Сказки братьев Бакуниных

Однажды он спросил об этом прямо.

— Ты человек или робот?

Рапунцель замолчала.

Лада называла ее кибернетической системой. Работники синдиката говорили о ней примерно так же, хотя обращались с ней дружелюбно. Сама Рапунцель прежде не задумывалась, к кому себя относить.

Ерофей ловил себя на том, что думает о Рапунцель днем и спешит закончить работу к вечеру. Иногда он уже собирался уехать, но находил причину остаться. Потом перестал искать причины. «Ермак» стоял возле мастерской совершенно исправный.

Это тревожило Ерофея больше любой поломки.

Ему нравилась Рапунцель. Очень нравилась. Но стоило ему признаться в этом самому себе, как тут же возникал следующий вопрос: не влюбился ли он в машину?

Однажды он рассказал об этом Рапунцель.

Она долго смотрела на него, а потом спросила:

— А если я машина, тебе станет легче?

Ерофей подумал и признал, что нет.

— А если человек?

Легче тоже не становилось.

Тогда Рапунцель решила, что вопрос пока можно оставить без ответа.

Но для нее самой он оказался важнее.

Однажды вечером Ерофей принес ей небольшой камень.

Он был серый, неровный и ничем не примечательный.

— С Алтая, — сказал Ерофей. — Подобрал возле дороги.

Рапунцель взяла камень и долго рассматривала его. Она сразу определила примерный состав породы и могла за несколько секунд получить куда более точные сведения.

Но этот камень действительно лежал возле дороги. Ерофей увидел его, нагнулся и поднял рукой.

Рапунцель положила его на подоконник.

— Возьми меня когда-нибудь с собой.

Ерофей хотел ответить сразу, но не смог.

Он вспомнил слова Лады о самой совершенной кибернетической системе синдиката. Вспомнил завод, которым Рапунцель управляла, соединения в башне и золотые волокна ее волос.

— А ты можешь отсюда уйти?

Рапунцель открыла рот и остановилась.

Она могла объяснить устройство своих соединений. Могла перечислить системы, которые придется отключить, рассчитать время переноса функций на другие машины и определить, сколько работы потребуется синдикату.

Но Ерофей спрашивал не об этом.

До сих пор Рапунцель никогда не спрашивала Ладу, разрешено ли ей покидать башню.

Потому что никогда не хотела ее покидать.

В тот вечер они расстались раньше обычного.

А утром Рапунцель дождалась Ладу и впервые задала ей вопрос, которого та совсем не ожидала.

Она спросила, может ли уехать из Новосибирска.

Лада не сразу поняла вопрос.

Она пришла утром проверить новые соединения Рапунцель и принесла с собой несколько тонких серебристых пластинок, которые собиралась установить возле основания золотых волокон. Рапунцель обычно интересовалась такими вещами и непременно спрашивала, что изменится после очередного усовершенствования.

На этот раз она спросила, может ли уехать из Новосибирска.

— Куда?

— Пока не знаю.

Лада отложила инструменты.

Она объяснила, что Рапунцель связана с заводом, что часть систем настроена специально под нее и что перевозить настолько сложное оборудование без причины бессмысленно. Если Рапунцель нужны сведения о каком-нибудь месте, их можно получить отсюда.

Рапунцель ответила, что сведения ей не нужны.

Она хочет туда поехать.

Тогда Лада впервые спросила, откуда вообще появилась эта мысль.

Рапунцель могла бы промолчать, но не видела причины скрывать правду. Она рассказала про Ерофея, его «Ермак» и вечерние разговоры.

Лада нахмурилась.

Она быстро проверила журналы заводских систем и обнаружила то, чего прежде не замечала: уже много вечеров подряд кто-то поднимался в башню. За Ерофеем следили камеры, но поскольку никакой опасности он не представлял, автоматика исправно записывала его появления и никого не беспокоила.

Лада нашла Ерофея возле «Ермака».

Он как раз складывал в машину инструменты и, увидев ее, сразу понял, что разговор будет неприятным.

Лада спросила, зачем он лазает в башню.

Ерофей ответил, что разговаривает с Рапунцель.

