Жестокие Корни

Ярослава Корсакова

Жестокие Корни

Глава 1

Если за завтраком кто-то из домашних произносит фразу «спорт продлевает жизнь» в девять утра в воскресенье, то покрутите пальцем у виска и убегайте в теплую кроватку.

Но я так не сделала, а зря!

Только стоило свекрови произнести: «Тебе бы, Эрочка, йогой заняться, а то все скрипишь, как несмазанная петля», — я обиделась и решила заняться бегом.

Могла бы сказать, что моя горячо любимая свекровь Екатерина Алексеевна — мегера, но если это и так, то женщина она очень сладкоречивая. Нельзя же напасть с претензиями и воплями: «Вы меня не любите, поэтому придираетесь!» — или обидеться, когда тоненький, медовый голосочек заводит пакость, тщательно обернутую в фантик из приторной патоки: «Милая, хорошенькая, красотулечка! Ты не обижайся, ты только пойми — забочусь ведь о твоем здравии!»

Вот и я давно уже прекратила всякие споры и оставила всякие надежды. Главное, что у нас с Ромой счастливый брак и все хорошо. А то, что к моему прекрасному, вечно занятому буке прилагается пара интеллигентнейших родителей, — это бонус, вызывающий смешанные чувства.

Отец Ромы, Павел Павлович, — поразительно спокойный человек. Например, поднятие цен на сливочное масло и загоревшийся неподалеку дом вызовут у него одинаковую пацифистскую реакцию. И совсем неудивительно, что он женился на Екатерине Алексеевне. Тезка императрицы Екатерины II обладает бойким и серьезным характером. Если ее муж способен только плюнуть на ситуацию, меланхолично пожимая плечиками, то милейшая Катенька не даст никому покоя, пока не решит проблему, или будет грызть и постоянно подпинывать супружника, чтобы решил он.

Свекровь любит рассказывать одни и те же истории с одним и тем же концом: как благодаря тому, что Паша повстречал Катю, он и добился всего того достатка, что они сохранили и поныне; что без ее влияния на мужа не было бы ни бизнеса, ни квартиры, ни машины, ни нормальной старости.

И глядя на меланхолично пожирающего булки Павла Павловича, я, безусловно, ей верю.

Некоторые люди с типом мышления интроверта и настроем меланхолика не способны нормально жить и адекватно воспринимать ситуацию без партнера или близкого с иным типом мышления. Проще говоря, некоторые всю жизнь живут на пинках, а без них они не способны делать то, что делают...

Но что-то моя философия в последнее время выходит за рамки границ. А все из-за того, что, решив развиваться, я начала читать не только свои обожаемые бульварные романчики — детективы, романтику — и жадно скупать подписки у любимых авторов на Литнет, а еще и бросилась в психологию. Вот и получилось так, что книга Эрика Берна «Игры, в которые играют люди» оказала на меня магическое влияние. И теперь я раскладываю личности встречных-поперечных еще больше, чем прежде.

Я вышла на полянку и принялась разминаться. Вздохнула, выпрямилась, подняла руки и потянулась к солнцу.

Воздух в Корнево был упоительно потрясающим. Стареющие родители купили себе тут дом три года назад. Екатерина Алексеевна подумала и постановила, что стареть лучше на природе. Свежий воздух, птички, грибочки, ягодки, рыбалка — красота-а-а!

Хотя свекровь грибы не любила, ягоды собирать брезговала и морщилась: «Там же грязь, жуки внутри, еще перебирать стану и клещей подхвачу!» Варенье отвергала, джемы ела только со стевией в составе. Да и свекор грибником не был, а удочки в руках и вовсе не держал. Сельское хозяйство и такая идея, как посадить картошку, вырастить перчик, огурчики, помидорчики и лучок, тоже были забракованы свекровью. Само понятие «огород» вставало ей комом в горле. В чем, кстати, я ее совершенно поддерживаю. Меня, как ребенка, выросшего на театральных подмостках в большой квартире недалеко от Ярославской площади, отвращало от земли. Даже в тяжелые годы, когда были денежные затруднения, бабуля не желала превращать дачу в огород и не позволила мне ехать в сад соседей, помогать им за денежное вознаграждение выкапывать картошку. И горничной не давала устроиться, решив продавать сервизы, картины и сдавать в ломбард украшения. Помню, с горем пополам уговорила ее позволить мне работать в мебельном магазине...

В общем, дом свекровь отстроила по высшему разряду. Два этажа, четыре спальни, два санузла, баня вместе с сауной, которой, правда, никто не пользуется. Роме тоже пришлось вложить наши общие сбережения в проект матери. Оттого мы стали гостями номер один и каждое лето были обязаны приезжать хоть на две-три недели, желательно на месяц. Если не являлись, то Екатерина Алексеевна очень обижалась, закатывала истерику: то сердце прихватит, то почка пересаженная заболит.

