Жестокие Корни

Ярослава Корсакова

Жестокие Корни

Глава 1

Если за завтраком кто-то из домашних произносит фразу «спорт продлевает жизнь» в девять утра в воскресенье, то покрутите пальцем у виска и убегайте в теплую кроватку.

Но я так не сделала, а зря!

Только стоило свекрови произнести: «Тебе бы, Эрочка, йогой заняться, а то все скрипишь, как несмазанная петля», — я обиделась и решила заняться бегом.

Могла бы сказать, что моя горячо любимая свекровь Екатерина Алексеевна — мегера, но если это и так, то женщина она очень сладкоречивая. Нельзя же напасть с претензиями и воплями: «Вы меня не любите, поэтому придираетесь!» — или обидеться, когда тоненький, медовый голосочек заводит пакость, тщательно обернутую в фантик из приторной патоки: «Милая, хорошенькая, красотулечка! Ты не обижайся, ты только пойми — забочусь ведь о твоем здравии!»

Вот и я давно уже прекратила всякие споры и оставила всякие надежды. Главное, что у нас с Ромой счастливый брак и все хорошо. А то, что к моему прекрасному, вечно занятому буке прилагается пара интеллигентнейших родителей, — это бонус, вызывающий смешанные чувства.

Отец Ромы, Павел Павлович, — поразительно спокойный человек. Например, поднятие цен на сливочное масло и загоревшийся неподалеку дом вызовут у него одинаковую пацифистскую реакцию. И совсем неудивительно, что он женился на Екатерине Алексеевне. Тезка императрицы Екатерины II обладает бойким и серьезным характером. Если ее муж способен только плюнуть на ситуацию, меланхолично пожимая плечиками, то милейшая Катенька не даст никому покоя, пока не решит проблему, или будет грызть и постоянно подпинывать супружника, чтобы решил он.

Свекровь любит рассказывать одни и те же истории с одним и тем же концом: как благодаря тому, что Паша повстречал Катю, он и добился всего того достатка, что они сохранили и поныне; что без ее влияния на мужа не было бы ни бизнеса, ни квартиры, ни машины, ни нормальной старости.

И глядя на меланхолично пожирающего булки Павла Павловича, я, безусловно, ей верю.

Некоторые люди с типом мышления интроверта и настроем меланхолика не способны нормально жить и адекватно воспринимать ситуацию без партнера или близкого с иным типом мышления. Проще говоря, некоторые всю жизнь живут на пинках, а без них они не способны делать то, что делают...

Но что-то моя философия в последнее время выходит за рамки границ. А все из-за того, что, решив развиваться, я начала читать не только свои обожаемые бульварные романчики — детективы, романтику — и жадно скупать подписки у любимых авторов на Литнет, а еще и бросилась в психологию. Вот и получилось так, что книга Эрика Берна «Игры, в которые играют люди» оказала на меня магическое влияние. И теперь я раскладываю личности встречных-поперечных еще больше, чем прежде.

Я вышла на полянку и принялась разминаться. Вздохнула, выпрямилась, подняла руки и потянулась к солнцу.

Воздух в Корнево был упоительно потрясающим. Стареющие родители купили себе тут дом три года назад. Екатерина Алексеевна подумала и постановила, что стареть лучше на природе. Свежий воздух, птички, грибочки, ягодки, рыбалка — красота-а-а!

Хотя свекровь грибы не любила, ягоды собирать брезговала и морщилась: «Там же грязь, жуки внутри, еще перебирать стану и клещей подхвачу!» Варенье отвергала, джемы ела только со стевией в составе. Да и свекор грибником не был, а удочки в руках и вовсе не держал. Сельское хозяйство и такая идея, как посадить картошку, вырастить перчик, огурчики, помидорчики и лучок, тоже были забракованы свекровью. Само понятие «огород» вставало ей комом в горле. В чем, кстати, я ее совершенно поддерживаю. Меня, как ребенка, выросшего на театральных подмостках в большой квартире недалеко от Ярославской площади, отвращало от земли. Даже в тяжелые годы, когда были денежные затруднения, бабуля не желала превращать дачу в огород и не позволила мне ехать в сад соседей, помогать им за денежное вознаграждение выкапывать картошку. И горничной не давала устроиться, решив продавать сервизы, картины и сдавать в ломбард украшения. Помню, с горем пополам уговорила ее позволить мне работать в мебельном магазине...