Лада объяснила ему то, что считала очевидным. Рапунцель была создана как сложная кибернетическая система. Ее биологические части выращивались и перестраивались вместе с электронными, а башня служила не тюрьмой, а рабочим помещением. Никто ведь не спрашивает у заводского вычислителя, не хочет ли тот посмотреть Алтай.

Ерофей сказал, что заводской вычислитель пока не просил его взять с собой.

Ладе этот ответ не понравился.

Она запретила Ерофею подниматься в башню до тех пор, пока не разберется, что происходит с Рапунцель.

В тот же день золотые волосы отсоединили от подъемного устройства, а внешние линии связи временно закрыли. Лада сказала, что это необходимо для диагностики.

Рапунцель не возражала.

Она позволила проверить память, электронные узлы и связи между искусственными и живыми частями мозга. Лада искала повреждение, случайную ошибку, неправильную обратную связь или воздействие извне.

Все работало исправно.

Это почему-то беспокоило ее еще больше.

Рапунцель спросила:

— А если я не хочу, чтобы меня проверяли?

На этот раз Лада ответила не сразу.

Она сказала, что вопрос поставлен неправильно. Рапунцель — важнейшая система синдиката, и если ее поведение неожиданно меняется, причину необходимо выяснить.

Тогда Рапунцель посмотрела на закрытые соединения, на оборудование вокруг себя и на дверь технического отсека, которую никогда прежде не пыталась открыть самостоятельно.

И впервые поняла, что из башни действительно нельзя выйти.

Раньше это не имело значения.

Теперь имело.

На третий вечер Ерофей снова пришел.

Он встал под окном и крикнул:

— Рапунцель, спусти волосы!

Рапунцель подошла к окну.

Золотая коса была длинной по-прежнему. Только подъемное устройство больше не слушалось ее.

Она попробовала запустить его еще раз.

Ничего не произошло.

Тогда Рапунцель собрала волосы руками и просто бросила их вниз.

Коса развернулась в воздухе и почти достигла земли.

Ерофей схватился за нее.

Рапунцель почувствовала его прикосновение всеми тонкими волокнами сразу.

— Не лезь! — крикнула она.

Но Ерофей уже начал подниматься.

И именно в этот момент из темноты вышла Лада.

Лада увидела Ерофея в тот самый миг, когда он уже оторвался от земли и начал карабкаться по золотой косе. Она велела ему немедленно спуститься, но Ерофей решил, что если уж полез в башню спасать прекрасную девушку, то отступать на первых трех метрах было бы совсем несказочно. Рапунцель сверху просила его не делать глупостей, Лада снизу требовала того же самого, однако Ерофей почему-то рассудил, что обе женщины просто недостаточно верят в его способности.

Тогда Лада отключила питание от золотых волокон.

Она вовсе не собиралась сбрасывать Ерофея. Ей казалось, что коса останется достаточно прочной и без активного натяжения, а упрямый водитель наконец поймет, что следует вернуться на землю. Но Рапунцель была устроена сложнее, чем представлялось даже ее создательнице. Вместе с питанием исчезло напряжение в части искусственных волокон, коса неожиданно ослабла, и Ерофей полетел вниз.

Высоко забраться он еще не успел, однако падать на старый заводской двор все равно было неприятно. Он свалился в заросли шиповника, которыми за сто лет обросла стена башни, ударился головой и на некоторое время потерял сознание. Когда Ерофей пришел в себя, рядом уже стояли Лада и несколько работников синдиката. Он попробовал открыть глаза и обнаружил, что перед ним только мутный белый свет.

Лада осмотрела его и сказала, что глаза не повреждены, но зрительные нервы пострадали от удара и какое-то время видеть он не сможет. Ерофей спросил, сколько именно времени означает «какое-то». Лада ответила, что если он впредь перестанет лазать по чужим башням на волосах, то достаточно недолго.

Ерофея отвезли в медицинскую мастерскую, а Рапунцель осталась наверху.

