильных: чтобы ее не только уважали, не только признавали, не только ставили в пример и звали в момент катастрофы, но еще и бережно любили там, где она наконец перестает быть полезной. Этот внутренний конфликт между силой и уязвимостью знаком очень многим читательницам романа Джоан Роулинг. Повзрослев и познав его сполна во всех красках, эти самые читательницы и изобрели коллективный способ его решения: фанфики, в которых ОНА-ОНИ по-прежнему проходят сквозь все положенные испытания и трагедии, но не просто остаются наедине со своим внутренним конфликтом, а наконец-то получают все то, чего заслуживают. И получают это именно от тех, кто в реальной жизни, увы, так и не расщедрился бы на признание, любовь и героизм.

Но литература и фанатское воображение нужны не для того, чтобы давать нам инструкцию по выбору партнера. Они скорее нужны, чтобы показывать наши внутренние сцены в увеличенном виде. И если тысячи женщин снова и снова возвращают Гермиону к Драко, значит, дело не только в платиновых волосах, острых скулах и драматической возможности написать «она была его единственным исключением». Хотя, конечно, и в этом тоже. Кого мы обманываем? Дело еще и в том, что внутри этой фантазии живет огромная коллективная просьба: признайте, что сильная женщина тоже хочет быть нежной. Признайте, что умная женщина тоже может быть уязвимой. Признайте, что та, кто все выдерживает, не обязана выдерживать всегда. Признайте, что, если женщина умеет думать, спорить, побеждать, организовывать, защищать, формулировать, решать и не разваливаться в кризисе, это не значит, что ей не хочется, чтобы однажды кто-то бережно положил руку ей на затылок и сказал: «Я вижу, как ты устала». Однако, чтобы это произошло, сами эти женщины должны признать все вышеперечисленное. И в этом – главная клетка и главное освобождение всех Гермион в мире.

Глава 2

Рон Уизли: не избранный сам собой

Когда мы говорим о Рональде Билиусе Уизли, мы неизбежно сталкиваемся с оптической иллюзией: кажется, что перед нами самый понятный, самый «земной» персонаж этой истории, этакий рупор здорового обывательского цинизма, лишенный рефлексивной глубины. Однако именно эта кажущаяся простота и делает его идеальным объектом для анализа.

Ведь Рон – это ходячий букет компенсаторных механизмов, оголенный нерв дефицита, прикрытый маской показного равнодушия.

Его личность не была сформирована большой трагедией, как у Гарри, или тотальным одиночеством интеллекта, как у Гермионы. Она выковывалась медленно, день за днем, в гуще шумной, любящей, но беспощадно тесной семейной системы. Той самой, где ему выпал жребий быть шестым сыном в доме, который и так уже трещал по швам от нехватки ресурсов, как материальных, так и эмоциональных.

Чтобы понять механизм сборки личности Рона, нужно надеть его стоптанные, скорее всего доставшиеся от брата туфли и встать перед кухонным столом «Норы» в возрасте одиннадцати лет. К этому моменту маленький Рональд уже провел десятилетие в состоянии перманентного сравнения. Старшие братья, словно гигантские секвойи, закрыли ему солнце, питающее потребности во внимании и исключительности, – а такие есть у каждого живущего на земле; о них, по сути, во многом и написан роман. Билл – красавец и староста, Чарли – бесстрашный укротитель драконов, Перси – невыносимо правильный карьерист и, наконец, близнецы – гении хаоса и юмора, создавшие внутри семьи собственный эксклюзивный микромир, вход в который для Рона был закрыт по праву рождения шестым.

Психика ребенка, находящегося в такой позиции, сталкивается с удушающей фрустрацией: ему не осталось доступной социальной роли. Фундаментальный вопрос «Кто я?», в норме решаемый через механизмы идентификации со значимыми взрослыми или сиблингами, здесь превращается в мучительный тупик.

Все ниши заняты: нельзя стать главным красавцем, потому что есть Билл; главным смельчаком тоже не станешь, потому что есть Чарли; шутов уже двое, да еще каких!

Несмотря на отличное чувство юмора, Рон на эту территорию претендовать не может – ее оккупировали близнецы, превратив юмор в крепость, куда пускают только друг друга, оставляя Рона за воротами с табличкой «Тебе здесь не место». Даже Перси, с его занудством и амбициозностью, занял нишу «серьезного взрослого», оставив Рону лишь одну доступную роль – того, кто вечно недотягивает, кому достаются объедки с чужого стола успеха.

Именно здесь берет начало тот самый «ничтожный нарциссизм», который станет лейтмотивом его подросткового бунта и определит всю траекторию его романтических отношений. Оговорюсь сразу: речь не идет о нарциссизме в его грандиозной клинической форме, при которой субъект патологически влюблен в себя и требует бесконечного восхищения. Нет, это нарциссизм дефицитарный, вырастающий из зияющей раны невидимости. Той самой, что ноет тупой болью каждый раз, когда ты стоишь в очереди за вниманием, а все вокруг получают его авансом просто за то, что они есть. Это состояние, при котором человек не считает себя грандиозным – более того, он глубоко, на клеточном уровне, убежден в собственной никчемности, – но при этом отчаянно, до судороги требует, чтобы его значимость была замечена и подтверждена кем-то извне. Потому что изнутри он чувствует себя пустым местом, черновиком, который забыли переписать на чистовик. Его личность не напитывается самоценностью, она не умеет генерировать ощущение «я важен» самостоятельно. И потому требует внешних костылей, внешних зеркал, которые сказали бы ему то, что он не может сказать себе сам: «Ты существуешь, ты значим, ты не ошибка».

В поведении это проявляется парадоксально и мучительно для окружающих: гипертрофированная обидчивость, вспышки ярости на малейшее игнорирование и одновременно почти мазохистическое программирование себя на проигрыш. Рон заранее уверен, что бутерброд с ростбифом ему не достанется, что мантия будет старой, метла сломается в самый неподходящий момент, а девушка его мечты даже не посмотрит в его сторону. Это не интуиция и не дар предвидения – это структура мышления, в которой отсутствие дефицита воспринимается психикой как ошибка реальности, как сбой в матрице, требующий немедленной коррекции.