В общем, дом свекровь отстроила по высшему разряду. Два этажа, четыре спальни, два санузла, баня вместе с сауной, которой, правда, никто не пользуется. Роме тоже пришлось вложить наши общие сбережения в проект матери. Оттого мы стали гостями номер один и каждое лето были обязаны приезжать хоть на две-три недели, желательно на месяц. Если не являлись, то Екатерина Алексеевна очень обижалась, закатывала истерику: то сердце прихватит, то почка пересаженная заболит.

Цирк шапито, не иначе!

Я и убежала сегодня не потому, что так серьезно внемлю советам мегеры Алексеевны, а чтобы одной побыть. Хотя и спорт мне не помешает. Сбрасывать мне нечего, правда, а вот суставы размять, чтобы руки, ноги, коленки не отвалились, — вот это да, тема.

Бегать я люблю в комфортном, чаще всего медленном темпе под любимый плейлист. Наушники у меня тоже особенные: для спорта я обожаю надевать наушники с С-образным креплением, они не спадают во время движения, ими не натрешь ушную раковину, и уши после них не болят совсем.

К слову, если загуглите Корнево, то вам выпадет, что это небольшой поселок городского типа в Ярославской области. Тут есть маленькая школа, крохотная больница, своя полиция и даже церковь. Но местные сами считают себя деревней, и делать тут особо нечего. Тут в основном живет одна пенсия, пара десятков людей среднего и зрелого возраста, мало народа с детьми. А если они и бегают по улицам, то наверняка это приезжие на каникулы. Ромка зовет их залетными, и мы всегда смеемся.

В девять утра в деревне было еще тихо, по дороге мне никто не встретился, на поляне, сплошь усеянной ромашками, тоже никого. А вот когда я добежала до речки, там уже сидели пара мужичков в камуфляжных ветровках и с удочками. Я их сразу узнала: местный фельдшер, аки врач, Ежов и тракторист Попов — закадычные друзья.

Остановилась, чтобы еще размяться. Над рекой таяли предрассветные остатки, и вода, будто жадно их поглощая, блестела и переливалась.

«Ну какая же красота, и воздух какой!» — подумала я, наслаждаясь видами, пока не увидела всплывшую человеческую конечность...

Глава 2

— Божички, Божички, мамочки! — завопила я, наблюдая, как за рукой на поверхность озера поднимается и грудь, и ноги, и чьи-то волосы.

Тело! Мертвое тело, теперь это было без всяких сомнений.

— Что случилось, Машенька? — заворковал упитанный, намасленный Ежов, а его дремавший напарник заворчал.

Мне хотелось заорать: «Там труп!» — но я отчего-то, обиженно надувшись, ткнула пальцем в озеро и заявила:

— Я не Маша, я Эра!

— Ну и хорошо, не нужно так вопить, моя сахарная мармеладочка! — послушно согласился врач и опять вернулся к своим кроссвордам.

Возможно, сперва вообще стоило задать вопрос: «А какого хрена?» — или: «Что за ужас здесь творится?» На кой черт им сдалась рыбалка и зачем они притащили удочки, если один тупо вписывает слова в клеточки и даже не глядит на воду, а другой бухает водку и тоже не глядит?

Но был все-таки вопрос поважнее, или дело...

Набрав в грудь побольше воздуха, я заорала что есть сил:

— В реке мертвый человек, смотрите там!!!

Ежов встрепенулся, всмотрелся в водную гладь, побледнел и, приговаривая: «Господь сохрани, Господь сбереги, сейчас, сейчас, сейчас...» — опрометью бросился в воду. А тщедушный не тракторист (это звание он явно не заслуживал!), а тракторенок зевнул и хряпнул еще огненной воды из бутылки, которую прятал за пазухой.

— Мамочки!!! Она точно мертвая, точно?! — я прижала руки к груди и с онемением во всех конечностях наблюдала, как Ежов вытаскивает на берег девушку, или ее подобие.

Синее, даже серое тело в порванном летнем платье с длинными светлыми волосами, которые при жизни, наверное, были прекрасной копной цвета ржи, а сейчас висели темными мокрыми патлами, напоминавшими засаленную мочалку.

— Ну и че так орать? Трупешников прям ни в жизнь не видала, чоли? — сощурился Попов.

— Утопленниц созерцать еще не доводилось, — вежливо ответила я пьянице.

— Эка невидаль, девки топятся только так! А все почему? А потому, что дуры! — философски отметил тракторенок.

