Жестокие Корни

Я вспомнила слезы Жоры, его большие дрожащие руки и невероятную покорность в бараньем взгляде по отношению к Зинаиде, и меня загрызли сомнения. Нет, не стал бы такой покорный, пускающий сопли бычок, будто привязанный к немолодой супруге на веревочку, убивать ее единственную дочь. Испугался бы мощи гнева и горя женщины-торнадо. Такая ведь и забить может. Что уж говорить, сила материнской любви — необъяснимая и самая бескорыстная вещь на свете! И если светская львица, большая любительница роскоши, шика и всяческой половой свободы, за свою дочь жестоко отомстила — не побоялась, чем грозная деревенская дама хуже?

Тогда, может быть, чья-то очень серьезная тайна сгубила красавицу? Вот только чья и какая? И суждено ли мне об этом узнать?

Когда я задала свой вопрос, то та медленность и истома за нашим столом сразу куда-то прошла. Куда — мне было неизвестно, но Рома тут же перестал клевать кулинарный шедевр своей маменьки и, закрыв лицо руками, утробно простонал:

— Неужели ты опять за свое?!

Екатерина Алексеевна встрепенулась, Павел Павлович, как всегда, деликатно и вежливо отмалчивался.

— Сыночек, ты о чем? И к чему тебе, Эрочка, такие бесполезные знания: кто такие есть из себя Сомовы?

— А ей, мама, они к тому, что она у нас Каменская недоделанная! У нее, мама, расследования. В прошлый раз она психопата на чистую воду выводила, и он ей угрожал! Убийством угрожал, мама!

Я только и успела бросить на мужа недовольно-осторожный взгляд, он гласил: «Полегче на поворотах и не рассказывай ничего своей матушке», — но было слишком поздно. Ведь Рома в ответ одарил меня таким взглядом, что я будто услышала брань одновременно в правом и левом ухе, и виновато зажмурилась. Чувствуя, что стремительно краснею, выдавила из себя только:

— Никаких психопатов я вовсе не выводила, просто писала статью, а оно само как-то...

— Само, конечно! — передразнил Рома, а свекровь запричитала и закрестилась:

— Божички, Эрочка, деточка, ты аккуратней будь, какой кошмар! Психопат, надо же, подумать только!

Я закатила глаза, но промолчала. Не было смысла объяснять простые истины, что вовсе не хотела распутывать преступление и вовсе не желала выходить на свет антисоциального психопата-филолога-убийцы. И расстраивать я тоже никого не хотела, особенно Рому.

— Послушайте, в воскресенье утром я стала невольной свидетельницей, когда вытаскивали из озера тело бедной Степаниды. И мне пришлось пойти и лично сообщить матери о таком горе. А сейчас я не собираюсь проводить никаких расследований и не умею их проводить, клянусь! Просто хочу написать статью о Степаниде. Это очень печальный, несчастный случай...

Екатерина Алексеевна слушала меня завороженно, распахнув глаза и прижав к груди успевшие покрыться пигментными пятнами маникюрные ручки. Свекор все еще молчал, но, перестав работать челюстями, тоже вроде бы прислушался, и только Ромка остался сидеть как каменный. А потом мой дрожащий супруг и вовсе поднялся.

— Ой, все! Я запрещаю тебе! Слышишь? ЗАПРЕЩАЮ. Никаких статей, никаких игр в песочнице в Мисс Марпл, иначе мы с тобой расстанемся, иначе разведемся, Эра! — пригрозил мой любимый.

Я посмотрела в его симпатичное, но такое холодное лицо и даже не остановила его, когда он нервно вышел из столовой.

— Сынок, что ты такое говоришь! С Эрусей да разводиться! Явно белены облопался! — крикнула ему вдогонку мать, а сама похлопала рукой по пустому стулу рядом и подозвала меня, елейно улыбаясь: — Ты его не слушай, лапонька! Дурак он, отцовские гены играют!

На ее речь Павел Павлович принялся мычать и что-то серьезное и неразборчивое бормотать себе под нос. Но супруга живо заткнула изъяснительный фонтан одним лишь взмахом руки с пятью кольцами:

— Замолчи, бога ради! Не видишь — важную беседу веду?! Садись, милочка моя драгоценная, садись! Сейчас я тебе все о Сомовых расскажу! Хотя и рассказывать-то нечего. Подумаешь — Сомовы! Были бы люди, а так — одна необразованная порода, дикари! Она — хабалка, даже на женщину не похожая со своими ручищами, какие не у каждого мужика имеются, и прокуренным голосом. Нет, даже не голосом, девочка моя, а басом, как у чудовища! Он же — просто тупоголовый истукан! Пройдет и никогда даже не поздоровается. Дикие люди, дикие нравы!