Цирк шапито, не иначе!

Я и убежала сегодня не потому, что так серьезно внемлю советам мегеры Алексеевны, а чтобы одной побыть. Хотя и спорт мне не помешает. Сбрасывать мне нечего, правда, а вот суставы размять, чтобы руки, ноги, коленки не отвалились, — вот это да, тема.

Бегать я люблю в комфортном, чаще всего медленном темпе под любимый плейлист. Наушники у меня тоже особенные: для спорта я обожаю надевать наушники с С-образным креплением, они не спадают во время движения, ими не натрешь ушную раковину, и уши после них не болят совсем.

К слову, если загуглите Корнево, то вам выпадет, что это небольшой поселок городского типа в Ярославской области. Тут есть маленькая школа, крохотная больница, своя полиция и даже церковь. Но местные сами считают себя деревней, и делать тут особо нечего. Тут в основном живет одна пенсия, пара десятков людей среднего и зрелого возраста, мало народа с детьми. А если они и бегают по улицам, то наверняка это приезжие на каникулы. Ромка зовет их залетными, и мы всегда смеемся.

В девять утра в деревне было еще тихо, по дороге мне никто не встретился, на поляне, сплошь усеянной ромашками, тоже никого. А вот когда я добежала до речки, там уже сидели пара мужичков в камуфляжных ветровках и с удочками. Я их сразу узнала: местный фельдшер, аки врач, Ежов и тракторист Попов — закадычные друзья.

Остановилась, чтобы еще размяться. Над рекой таяли предрассветные остатки, и вода, будто жадно их поглощая, блестела и переливалась.

«Ну какая же красота, и воздух какой!» — подумала я, наслаждаясь видами, пока не увидела всплывшую человеческую конечность...

Глава 2

— Божички, Божички, мамочки! — завопила я, наблюдая, как за рукой на поверхность озера поднимается и грудь, и ноги, и чьи-то волосы.

Тело! Мертвое тело, теперь это было без всяких сомнений.

— Что случилось, Машенька? — заворковал упитанный, намасленный Ежов, а его дремавший напарник заворчал.

Мне хотелось заорать: «Там труп!» — но я отчего-то, обиженно надувшись, ткнула пальцем в озеро и заявила:

— Я не Маша, я Эра!

— Ну и хорошо, не нужно так вопить, моя сахарная мармеладочка! — послушно согласился врач и опять вернулся к своим кроссвордам.

Возможно, сперва вообще стоило задать вопрос: «А какого хрена?» — или: «Что за ужас здесь творится?» На кой черт им сдалась рыбалка и зачем они притащили удочки, если один тупо вписывает слова в клеточки и даже не глядит на воду, а другой бухает водку и тоже не глядит?

Но был все-таки вопрос поважнее, или дело...

Набрав в грудь побольше воздуха, я заорала что есть сил:

— В реке мертвый человек, смотрите там!!!

Ежов встрепенулся, всмотрелся в водную гладь, побледнел и, приговаривая: «Господь сохрани, Господь сбереги, сейчас, сейчас, сейчас...» — опрометью бросился в воду. А тщедушный не тракторист (это звание он явно не заслуживал!), а тракторенок зевнул и хряпнул еще огненной воды из бутылки, которую прятал за пазухой.

— Мамочки!!! Она точно мертвая, точно?! — я прижала руки к груди и с онемением во всех конечностях наблюдала, как Ежов вытаскивает на берег девушку, или ее подобие.

Синее, даже серое тело в порванном летнем платье с длинными светлыми волосами, которые при жизни, наверное, были прекрасной копной цвета ржи, а сейчас висели темными мокрыми патлами, напоминавшими засаленную мочалку.

— Ну и че так орать? Трупешников прям ни в жизнь не видала, чоли? — сощурился Попов.

— Утопленниц созерцать еще не доводилось, — вежливо ответила я пьянице.

— Эка невидаль, девки топятся только так! А все почему? А потому, что дуры! — философски отметил тракторенок.

У меня не нашлось приличных эпитетов, чтобы ему ответить.

Через каких-то десять минут возле озера и около трупа собралась добрая половина деревни. Меня тут же оттеснила и прожевала гудящая толпа. Кто-то причитал, кто-то ругал самоубийцу, кто-то не мог понять, кто погибшая такая.

— Да Стешка это Сомова, дочка Зинки Сомовой! — крикнула полная женщина, что стояла слева от меня. Ее услышали и загудели пуще прежнего.