Она знала о случившемся гораздо больше, чем могла бы узнать обычная девушка, запертая в башне. Заводские датчики передали ей силу удара, медицинская система сообщила состояние Ерофея, а камеры показывали, как его уносят. Она могла рассчитать вероятность восстановления зрения с точностью до долей процента. Но ни один расчет не помогал ей избавиться от чувства, что случившееся произошло из-за нее.

Лада поднялась к ней поздно вечером. Она ожидала увидеть повреждение или нарушение в работе электронных частей мозга и принесла диагностические приборы. Рапунцель сидела возле окна, а золотые волосы лежали вокруг нее по полу. Когда Лада попросила подключиться к проверочной системе, Рапунцель впервые за все годы просто отказалась.

Лада решила, что не расслышала.

Рапунцель повторила отказ. Она не хотела ни проверки, ни нового усовершенствования, ни восстановления прежнего режима работы. Она хотела спуститься вниз, увидеть Ерофея, а потом выйти за ворота завода. Куда идти после этого, Рапунцель по-прежнему не знала, но теперь считала это своим делом.

Лада долго объясняла ей, почему это невозможно. Рапунцель создавали много лет, в нее вложили работу целого синдиката, к ее возможностям приспособили завод, а некоторые ее системы вообще не предназначались для жизни вдали от Новосибирска. Она не была обычным человеком, который мог однажды собрать сумку и отправиться куда захочет.

Рапунцель слушала очень внимательно. Раньше слова Лады казались ей совершенно разумными. Теперь же в каждом объяснении она слышала одно и то же: ее создали для определенной цели, а значит, этой цели она должна соответствовать.

— А если я не хочу?

Вот на этот вопрос Лада снова не нашла быстрого ответа.

На следующий день Рапунцель отказалась управлять заводом.

Она не стала ломать машины, отключать электричество или мешать людям работать. Напротив, аккуратно передала текущие процессы обычным автоматическим системам, предупредила работников о нескольких неисправностях и после этого отсоединилась от сети. Завод продолжил работу, только теперь медленнее и менее удобно.

Лада решила подождать.

На второй день Рапунцель снова не подключилась. На третий — тоже.

Синдикат прекрасно обходился без нее. Приходилось делать больше работы руками, некоторые расчеты занимали лишние минуты, а несколько особенно сложных процессов временно остановили. Никто от этого не погиб и даже особенно не пострадал. И чем дольше продолжалась эта странная забастовка одного человека против собственного назначения, тем труднее Ладе было считать ее неисправностью.

Она подняла старые записи.

Рапунцель действительно создавали как машину. Сначала существовали отдельные биологические ткани, потом нервные структуры, электронные узлы и системы обучения. В старых документах ее называли изделием, комплексом и экспериментальной платформой. Потом появилось имя. Еще позже Рапунцель сама начала менять собственные алгоритмы, выбирать книги, которые хотела читать, украшать комнату вещами, не имевшими никакой пользы, спорить с работниками и петь по вечерам.

Лада просмотрела годы записей и с неприятным удивлением обнаружила, что не может указать день, когда все изменилось.

Не существовало утра, в которое машина внезапно стала человеком.

Было только множество маленьких перемен, на которые никто не обратил внимания.

Тем временем Ерофей лежал в медицинской мастерской и постепенно начинал различать свет и тени. Рапунцель знала об этом из тех немногих сообщений, которые ей передавали работники. Она по-прежнему сидела в башне, но больше не управляла ни одной машиной.

На четвертый день Лада пришла к ней без инструментов.

Она села напротив Рапунцель и впервые за много лет не стала ничего проверять, настраивать или совершенствовать. Вместо этого спросила, что та собирается делать, если действительно получит возможность уйти.

Рапунцель призналась, что не знает.

И именно этот ответ окончательно встревожил Ладу.

Машины, которые она строила, всегда знали, для чего существуют.

Рапунцель больше не знала.

А значит, впервые могла решить это сама.

После этого Лада еще долго сидела в башне. Внизу работал завод, за окнами шумел ветер, а между ней и Рапунцель лежала золотая коса, которую несколько дней назад отключили от подъемного устройства. Когда-то Лада сама придумала эти волокна, рассчитывала их чувствительность, подбирала материалы и радовалась каждому усовершенствованию. Теперь ей впервые пришло в голову, что Рапунцель могла вовсе не хотеть быть усовершенствованной.