Подперев щеку кулаком, я слушала Екатерину Алексеевну и видела, как заблестели ее глаза и вмиг налились краской губы. Губы у нее были как у настоящей барышни. Теперь неполный, но хорошо очерченный рот считается некрасивым, немодным, слишком... невыразительным. Но мне, как обладательнице довольно среднего, тонкого рта, такие губы очень нравятся.

Так вот, эти алые, красно-розовые губы были вовсе не признаком надвигающегося гипертонического криза, они были свидетельством... радости. Катеньку радовала возможность нашего скорого с Ромой разлучения. Ведь неважно, насколько я хороша внешне, умна внутренне, насколько успешна в карьере и насколько сильно Рома меня любит, — для нее я никогда не была лучшим вариантом для любимого мальчика. Она ведь воспитывала его гением.

А гению не место рядом с серой посредственностью!

***

К несчастью, свекровь не рассказала мне ничего будоражащего. Сплошная, бесконечно сплошная посредственность. Она — хамло, а он — каменное изваяние, не обладающее интеллектом, явно не прочитавшее за всю жизнь и пяти книжных страниц, и дважды два явно сложить не в состоянии. Про Стешу не удалось узнать в принципе: свекровь ее никогда не видела, не знала, не помнила в лицо.

Я вышла во двор. После обеда жара чуть спала, и тучи потемнели и грозно нависли, почти заслонив собой все знойное, палящее солнце. Это было обещание скорого дождя...

Рома сидел на плетеных качелях, уткнувшись в телефон. Я осторожно присела рядышком. Он и ухом не повел — все еще злился.

— Ромочка, пожалуйста, не строй из себя драма-квин, прошу! Все же хорошо...

Он повернулся ко мне и посмотрел долгим и тяжелым взглядом. Когда мы ссоримся, то всегда, независимо от степени ссоры, очень долго миримся, потому что у обоих жуткий характер. Ужасно обидчивые люди не должны соединяться в пары, а мы вот соединились.

— Что из предложения: «Я не хочу, чтобы ты влезала в опасную муть», — тебе непонятно?

— Все понятно, — клятвенно заверила его и улыбнулась. — Но в этот раз ничего такого не будет, обещаю.

Весь Ромин скептицизм тут же отразился на его лице. Он сильно нахмурил брови, насупился и попытался отвернуть лицо, но я оказалась проворнее — сжала его лицо ладонями и впилась губами в губы. Он тут же смягчился, мы обнялись, и, впившись пальцами в его вспотевшие плечи, я попыталась прижаться щекой к его плечу, но он отстранился — все еще не в настроении, но больше расстроенный, чем злой.

— Дорогой, прошу, не обижайся. Я правда клянусь тебе, что больше никаких психопатов.

С чувством сжала очень горячую ладонь мужа, а он все молчал.

К слову, я правда надеялась, что дело Степаниды окажется менее жутким делом, почти несчастным случаем. Я скрещивала за это пальцы даже на ногах. Но совершенно отстраниться от данного происшествия, как этого хотелось Роме, я уже не могла. Слишком высока была любопытная жажда — такова была моя сущность. Эта истина открылась мне, когда я впервые попала в криминальный переплет бурных человеческих страстей и пороков, истина, которая ясно дала мне понять: если еще раз угожу в воронку — не выберусь из нее без правды подмышкой.

— Я очень боюсь за тебя, потому что люблю, Эр. Если ты вообще способна понять меня и понять то, что я чувствую... — тяжело вздыхает мой благоверный и, целуя меня в уголки губ, гладит по волосам.

Сердце закололо, и я отпустила руку, чуть отстранившись. Иногда мой муж довольно эгоистично выражает свои любовные чувства. От дражайшей маменьки, что ли, привычку взял? Ну что это такое: «Если ты вообще способна понять меня и понять то, что я чувствую»? Эта его манера всегда отвращала меня до невозможности.

Хотя, с другой стороны, Рома был прав в своей, только ему понятной правде. Он боялся повторения моего первого дела. Точнее, его эффекта. После того как я раскрыла истинного убийцу, преступник писал мне письма из колонии весьма будоражащего содержания. Продлилась эта феерия словесного поноса, правда, недолго, но очень измотала нервы — мои и Ромины. Он боялся и правильно делал, но иногда своими выражениями невероятно меня обижал...

— Да, ты прав, ты абсолютно прав... — пробормотала я.

Отвернувшись друг от друга, мы сидели в абсолютном молчании. Грянул гром, и пошел дождь...