Я наклонилась к ней поближе. Была она среднего роста, с гулькой темных волос, круглая как пивной бочонок, в халате непонятного серо-буро-малинового цвета, который облеплял зрелую Венеру Милосскую как вторая кожа и в весьма невыгодном свете подчеркивал каждую складочку на боках у дамы. От нее шел аромат эксклюзивного деревенского парфюма — запаха молока и тонкой смеси пота с луком.

— Простите, а не могли бы вы рассказать побольше о погибшей? Я просто не местная, к родственникам приехала, интересно.

Светлые глазки сощурились, и, немного пожав плечами, тетка бесхитростно выдала:

— Стешка — дочка Зинки Сомовой с Заречной улицы. Зинка у нас на скотобойне трудится. Потому как коренастая больно. Как там? О, косой корень в плечах!

— Сажень, — тихо поправила я.

Глазки уставились на меня в недоумении, и рот раскрылся большой буквой О. Пришлось пояснить:

— Косая сажень в плечах — это гипербола. Так говорят о человеке крайне могучего телосложения и высокого роста.

— Я как говорю? — удивилась Венера. — Ведь так и говорю, а ты перебиваешь со своими гепер... Геперполами, тьфу ты, язык сломаешь! Короче, слухать хошь? Вот и слухай молча. Зинка наша — баба ядреный огонь в общем, а дочка у нее уж така красавица была, така красавица. Вся в папашу, папаша-то у нее капитаном был, у нас в ментовке службу держал. Каков удалец был, высоченны-ый блондин, все Зинке завидовали! Степанидке можно было в Москву ехать, на конкурс красоты подаваться, конечно, мужики у ее подола вились, куда ж без этого? И старые, и малые, и женатые. Недолюбливали ее девки и, че уж говорить, вздохнули с облегчением, когда она в город умотала, да с концами-то умотала. Пять лет и духу ее тут не стояло. Поговаривали, в какой-то фирме там работает, каким-то иностранным специалистом, дизайнером это зовется, что ли? Мамке помогала — не помогала, этого знать не знаю. А тут гляжу: пару недель назад идет по нашей Весенней мимо моего дома с желтым чемоданчиком, улыбается. Со мной так вежливо поздоровалась и говорит: «Теть Нин, вот приехала я к маме повидаться!» И дальше потопала, а до чего хороша! Одета прилично, духами вкусными пахнет, и на лицо свежа и румяна. А позавчера стою в очереди в магазине, а она передо мной аж три бутылки вина купила! Да еще потребовала самого дорогого. Я тогда подумала: неужто пьет? Такая молоденькая — и уже выпивоха?! И вот, как оказалось, не все так прекрасно у нее было. Наверное, пьяная пошла да и утопла. Жалко девку, жалко... Красивая была и молодая еще.

Мне жутко хотелось спросить: «А что, некрасивых не жаль совсем?»

Под каждой криминальной или трагичной новостью, под подкастом или историей об убийстве или несчастье с женщиной обязательно найдутся индивиды, написавшие: «Красивая, жаль». Хуже них только авторы строк: «Страшная, простиутка, не жаль».

— А ну разойтись, чего сгрудились? Это вам не Малый театр, и кино тута не показывают!

Гундосый окрик заставил толпу зевак примолкнуть и расступиться, и на сцене показался он — герой в потрепанных доспехах. Хмельной участковый в мятой форме, с небритым и в крайней степени помятости лицом. Был он высоким, худым как жердь, с большим крючковатым носом и выражением усиленной заинтересованности. Поэтому он сначала три раза зевнул, затем рыгнул, потом почесал щетину скрюченным грязным пальцем, а только потом наклонился к погибшей и коснулся синюшной руки, проверяя тем самым пульс. Хотя по всем признакам это был труп. Человек не может иметь кожу насыщенного серого оттенка с синим отливом.

— Че, откинулась с концами, что ли? — обратился он к Ежову, и поникший доктор затратканно закивал.

Меня передернуло. В этом всем было какое-то бесконечное пренебрежение и к живым, и к мертвым, и к несчастной утопленнице в частности. Участковый повздыхал и накинул на лицо умершей простое банное полотенце с маками. Окрики похмельного полицмейстера не особо-то подействовали, и народ принялся обсуждать, кто пойдет сообщать бедной матери страшную весть.

Сразу из этого списка отвалился тот самый участковый. Он вскочил на худые как две палки ноги и, оправившись, забормотал:

— Мне это... на службу пора! Делов много, слишком, прям с лихвою...