Она спросила об этом, и Рапунцель ответила не сразу. Ей нравилось многое из того, что сделала Лада. Она не хотела лишаться электронных частей мозга, необычного зрения или золотых волокон. Они были такими же ее частями, как руки, голос или воспоминания. Но раньше никто не спрашивал, хочет ли она очередного изменения. Лада решала, что новая возможность будет полезна, и устанавливала ее, как ставила новую деталь в заводскую машину.

Для Лады это оказалось тяжелее услышать, чем простой отказ работать. Она ведь никогда не желала Рапунцель зла. Наоборот, каждое новое устройство должно было сделать ее совершеннее, умнее, надежнее. Только теперь Лада поняла, что все эти годы задавала один вопрос: какой должна стать Рапунцель? И ни разу не спросила, какой Рапунцель хочет стать сама.

На следующий день в башне снова появились рабочие. Они восстановили подъемник, проверили старые механизмы и открыли давно не использовавшийся нижний выход. Когда все было закончено, Лада сообщила Рапунцель, что теперь та может остаться в башне, поселиться в другом месте Новосибирска или вообще уехать. Заводские системы придется перестроить, но завод принадлежал людям, а не люди заводу, и это была вполне разрешимая задача.

Рапунцель ожидала этого разговора несколько дней, однако, когда дверь действительно открылась, почему-то испугалась.

Она медленно спускалась по старой лестнице. Через несколько пролетов остановилась, потом пошла дальше. Все вокруг было ей знакомо: она тысячи раз видела эти стены через камеры, знала каждую трещину и могла бы с закрытыми глазами назвать расстояние между этажами. Но теперь ступени ощущались под ногами, от старых стен пахло пылью и металлом, а из разбитого окна тянуло холодным воздухом.

Во дворе Рапунцель остановилась.

Новосибирск оказался совсем не таким, каким выглядел через камеры.

Небо было слишком большим. Ветер путал золотые волосы. Трава щекотала ноги, где-то неподалеку пахло нагретым деревом, а старая заводская стена, которую Рапунцель привыкла видеть как часть трехмерной схемы, оказалась огромной и шероховатой. Она наклонилась, подняла с земли маленький камень и некоторое время держала его на ладони.

Это был самый обыкновенный кусок бетона.

Рапунцель улыбнулась.

Ерофея она нашла возле «Ермака». Зрение уже возвращалось к нему: он различал людей, крупные предметы и особенно хорошо — солнечный свет, хотя все вокруг пока казалось покрытым туманом. Услышав шаги, Ерофей повернул голову и увидел приближающуюся золотую фигуру.

Он сначала решил, что ему опять стало хуже.

Рапунцель подошла ближе, и Ерофей наконец понял, кто перед ним. Он хотел сказать что-нибудь подходящее случаю, но после нескольких дней размышлений придумал только один вопрос:

— Ты теперь человек?

Рапунцель засмеялась.

Лада, пришедшая следом, сказала, что если Ерофей еще раз задаст настолько глупый вопрос, зрение ему придется лечить уже от другой травмы.

Самой Рапунцель ответ больше не был особенно нужен. Она не могла провести границу между той частью себя, которая выросла из живых клеток, и той, которую когда-то собрали в мастерских. Ее мысли проходили и через нервную ткань, и через электронные узлы; память принадлежала им всем сразу. Если для того, чтобы стать человеком, требовалось избавиться от половины собственного тела, такая человечность ей не нравилась.

Через несколько дней Ерофей снова видел достаточно хорошо, чтобы вести «Ермак». Все это время Рапунцель ходила по Новосибирску. Она впервые дошла до Оби, потрогала воду, забралась в заросшие кварталы и однажды специально вышла гулять под дождем, хотя прежде имела о дожде гораздо более точные сведения.

Потом настало утро, когда Ерофей собрался уезжать.

На этот раз «Ермак» был совершенно исправен, и придумывать новые поломки уже не требовалось. Ерофей погрузил вещи и спросил Рапунцель, решила ли она, куда хочет отправиться.