У меня не нашлось приличных эпитетов, чтобы ему ответить.

Через каких-то десять минут возле озера и около трупа собралась добрая половина деревни. Меня тут же оттеснила и прожевала гудящая толпа. Кто-то причитал, кто-то ругал самоубийцу, кто-то не мог понять, кто погибшая такая.

— Да Стешка это Сомова, дочка Зинки Сомовой! — крикнула полная женщина, что стояла слева от меня. Ее услышали и загудели пуще прежнего.

Я наклонилась к ней поближе. Была она среднего роста, с гулькой темных волос, круглая как пивной бочонок, в халате непонятного серо-буро-малинового цвета, который облеплял зрелую Венеру Милосскую как вторая кожа и в весьма невыгодном свете подчеркивал каждую складочку на боках у дамы. От нее шел аромат эксклюзивного деревенского парфюма — запаха молока и тонкой смеси пота с луком.

— Простите, а не могли бы вы рассказать побольше о погибшей? Я просто не местная, к родственникам приехала, интересно.

Светлые глазки сощурились, и, немного пожав плечами, тетка бесхитростно выдала:

— Стешка — дочка Зинки Сомовой с Заречной улицы. Зинка у нас на скотобойне трудится. Потому как коренастая больно. Как там? О, косой корень в плечах!

— Сажень, — тихо поправила я.

Глазки уставились на меня в недоумении, и рот раскрылся большой буквой О. Пришлось пояснить:

— Косая сажень в плечах — это гипербола. Так говорят о человеке крайне могучего телосложения и высокого роста.

— Я как говорю? — удивилась Венера. — Ведь так и говорю, а ты перебиваешь со своими гепер... Геперполами, тьфу ты, язык сломаешь! Короче, слухать хошь? Вот и слухай молча. Зинка наша — баба ядреный огонь в общем, а дочка у нее уж така красавица была, така красавица. Вся в папашу, папаша-то у нее капитаном был, у нас в ментовке службу держал. Каков удалец был, высоченны-ый блондин, все Зинке завидовали! Степанидке можно было в Москву ехать, на конкурс красоты подаваться, конечно, мужики у ее подола вились, куда ж без этого? И старые, и малые, и женатые. Недолюбливали ее девки и, че уж говорить, вздохнули с облегчением, когда она в город умотала, да с концами-то умотала. Пять лет и духу ее тут не стояло. Поговаривали, в какой-то фирме там работает, каким-то иностранным специалистом, дизайнером это зовется, что ли? Мамке помогала — не помогала, этого знать не знаю. А тут гляжу: пару недель назад идет по нашей Весенней мимо моего дома с желтым чемоданчиком, улыбается. Со мной так вежливо поздоровалась и говорит: «Теть Нин, вот приехала я к маме повидаться!» И дальше потопала, а до чего хороша! Одета прилично, духами вкусными пахнет, и на лицо свежа и румяна. А позавчера стою в очереди в магазине, а она передо мной аж три бутылки вина купила! Да еще потребовала самого дорогого. Я тогда подумала: неужто пьет? Такая молоденькая — и уже выпивоха?! И вот, как оказалось, не все так прекрасно у нее было. Наверное, пьяная пошла да и утопла. Жалко девку, жалко... Красивая была и молодая еще.

Мне жутко хотелось спросить: «А что, некрасивых не жаль совсем?»

Под каждой криминальной или трагичной новостью, под подкастом или историей об убийстве или несчастье с женщиной обязательно найдутся индивиды, написавшие: «Красивая, жаль». Хуже них только авторы строк: «Страшная, простиутка, не жаль».

— А ну разойтись, чего сгрудились? Это вам не Малый театр, и кино тута не показывают!

Гундосый окрик заставил толпу зевак примолкнуть и расступиться, и на сцене показался он — герой в потрепанных доспехах. Хмельной участковый в мятой форме, с небритым и в крайней степени помятости лицом. Был он высоким, худым как жердь, с большим крючковатым носом и выражением усиленной заинтересованности. Поэтому он сначала три раза зевнул, затем рыгнул, потом почесал щетину скрюченным грязным пальцем, а только потом наклонился к погибшей и коснулся синюшной руки, проверяя тем самым пульс. Хотя по всем признакам это был труп. Человек не может иметь кожу насыщенного серого оттенка с синим отливом.