Ежов дернул его за рукав, и до меня донесся его очень мягкий, можно сказать, деликатный шепот:

— Алексей Владимирович, ну как же так, миленький? А тело-то куда девать-то, да и кто, как не вы, представитель закона, скажет Зинаиде Павловне, что же это...

Но представитель местного закона не хотел и слушать доводов рассудка. Он топнул ногой, махнул рукой и ощетинился. Так могут злиться только непорядочные люди, которые и так прекрасно понимают, что неправы, но будут до последнего утверждать, что как раз правы-то они, а не эти другие. Вот и помятое око закона явно было из числа таких. Он, разозлившись, велел Ежову и тракторенку Попову:

— Спящую деву взяли и вперед в больницу.

Протрезвевший Попов сморщился как подгнивший изюм и, брезгливо потирая руки, пропищал:

— Прям вот взяли без средств защиты, без перчаток? Ну она же мокрая, мертвая и мокрая! Ой, страшно мне, ой, не хочу...

Алексей Владимирович, будучи милейшим господином из всех господ, покраснел до состояния давно созревшего и пролежавшего на базаре в жару дни и ночи помидора и принялся устраивать концерт. Без билетов и фанфар, но зато с таким произвольным ором и мощнейшей экспрессией, что в пору было не орать на тракториста возле почившей на озере девы, а выступать в Мариинке.

— Тебе, может, еще резинок принести, Попов? Чтобы ты натянул их себе на башку тупую как противогаз! — визгливо выдавал господин участковый.

Толпа сально засмеялась, особенно хохотали мужчины. Тракторенок же беспомощно стоял, опустив короткостриженую голову, у него, кажется, даже руки дрожали.

В конце концов Алексей Владимирович смиловался и удосужился поставить в прилюдной экзекуции жирную точку. Несколько раз махнув рукой, он снова велел:

— Схватили бабу и айда! — и первый двинулся по тропинке в сторону едва виднеющихся домов.

Ежов взял бедняжку за подмышки, искривившийся донельзя Попов — за ноги, так, постоянно кряхтя и матерясь, они потащили труп прочь. Полотенце сползло с лица Степаниды и упало, и я заметила, что будто у нее выбиты глаза — ну вот прям не подбитые, а именно что выбитые. И кожа хоть и серая, но с явными следами насилия.

Или мне почудилось?

Действительно утонула ли Сомова, или ей кто-то хорошо помог это сделать?

Снова наклонилась к Нине и, борясь с невыразимой тошнотой от ситуации, поинтересовалась:

— А отчего участковый ваш так испугался выполнять свои прямые обязанности? Отчего побоялся идти к Зинаиде?

Она неожиданно хохотнула:

— Так боится, знамо дело, все боятся. Зинка — торнадо, а разве хочется кому-то торнадо расстраивать? Вон и все бегут! Ща поохают, поахают да разойдутся, а Зинка только на опознании прознает! Ведь никто и не пойдет, все шибко переживают, как бы в порыве горького горюшка не огрести бы. Знашь поговорку про плохих гонцов? Что с ними делается? Убивают, сковородкой по башке. Зинка так однажды чуть полюбовницу Жорика до смерти метлой не забила, кошмарная баба!

Мне стало жутко, прям ужасно жаль незнакомую Зинаиду. Я всегда со скептицизмом отношусь к деревенским сплетням. И согласитесь, видеть факт измены несравнимо с тем, чтобы услышать весть о гибели дочери. Зачем этой Зине убивать сельчанина сковородкой по голове? И можно ли забить метлой до смерти?

Нет, уж я так просто этого не оставлю. Какая жестокость — держать мать в неведении.

— Пожалуйста, скажите мне адрес Зинаиды. Я пойду и сама ей сообщу.

Маленькие глазки широко распахнулись, не слишком-то большой рот вновь округлился большой буквой О:

— Вот героиня! Мать Туреза! И чёль не страшно вовсе?

Яблагополучно для своей психики пропустила коверканье Матери Терезы и помотала головой. Хотя если бы деревенская Венера все же правильно произнесла имя известной католической монахини, причисленной к лику святых, Агнес Гондже Бояджиу, то я бы... (а я себя знаю очень даже хорошо!) прочитала бы ей лекцию о том, что в принципе известная Мать Тереза не имеет и не имела никакого отношения к настоящему милосердию. А фраза «Ну ты, мать, и Мать Тереза!» в большинстве своем все-таки носит исключительно издевательский тон.

— Пожалуйста, адрес.

— Заречная улица, 56 дом. Пойдешь до Весенней, там свернешь в такой проулочек, закуточек, пройдешь две улицы и окажешься... — напутственно ударилась в объяснения Венера.

Г