Век великих споров

Оставался вопрос, сколько в такой теории собственно утверждений о мире, а сколько соглашений о словах. И тут Карнап пришёл к идее, которую, как выяснилось, за четверть века до него уже предложил другой человек. В 1929 году молодой кембриджский математик Фрэнк Рамсей, уже упомянутый в прошлой главе, написал короткую заметку «Теории». В 1930 году он умер, двадцати шести лет, успев оставить след в математике, экономике и философии сразу. В заметке был предложен изящный трюк. Возьмём теорию со всеми её электронами и полями и заменим каждое теоретическое слово на «нечто». Получится длинная фраза вида: существует нечто первое и нечто второе, которые связаны друг с другом такими-то уравнениями и проявляются в таких-то показаниях приборов. Это и есть предложение Рамсея. В нём нет ни одного теоретического термина, а наблюдаемых следствий у него ровно столько же, сколько у исходной теории.

Карнап увидел в этом способ аккуратно разрезать любую теорию на две части. Предложение Рамсея содержит всё её содержание о мире. А остаток, условная фраза «если такое нечто существует, то именно его мы и называем электронами», есть чистое соглашение о словах, аналитическая истина. Так старое венское разделение на аналитическое и синтетическое было спасено и для теорий с ненаблюдаемыми сущностями. А спор о том, «реальны ли электроны в действительности», Карнап предложил считать спором о словах. Реалист говорит «электроны существуют», инструменталист говорит «электрон есть удобная фикция», а наблюдаемые предсказания у них совершенно одинаковые. Последнее слово в этом споре за Карнапом не осталось, и о нём будет двадцатая глава. А предложение Рамсея пережило и Карнапа, и его критиков: на нём в конце века построят структурный реализм, о котором пойдёт речь в четвёртом томе.

У трюка Рамсея есть и сугубо практическое применение, которое я очень рекомендую читателю. Возьмём рекламу браслета, который «гармонизирует биоэнергетическое поле организма и защищает от вредных излучений». Заменим все загадочные слова на «нечто» и посмотрим, что останется. Существует нечто, что браслет делает с нечто другим, и после этого... А дальше ничего. Ни одной лестницы к наблюдениям: давление не должно измениться на столько-то, число простуд не должно упасть, счётчик не должен показать ничего особенного. У настоящей теории после такой операции остаётся почти всё, что в ней было проверяемого. У рекламы браслета остаётся только цена. Рамсей и Карнап вряд ли предполагали такое применение своего метода, но работает оно безотказно.

Исчисление доверия: индуктивная логика

В четвёртой главе мы видели, как Карнап заменил верификацию подтверждением, а подтверждение бывает сильнее и слабее. Сразу возникал вопрос: насколько сильнее? Нельзя ли измерить подтверждение числом, как измеряют температуру? Последние двадцать лет жизни Карнап отдал именно этой задаче, и главной книгой этих лет стали «Логические основания вероятности» (1950). Подробно теорию подтверждения и её парадоксы мы разберём в девятой главе, а здесь скажем лишь о том, чего хотел Карнап и почему это так по-карнаповски.

Начал он с различения, без которого нельзя понять споры о вероятности. Слово «вероятность», утверждал Карнап, употребляется в двух совершенно разных смыслах. Первый смысл статистический: частота события в длинной серии. «Вероятность орла равна половине» означает, что монета в длинной серии бросков падает орлом примерно в половине случаев. Это утверждение о мире, опытное и проверяемое. Второй смысл логический: степень, в которой одно утверждение поддерживает другое. «На основании имеющихся данных гипотеза правдоподобна» сообщает не о мире, а о логической связи между данными и гипотезой. По Карнапу, такое утверждение аналитично, как и дедуктивный вывод. Дедукция говорит «из A следует B», индуктивная логика должна говорить «из A следует B со степенью 0,8».