Она ответила, что пока нет.

— Тогда поехали куда-нибудь.

Такое направление ее вполне устроило.

Лада пришла проводить их к старой дороге. Она передала Рапунцель несколько запасных узлов и потребовала хотя бы иногда возвращаться в Новосибирск на проверку. Рапунцель согласилась при условии, что отныне сама будет решать, что именно ей проверять и что в себе менять.

Лада поворчала, но спорить не стала.

Рапунцель села рядом с Ерофеем. Золотую косу пришлось несколько раз сложить, чтобы она не попала под дверь. «Ермак» медленно выехал с заводского двора и покатил между заросшими домами к дороге.

Рапунцель смотрела вперед.

Она знала длину этой дороги, все развилки и ближайшие поселения. Могла заранее вычислить, где они остановятся и сколько времени займет путь.

Но впервые не стала ничего вычислять.

За Новосибирском Ерофей спросил, куда повернуть на первой развилке.

Рапунцель выбрала дорогу, по которой никогда прежде не смотрела ни одной записи.

И «Ермак» повернул туда.

Много лет спустя двое братьев Бакуниных шли по старой дороге между небольшими сибирскими поселениями. За день они рассчитывали добраться до ближайшего синдиката, но к вечеру начался дождь, дорога размокла, а впереди оставалось еще немало пути. Братья уже присматривали сухое место под деревьями, когда позади послышался тяжелый гул двигателя.

Из-за поворота показался старый вездеход.

На борту большими буквами было написано «Ермак». За рулем сидел Ерофей, а рядом с ним — женщина с длинными золотыми волосами, среди которых поблескивали тонкие металлические волокна.

Братья Бакунины попросились доехать до ближайшего жилья. Ерофей ответил, что «Ермак» возит всяких людей и двух монахов как-нибудь выдержит. Так они и познакомились с Рапунцель.

До синдиката в тот вечер не добрались. Дождь усилился, и Ерофей свернул к старому дорожному дому, где путешественники могли переночевать. Развели огонь, приготовили ужин, а после еды один из братьев спросил Рапунцель о ее необыкновенных волосах.

Тут Ерофей заявил, что с ними связана целая история.

Он рассказывал хорошо. В его изложении башня становилась выше, завод — мрачнее, золотая коса — длиннее, а падение в шиповник постепенно превратилось почти в смертельный прыжок. Получалось, что однажды отважный странствующий водитель услышал пение прекрасной пленницы, проник в неприступную башню и освободил ее от власти новосибирской колдуньи.

Братья Бакунины слушали внимательно и записывали.

Рапунцель сначала не мешала.

Только когда Ерофей дошел до того места, где он якобы спас ее и увез из башни на своем могучем «Ермаке», она подняла голову.

— Ты приехал. Ушла я сама.

Ерофей немного подумал и признал, что в действительности все примерно так и было.

Тогда рассказ продолжила Рапунцель. Она поведала братьям о Ладе, которая вовсе не была злой колдуньей, хотя временами очень старалась соответствовать этому званию; о заводе, где ее много лет считали прекрасной машиной; о башне, которая стала тюрьмой только тогда, когда Рапунцель захотела из нее выйти. Рассказала и о том, как трудно оказалось понять простую вещь: человека нельзя отличить от машины по тому, сколько в нем мяса, металла или электронных деталей.

Один брат Бакунин спросил, кем же она считает себя теперь.

Рапунцель пожала плечами.

— Рапунцель.

Брат посмотрел на свои записи и решил, что лучшего ответа для сказки все равно не придумать.

Утром дождь закончился. «Ермак» снова вышел на дорогу. Братья Бакунины некоторое время ехали вместе с Ерофеем и Рапунцель, а потом высадились возле нужного им поселения. Перед расставанием они пообещали включить услышанную историю в свою книгу.

Ерофей попросил только не забыть написать, что именно он первым забрался в башню.

Рапунцель попросила обязательно написать, чем это закончилось.

Обе просьбы братья выполнили.

С тех пор сказку о Рапунцель рассказывали по всей Сибири. Дети особенно любили место про золотые волосы и падение Ерофея в шиповник, а взрослые иногда начинали спорить, была ли Рапунцель человеком, роботом или кем-то между ними.