— Че, откинулась с концами, что ли? — обратился он к Ежову, и поникший доктор затратканно закивал.

Меня передернуло. В этом всем было какое-то бесконечное пренебрежение и к живым, и к мертвым, и к несчастной утопленнице в частности. Участковый повздыхал и накинул на лицо умершей простое банное полотенце с маками. Окрики похмельного полицмейстера не особо-то подействовали, и народ принялся обсуждать, кто пойдет сообщать бедной матери страшную весть.

Сразу из этого списка отвалился тот самый участковый. Он вскочил на худые как две палки ноги и, оправившись, забормотал:

— Мне это... на службу пора! Делов много, слишком, прям с лихвою...

Ежов дернул его за рукав, и до меня донесся его очень мягкий, можно сказать, деликатный шепот:

— Алексей Владимирович, ну как же так, миленький? А тело-то куда девать-то, да и кто, как не вы, представитель закона, скажет Зинаиде Павловне, что же это...

Но представитель местного закона не хотел и слушать доводов рассудка. Он топнул ногой, махнул рукой и ощетинился. Так могут злиться только непорядочные люди, которые и так прекрасно понимают, что неправы, но будут до последнего утверждать, что как раз правы-то они, а не эти другие. Вот и помятое око закона явно было из числа таких. Он, разозлившись, велел Ежову и тракторенку Попову:

— Спящую деву взяли и вперед в больницу.

Протрезвевший Попов сморщился как подгнивший изюм и, брезгливо потирая руки, пропищал:

— Прям вот взяли без средств защиты, без перчаток? Ну она же мокрая, мертвая и мокрая! Ой, страшно мне, ой, не хочу...

Алексей Владимирович, будучи милейшим господином из всех господ, покраснел до состояния давно созревшего и пролежавшего на базаре в жару дни и ночи помидора и принялся устраивать концерт. Без билетов и фанфар, но зато с таким произвольным ором и мощнейшей экспрессией, что в пору было не орать на тракториста возле почившей на озере девы, а выступать в Мариинке.

— Тебе, может, еще резинок принести, Попов? Чтобы ты натянул их себе на башку тупую как противогаз! — визгливо выдавал господин участковый.

Толпа сально засмеялась, особенно хохотали мужчины. Тракторенок же беспомощно стоял, опустив короткостриженую голову, у него, кажется, даже руки дрожали.

В конце концов Алексей Владимирович смиловался и удосужился поставить в прилюдной экзекуции жирную точку. Несколько раз махнув рукой, он снова велел:

— Схватили бабу и айда! — и первый двинулся по тропинке в сторону едва виднеющихся домов.

Ежов взял бедняжку за подмышки, искривившийся донельзя Попов — за ноги, так, постоянно кряхтя и матерясь, они потащили труп прочь. Полотенце сползло с лица Степаниды и упало, и я заметила, что будто у нее выбиты глаза — ну вот прям не подбитые, а именно что выбитые. И кожа хоть и серая, но с явными следами насилия.

Или мне почудилось?

Действительно утонула ли Сомова, или ей кто-то хорошо помог это сделать?

Снова наклонилась к Нине и, борясь с невыразимой тошнотой от ситуации, поинтересовалась:

— А отчего участковый ваш так испугался выполнять свои прямые обязанности? Отчего побоялся идти к Зинаиде?

Она неожиданно хохотнула:

— Так боится, знамо дело, все боятся. Зинка — торнадо, а разве хочется кому-то торнадо расстраивать? Вон и все бегут! Ща поохают, поахают да разойдутся, а Зинка только на опознании прознает! Ведь никто и не пойдет, все шибко переживают, как бы в порыве горького горюшка не огрести бы. Знашь поговорку про плохих гонцов? Что с ними делается? Убивают, сковородкой по башке. Зинка так однажды чуть полюбовницу Жорика до смерти метлой не забила, кошмарная баба!

Мне стало жутко, прям ужасно жаль незнакомую Зинаиду. Я всегда со скептицизмом отношусь к деревенским сплетням. И согласитесь, видеть факт измены несравнимо с тем, чтобы услышать весть о гибели дочери. Зачем этой Зине убивать сельчанина сковородкой по голове? И можно ли забить метлой до смерти?

Нет, уж я так просто этого не оставлю. Какая жестокость — держать мать в неведении.

— Пожалуйста, скажите мне адрес Зинаиды. Я пойду и сама ей сообщу.