Чтобы посчитать эту степень, Карнап вернулся к своим описаниям состояний. Каждому возможному миру языка приписывается некий вес. Степень подтверждения гипотезы данными есть доля, которую среди миров, совместимых с данными, занимают миры, в которых гипотеза верна. Вся трудность в том, как распределить веса. Если дать всем мирам равный вес, опыт перестаёт чему-либо учить. Сколько бы чёрных ворон мы ни видели, следующая ворона окажется чёрной с той же вероятностью, что и до наблюдений. Карнап предложил другое распределение, которое учится на опыте, а потом целое семейство распределений, различающихся одним параметром. Параметр задаёт, насколько быстро мы готовы учиться на новых данных и насколько цепляемся за исходные ожидания. И тут на сцену снова вышел принцип терпимости. Выбор значения параметра, признал Карнап, логикой не диктуется. Это опять выбор инструмента.

У проекта был суровый противник, Карл Поппер. Его главное возражение звучало так. В бесконечном мире любой общий закон при карнаповском подсчёте получает нулевую вероятность. Миров, где закон нарушается хотя бы однажды, несравненно больше, чем миров, где он соблюдается всегда, и никакое конечное число наблюдений этого не исправит. Следовательно, делал вывод Поппер, наука вообще не стремится к вероятным теориям. Она стремится к смелым, невероятным и потому содержательным. Карнап возразил, что инженера, строящего мост, интересует не вероятность того, что закон упругости верен во всей Вселенной навсегда. Его интересует вероятность того, что закон сработает на этом мосту, и эту вероятность карнаповская система даёт вполне разумную. Этот спор достанется и седьмой главе.

Индуктивная логика Карнапа в том виде, в каком он её задумал, сегодня почти никем не используется. Её потеснили байесовские подходы, в которых вероятность понимается как степень уверенности рационального человека, и о них будет рассказано в четвёртом томе. Но и там карнаповский параметр живёт под другими именами: вопрос о том, с каких исходных ожиданий начинать и как быстро их менять, никуда не делся. А в машинном обучении, где программа учится на примерах, учёные сталкиваются с карнаповской проблемой ежедневно. Сколько доверять новым данным, а сколько прежним допущениям? И ответ там вполне карнаповский: логика его не диктует, его подбирают по результату.

Экспликация: как сделать из слова инструмент

Если спросить, что объединяет всё сделанное Карнапом за полвека, ответ даст сам Карнап. В первой главе «Логических оснований вероятности» он описал метод, которым всю жизнь пользовался, и назвал его экспликацией. Экспликация есть замена расплывчатого понятия обыденной речи точным понятием, которое выполняет ту же работу, только лучше. Исходное понятие Карнап называл экспликандумом, а новое экспликатом.

Лучший пример взят из истории физики. Люди всегда говорили «теплее» и «холоднее». Эти слова работали, но работали плохо: рука, опущенная из снега в тёплую воду, считает её горячей, а железо в мороз кажется холоднее дерева той же температуры. Физики ввели понятие температуры с числовой шкалой и процедурой измерения. Новое понятие похоже на старое: то, что мы называли горячим, обычно имеет высокую температуру. Но оно точнее, и главное, оно плодотворнее. С температурой можно формулировать законы термодинамики, а со словом «теплее» нельзя. Карнап называл четыре требования к хорошей экспликации: сходство с исходным понятием, точность, плодотворность и простота. И добавлял, что сходством спокойно жертвуют ради плодотворности. Обыденное слово «рыба» включало китов, а зоологи их исключили. Стало менее похоже на привычную речь, зато понятие стало работать в системе живого мира.

Отсюда видно, как Карнап понимал свою работу. Индуктивная логика была экспликацией слова «правдоподобно». Семантика была экспликацией слов «значение» и «необходимо». Принцип верификации был неудачной экспликацией слова «осмысленный». Философ не открывает, что такое значение «в действительности». Он предлагает точное понятие, которое можно поставить на место расплывчатого, и проверяет, лучше ли оно работает. У метода был серьёзный критик, оксфордский философ Питер Стросон, один из вождей философии обыденного языка, с которой мы познакомились в прошлой главе. Его возражение состояло в том, что экспликация не решает философских проблем, а меняет тему. Человека смущает, как устроено его собственное понятие случайности или знания. А ему вручают другое, искусственно сконструированное понятие, и говорят: пользуйтесь этим. Карнап отвечал, что иногда лучшее, что можно сделать со смущающим понятием, именно заменить его. Астрономы так и не объяснили, что такое небесная сфера. Они просто перестали нуждаться в этом слове.