Сама Рапунцель в таких спорах больше не участвовала.

Говорят, она и теперь ездит с Ерофеем на «Ермаке», иногда возвращается в Новосибирск к Ладе, а иногда исчезает на несколько месяцев где-нибудь за Енисеем. И если однажды на сибирской дороге вам встретится старый вездеход, из окна которого тянется длинная золотая коса, лучше уступите ему дорогу.

Возможно, Рапунцель опять решила посмотреть место, которого прежде никогда не видела.

Глава 6. Спящая красавица

Далеко на севере Сибири, там, где зима длится дольше лета, а большие города даже в старые времена встречались редко, стоял небольшой научный поселок. Название у него было длинное и казенное, состоявшее из букв и цифр, поэтому местные жители называли его просто Северным. В поселке жили несколько сотен человек: ученые, инженеры, врачи, механики и их семьи. Они изучали вечную мерзлоту, испытывали машины для дальних экспедиций и занимались медициной, которая тогда только училась делать то, что через сто лет стало обыкновенным делом.

Была в Северном и молодая врач по имени Алёна. Ей недавно исполнилось двадцать лет, и работала она в лаборатории длительного сна. Там уже умели погружать животных в глубокий анабиоз, а несколько добровольцев проспали по месяцу и проснулись совершенно здоровыми. Ученые мечтали когда-нибудь отправлять таким способом людей к другим планетам или сохранять тяжелобольных до тех пор, пока для них не найдется лечение.

Но случилось так, что первым настоящим применением их изобретения стало совсем не путешествие к звездам.

В те годы старый мир уже рушился. Государства спорили за земли, ресурсы и власть, армии двигались через границы, а города один за другим узнавали, что такое воздушная тревога. Сначала жители Северного следили за войной по новостям и считали, что до них она никогда не доберется. До ближайшей столицы были тысячи километров, вокруг лежали тундра, леса и снег, а никакой армии их маленький поселок заинтересовать не мог.

Потом начали исчезать города.

По ночам над горизонтом иногда появлялось зарево, которого прежде не бывало. Связь с югом работала все хуже. Однажды перестал отвечать один большой город, через несколько дней другой. Приходили сообщения о ядерных ударах, пожарах и зараженных территориях, а потом и сообщения перестали приходить.

Северный пока оставался цел.

Люди продолжали работать, хотя теперь никто не знал, кому понадобятся результаты их исследований. Машины выходили в тундру, электростанция давала тепло, в оранжереях росли овощи. Иногда казалось, что если не смотреть новости, то войны вообще нет.

Но однажды утром метеорологи обнаружили далеко к западу огромное облако.

Сначала решили, что это обычный фронт. Потом автоматическая станция передала состав воздуха, и в лаборатории стало очень тихо. Где-то за тысячи километров применили новое химическое оружие. Ветры подхватили зараженные массы и теперь несли их на восток.

Северный оказался на пути.

Ученые считали весь день. Облако должно было прийти через несколько суток. Потом ударят морозы, часть веществ выпадет на землю, часть разрушится, но никто не мог сказать, когда воздух снова станет безопасным. Одни называли несколько месяцев, другие — годы.

Эвакуироваться было некуда. Южные дороги давно не обслуживались, аэродром не принимал больших машин, а главное — никто не знал, куда вообще следует бежать. Иногда оттуда, куда собирались эвакуировать людей утром, к вечеру приходило сообщение о новом ударе.

Тогда руководитель лаборатории длительного сна предложил использовать систему анабиоза.

Она никогда не предназначалась для нескольких сотен человек одновременно. Но оборудования в Северном было много, а сам принцип давно проверили. Людей можно было разместить в жилых и медицинских корпусах, постепенно погрузить в глубокий сон и оставить под присмотром автоматических систем. Реакторы обеспечат поселок энергией, роботы будут ремонтировать оборудование, а когда наружные датчики покажут, что опасность миновала, автоматика разбудит жителей.

Никто не знал, сколько придется спать.

Предполагали год. Самые осторожные говорили о трех или пяти.