Маленькие глазки широко распахнулись, не слишком-то большой рот вновь округлился большой буквой О:

— Вот героиня! Мать Туреза! И чёль не страшно вовсе?

Я благополучно для своей психики пропустила коверканье Матери Терезы и помотала головой. Хотя если бы деревенская Венера все же правильно произнесла имя известной католической монахини, причисленной к лику святых, Агнес Гондже Бояджиу, то я бы... (а я себя знаю очень даже хорошо!) прочитала бы ей лекцию о том, что в принципе известная Мать Тереза не имеет и не имела никакого отношения к настоящему милосердию. А фраза «Ну ты, мать, и Мать Тереза!» в большинстве своем все-таки носит исключительно издевательский тон.

— Пожалуйста, адрес.

— Заречная улица, 56 дом. Пойдешь до Весенней, там свернешь в такой проулочек, закуточек, пройдешь две улицы и окажешься... — напутственно ударилась в объяснения Венера.

Глава 3

Хоть я и приезжала в Корнево не первый год, но в зигзагообразных маршрутах этого места решительно ничего не понимала. Да и как тут поймешь, если три года до этого мой маршрут строился только таким образом: дом родителей мужа — прогулки по знакомым местам — иногда деревенский магазин?

Теперь же я натурально ошалела, вспотела, а потом подмерзла под шквалом ветра в надежде сначала найти улицу Весеннюю с ее закаулками, потом понять, в какую сторону и какие две улицы вообще предстоит пройти, чтобы оказаться на Заречной.

Не нужно обманываться на мой счет: если журналистка, значит, наверняка очень умная, ну, по крайней мере, явно эрудицией не обделена, скажете вы. Ну как сказать...

По натуре я барыня и явно родилась не в ту эпоху. Я обожаю спать до обеда еще и по той причине, что у меня хроническая бессонница со школьной скамьи. Хоть в восемь вечера лягу — все равно до двух ночи буду в кровати крутиться. Готовить одновременно люблю и ненавижу, а работу (и пусть она у меня очень даже любимая!) не переношу. Хотя, думаю, мои мысли на этот счет схожи с думами большинства работяг нашей необъятной родины.

И самое тяжелое во мне — так это мой врожденный топографический кретинизм, мой дедуля нежно называл это дебильностью.

Но это были жизненные отступления, а ягодки начались тогда, когда все-таки вступили ноги на улицу Заречную. Там я еще минут сорок плутала без шансов на успех, стараясь в череде почти одинаковых, как однояйцевые близнецы, домиков найти постройку под номером 56.

Потом мне попался какой-то мальчишка дошкольного возраста и, указав на дом Сомовых, перекрестился и... убежал.

Это было странно, но наверняка объяснимо. Ребенка, стало быть, подучила бабушка, и что же — креститься положено лишь при упоминании Зинаиды? Неужели вся деревня и впрямь так страшится одну-единственную женщину? И впрямь торнадо?

Едва не посмеиваясь от глупости происходящего, я двинулась к указанному дому.

Дом Зинаиды Сомовой стоял ровненький, ну как будто бы чуть огороженный ото всех остальных. Вокруг дома высился добрый деревянный забор, калитка была не заперта.

Вошла.

Дом был выкрашен зеленой краской и сам по себе прекраснейше и крепко сложен. Конечно же, не могла не броситься в глаза его старость, время постройки можно было определить по резным старомодным наличникам и петушку на крыше. Может, воздвигли его в годах двадцатых, а может быть, дело было еще до Октябрьской революции. Но все же это был красивый, крепкий двухэтажный дом с чердаком.

На крыльце меня вдруг охватила робость, а так-то я совершенно не принадлежу к пугливому десятку, и этой самой робости у меня никогда не было. Ни в общении со сверстниками, ни в школьном театре, ни в институте...

Мне так вдруг стало не по себе, что пришлось сжать кулаки.

И все-таки я победила — постучала.

Сначала послышались тяжелые шаги, а затем из-за двери пробасил мужской, явно прокуренный голос. Такого баса я не слышала никогда, хотя вот уже пятый год неустанно общаюсь с заядлым курильщиком и по совместительству моим начальником Тарасом Полтавцевым.

— Хто там еще явился?

Догадавшись, что это, по всей видимости, сожитель дамы, осторожно произнесла:

— Добрый день. Меня зовут Эра Некрасова, и мне нужна Зинаида Павловна Сомова, я пришла по поводу ее дочери Степаниды.