А теперь посмотрим на обратный процесс, который можно назвать антиэкспликацией. Берётся точное научное слово и превращается в расплывчатое, но сохраняет при этом авторитет. У физика слово «квантовый» имеет точный смысл: постоянная Планка, дискретные уровни энергии, уравнение Шрёдингера. У инфоцыгана, продающего тренинг «квантовый скачок в доходах», или целителя, практикующего «квантовое исцеление», то же слово означает примерно «что-то современное, загадочное и дорогое». Похожая судьба у слова «детокс». В медицине оно означает выведение конкретного яда или наркотика, концентрацию которого можно измерить до и после. На упаковке чая или в программе салона оно означает выведение неназванных «шлаков», которых никто не мерил ни до, ни после.

Карнаповский метод подсказывает очень простой вопрос, который полезнее любого спора об истине. По каким правилам вы употребляете это слово? Какая величина измеряется, в каких единицах, что из чего следует? У физика ответ найдётся в любом учебнике. У тренера по квантовому богатству ответ обычно начинается со слов «вы мыслите слишком линейно». Заметим, что тут нет никакого запрета на новые слова и даже на новые языки. По Карнапу, каждый волен строить язык как хочет. Терпимость кончается ровно там, где человек отказывается назвать свои правила, а вместо них предлагает поверить ему на слово и оплатить курс.

Карнап по-русски

О том, как советская философия обходилась с неопозитивизмом в целом, мы рассказывали в четвёртой главе. История Карнапа в этом отношении особая, потому что его, в отличие от многих, всё-таки переводили. В 1959 году в Издательстве иностранной литературы вышло «Значение и необходимость», в 1971-м в «Прогрессе» «Философские основания физики», с вступительной статьёй Г. И. Рузавина. По меркам эпохи это было немало. Полвека спустя русскоязычный читатель Куайна или позднего Витгенштейна находился в худшем положении, чем читатель Карнапа в 1971-м.

Переводная философская книга в СССР жила по особым правилам. Книга шла с вступительной статьёй, в которой автора полагалось разоблачить. Читатель узнавал из предисловия, что перед ним представитель реакционного субъективно-идеалистического течения, что его попытки свести философию к анализу языка обречены, что его «нейтральность» есть замаскированный махизм, давно разбитый Лениным в «Материализме и эмпириокритицизме». После этого шёл сам Карнап, со всеми его определениями, таблицами и формулами. Многие читатели того времени вспоминают, что научились пролистывать первые страницы, как пролистывают рекламу перед фильмом, а иногда и с интересом вчитываться в них, потому что у толкового автора предисловия между ритуальными фразами попадалось вполне профессиональное изложение сути. Предисловие служило пропуском. Без него книга не вышла бы вовсе.

Стоит сказать и о том, почему переводили именно Карнапа. Его труды были нужны не столько философам, сколько логикам, математикам и кибернетикам. В 1950-е годы в Советском Союзе реабилитировали кибернетику, ещё недавно называемую «лженаукой мракобесов». Вместе с ней понадобилась и математическая логика, и теория информации, и семантика формальных языков. Логики школы Софьи Яновской в Московском университете ценили Карнапа как автора строгих логических конструкций, к которым марксистская критика имела мало отношения. Теория семантической информации Бар-Хиллела и Карнапа отозвалась в советских работах по информатике и семиотике 1960-х годов: Юлий Шрейдер предложил свою меру семантической информации, учитывающую, что одно и то же сообщение несёт разную информацию для разных получателей. Карнап, сам того не зная, стал одним из невидимых участников советской научной жизни, той её части, которая разговаривала формулами и потому могла обойтись без цитат из классиков.

Карнаповская «Философские основания физики» оказалась особенно удачной книгой для такого читателя. Она выросла из лекций для студентов, написана почти без формул, полна примеров из истории физики. Советские физики и инженеры читали её как ясное введение в методологию: как вводятся величины, чем закон отличается от определения, что значит измерить температуру или время. Карнаповский пример с температурой, о котором шла речь в предыдущем разделе, вошёл в учебники методологии науки, и не все, кто его пересказывал, помнили, у кого он взят. Это, пожалуй, лучшая судьба для мысли: перестать принадлежать автору и стать общим инструментом.