Мужчина ничего мне не ответил, но завозился там, за дверью. А когда эта же самая дверь распахнулась, я натурально потеряла дар речи, и, слава богу, моей пусть и не самой профессиональной, но все же выдержки хватило, чтобы не раскрыть широко рот и не стоять так с откляченной челюстью всем на потеху.

Хотя кому всем, Некрасова?

Сожителем оказался вовсе не сожитель — передо мной предстала женщина-торнадо.

И всех эпитетов моей безусловно обогатившейся речи за счет моей умнейшей, интеллигентнейшей Веры Павловны (моей почившей бабушки!), и всех слов, и всех фраз, и всех моих речевых вывертонов не хватит, чтобы описать вам ее.

Безусловная косая сажень в плечах, но какая!

Дама была выше меня на целую голову, а то и полторы, и я при своих 170 сантиметрах чувствовала себя натуральной Дюймовочкой.

Миссис была не только высокого роста, но еще и не обделена телом — очень даже не обделена. Могучие плечи и пышный бюст обтягивало желто-зеленое, желто-красное?.. В общем, неоднозначное платье однозначного цвета детской неожиданности, поверх была накинута вязаная кофточка, а на ногах — тапки с носками.

Лицо у дамы было крайне грозного вида. Ромбовидное лицо, в принципе, отпечатывает на женской красоте какой-то тяжелый след, а когда прекрасная родственница далекой Евы еще и, не сказать, что красива...

У Сомовой был тяжелый зеленый взгляд в сочетании с нависшим веком, густые большие брови, темные, почти черные волосы и плотно сжатые губы-нитки.

Вот такой была Зинаида Сомова.

— Здравствуйте, вы Зинаида Павловна? — храбро сказала я, глядя в эти грозные очи, потом, конечно, не так уж смело добавила: — Могу ли я пройти или...

Торнадо хмыкнуло, пожав плечами-глыбами:— Стало быть, я. Ну, проходь в дом, коли пришла! Чаю заварю, тебе там побалакаем насчет Степки.

И не дожидаясь никакой ответной реакции, женщина, что легко могла служить танком в определенных войсках, развернулась и вошла в жилище.

Я посеменила следом.

Дом и впрямь, наверное, был возведен здесь еще до революции. Сначала мы попали в сени. Такой небольшой коридор, если говорить по-современному. От двери тянулся полосатый половик, на расстоянии почти вытянутой руки от двери возвышалась деревянная лестница, ведущая на второй этаж, а стоило только пройти от двери десять шагов, как твоим глазам представала еще одна дверь — она вела в импровизированную кухню-столовую.

Это было достаточно большого размера помещение, и хоть обставлено оно было больше на современный манер, но все равно витал какой-то флер старости, можно даже сказать, древнего духа. В углу стояла старая печка, обложенная новеньким кирпичом, в другом углу разместился небольшой, почти крохотный кухонный гарнитур с электрической плитой. Почти в середине комнаты, возле окна с шелковыми желто-зелеными шторами в мелкий горошек, стоял стол с белой скатертью. Возле него — лавочка, покрытая ажурной вязаной накидкой.

Зинаида усадила меня на место и живенько организовала чай. Сама села напротив с точно такой же чайной чашкой. При этом, важно отметить, заваривая напиток истинных английских джентльменов, она постоянно бормотала:

— Что же Степанидка-вошь опять натворила, девка пропащая, съели бы ее черти, что ли, с концами, и мне полегче сталось бы...

Говорила Сомова, может, вещи страшные, и жуткие, и мерзкие, но меня в этих бессвязных бормотаниях заинтересовал лишь один вопрос.

Что же она она опять натворила?

А что Степанида творила до этого? Как вообще жила девушка, и главное — мог ли ее кто-нибудь убить?

Я одернула себя, только когда взглянула в тяжелые очи напротив.

Мне не стоит об этом задумываться и снова влезать в неприятный переплет человеческих душ и их грязных действий, и мне не нужно лезть в каждое дело, что кажется мне подозрительным. Тем более, я смею себе же напомнить, у меня заслуженный отпуск. Сейчас я не завишу от начальника и редакции, и сейчас я вовсе не журналистка, а обычная девушка, чей возраст катится к среднему возрасту женщины, а тридцать лет в нашем обществе непременно считают возрастом женского увядания.

И я просто девушка, что пришла сообщить матери о смерти дочери.