Вместе с переводами в русский язык пришли и карнаповские слова. Русскому читателю сегодня не нужно объяснять, что такое экстенсионал и интенсионал, чем язык-объект отличается от метаязыка и что означает «экспликация понятия». Эти термины прижились в учебниках логики и лингвистики настолько, что кажутся исконными. Лингвисты-семантики 1960–1970-х годов, строившие формальные модели смысла и системы машинного перевода, стояли на той же почве, что и Карнап, даже когда ссылались на него скупо. А на обложке книги 1959 года стояло имя человека, который искал не истинную философию, а хорошо устроенный язык.

Здесь стоит вернуться к зелёной звезде, с которой началась глава. В Советском Союзе 1920-х годов движение эсперантистов было одним из самых больших в мире, и международный язык казался многим естественным спутником мировой революции. В конце 1930-х руководителей советских эсперантистов арестовали, многие из них погибли, а переписка с заграничными друзьями превратилась в улику. Самого Карнапа эта история не касалась. Но она напоминает, что идея общего, прозрачного, всем доступного языка никогда не была политически невинной. Закрытые системы любого толка не любят ни языка, на котором свободно разговаривают через границы, ни правил, по которым любой может проверить сказанное.

Парадокс советской рецепции схож с парадоксом американской. В обеих странах от Карнапа отрезали то, что сам он считал важным. В Америке отрезали общественный проект, оставив логику подтверждения. В СССР отрезали философию, оставив логику и методологию. Но и в том и в другом случае именно техническое ядро, правила точной речи, оказалось самым живучим. Его можно было использовать при любой идеологии, а это и было тем, на что рассчитывал Карнап, когда говорил, что в логике нет морали.

Отдадим должное и советским переводчикам, и тем, кто продолжил их дело позже. Впрочем, картина до сих пор неполная. Насколько мне известно, две главные ранние книги Карнапа, «Логическое построение мира» и «Логический синтаксис языка», полностью по-русски так и не изданы. Русскоязычный читатель знает позднего, американского Карнапа лучше, чем того молодого венского и пражского философа, который надеялся перестроить философию целиком. Отчасти для того эта глава и написана: чтобы за строгим американским профессором с его таблицами вероятностей был виден и молодой мечтатель с зелёной звездой на лацкане, который верил, что хорошо построенный язык может сделать людей понятнее друг другу.

Что осталось: инженер в апелляции

Последние шестнадцать лет Карнап прожил в Лос-Анджелесе. Работал он по-прежнему систематично, вёл дневники старой немецкой стенографией, которую сегодня читают лишь немногие специалисты, и продолжал строить индуктивную логику. В 1963 году вышел толстый том «Философия Рудольфа Карнапа», с его автобиографией, двумя десятками критических статей и его ответами на каждую. Ответы эти поражают спокойствием: Карнап признаёт справедливые замечания, терпеливо исправляет недоразумения и никогда не отвечает на резкость резкостью. Умер он в сентябре 1970 года, на восемьдесятом году жизни, не дописав последней части индуктивной логики. К тому времени логический позитивизм уже три года как был объявлен мёртвым, а на кафедрах царили Кун и его читатели.

Переоценка началась через двадцать лет. В 1991 году историк философии Джордж Райш опубликовал письма Карнапа Куну 1960–1962 годов, написанные, когда «Структура научных революций» готовилась к печати в нейратовской энциклопедии. Карнап, редактор выпуска, писал автору с очевидным сочувствием. По смыслу этих писем, куновский взгляд на смену теорий перекликался с его собственными мыслями о выборе языкового каркаса. И в самом деле, сравним. У Карнапа есть внутренние вопросы, которые решаются по правилам каркаса, и внешние, где сам каркас выбирают по соображениям удобства. У Куна есть нормальная наука, решающая головоломки внутри парадигмы, и научные революции, где саму парадигму выбирают не по строгим правилам. Разница, конечно, есть, и серьёзная: Карнап говорит о логических системах, а Кун о живых научных сообществах с их учебниками, авторитетами и психологией. Но изображать их непримиримыми врагами, как делали учебники тридцать лет, сегодня уже не принято. К этому сюжету мы придём в шестнадцатой главе.