Мятежный август

Дрожащими руками он вытащил из нагрудного кармана засаленную бумагу, которая оказалась путевым листом. Редькину, почему-то стало жалко этого мужика, но в тоже время он видел, что сбавлять обороты было еще рано. Редькин побаивался, что не совсем владеет ситуацией:

Ну ладно начальник, ну извини, что наорал, кто ж знал, что ты из ментуры?! Нас тоже пойми, только расположились, вдруг машина как понесет! Мы здесь по будке как Белка со Стрелкой в космосе летали. Сам видишь, бардак какой! исповедовался перед Редькиным рыжий «человек бульдог».

Редькин, несколько секунд повертел путевым листом, затем медленно вернул его мужичонку. В это время дверь в будке открылась и показалась голова Цаплина

Сейчас Игорь, подожди! немного наигранно кинул в его сторону Редькин.

Цаплин молча закрыл дверку, в душе радуясь, что не залез в будку. Он с опаской попятился к стоящему позади него Толику. Тот, ничего не понимая, смотрел то на будку, то на Цаплина.

Что за приколы Игорь?

Толян, понимаешь, там, в будке мужики были!

Но Толик все равно ничего не понял. В это время из будки выпрыгнул Редькин. Он на прощание крикнул вовнутрь:

Что бы больше так не делали! Следующий раз точно оформлю!

От газика шли молча. Редькин вдруг заметил, что у него трясутся руки. Тишину нарушил Цаплин.

Редя, а что ты им сказал?

Да так, ерунду, и тут Редькин рассмеялся.

Он вспомнил, что было минуту назад. Цаплин тоже подхватил его смех. Лишь Толик ничего не понимал:

Что вы ржете? Что вы ржете-то?

Да подожди ты Толян! выдавливал из себя сквозь смех Редькин.

Через минуту смех прошел. Редькин неожиданно вновь сделался серьезным.

Мгновение назад Толик еще думал, что вся эта затея «с захватом отдела милиции» лишь пьяная шутка. Но сейчас, взглянув на лицо Редькина, он понял, что все очень серьезно и ему вновь сделалось страшно.

Пока Редькин, Толик и Цаплин, разрабатывали за бутылкой план захвата оружейки, в родном для Редькина отделе внутренних дел стояла неразбериха. Сразу после планерки, которая была на удивление короткой, начальника РОВД вызвали в Городское Управление милиции. Все понимали, что происходит, что-то неладное. Причем не только в городе, но и во всей стране. По радио и телевидению без конца передавали классическую музыку, словно кто-то из членов политбюро ЦК КПСС в «очередной раз» «дал дуба».

Новая дежурная смена, нехотя принимала у старой дежурство. Меняющиеся торопились сбросить с себя «бремя ответственности». Бремя ответственности на дежурстве – это ужасное ощущение. Понять его может лишь тот, кто хоть раз его испытывал.

Вообще дежурная часть, это самое мерзкое место во всём РОВД. Даже изолятор временного содержания или как его называли раньше КПЗ, не может сравниться с дежуркой по мерзости. В дежурке в основном работают самые стойкие и выносливые люди. Специфический запах дежурной части может запросто негативно отразиться на вашем здоровье. Чем здесь только не пахнет! Пахнет алкогольным перегаром, запахом потных грязных носков, средством для мытья окон, табаком, черемшей, мочой и еще черт знает, чем! Весь этот винегрет запахов, ударяет посетителю, зашедшему со свежего воздуха в нос, словно молот кузнеца по наковальне. Человек сначала теряется и забывает, зачем пришел. Лишь после нескольких минут адаптации в окружающей среде дежурки к вам возвращаются мысли.

В «телевизорах»,как ласково, называют сами милиционеры, небольшие камеры для задержанных, обычно находится контингент, различного калибра. Здесь можно увидеть интеллигентного доктора, который, напившись, на каком ни будь юбилее, начал приставать к прохожим, орать и мочится в фонтан, а затем бегать босиком по улице. Можно увидеть совсем опустившегося бродягу, от которого смердит ароматом за пять метров и которого можно использовать в бою как наступательное химическое отравляющее оружие в третьей мировой войне. Можно увидеть вульгарную девицу, которая обычно орет благим матом, костерит всех подряд трехэтажными нелитературными выражениями. Можно увидеть и блатного золотозубого молодчика, который развлекался в общественной бане, с этой самой вульгарной девицей. В общем, спектр обитателей телевизоров очень широк. Он четко отражал все слои нашего общества «образца 1991-го года».

На этот раз посетителей в телевизорах было не много. Двое бродяг, которых нужно было доставить в «приемник распределитель» и один семейный скандалист категорию таких нарушителей работники дежурки, почему-то называли «кухонными боксерами».

Сержант Тяпков принял дежурство у старшины Шивякова. Настроение у Тяпкова как всегда в начале дежурства было скверное. Он представлял, что ему сейчас придется развозить бомжей и «кухонных боксеров» по приемникам – распределителям и народным судам. А если не дай бог, на территории района обнаружатся трупы, то вообще дело труба! Ведь должность второго помощника дежурного по отделу предусматривает сопровождение этих самых трупов до морга. Также в обязанности помощника дежурного входит оформление всех доставленных и прочая грязная и рутинная работа. В общем, скверная эта должность.

Тяпков вдруг заметил, что его непосредственный начальник оперативный дежурный капитан Малахов, как-то странно себя ведет. Обычно Малахов подолгу копался в документах, перечитывая каждую бумажку, пересчитывал в оружейке не только пистолеты, но и боеприпасы. За это его недолюбливали остальные оперативные дежурные. Но сегодня все было иначе.

Вообще-то капитан милиции Андрей Малахов был человек исполнительный. Маленький и худой внешне, он был решительным и волевым по натуре. Замечаний по службе не имел, был сдержан в поступках и никогда не высказывал напрямую свое мнение начальству. Андрей, правда считал, что его «не ценят». Третий год Малахову задерживали звание майора, поэтому где-то в глубине души он презирал в себе эту проклятую исполнительность, заставлявшую подчинятся людям, как он считал, гораздо менее умным, чем он. Часто сидя на длинных и скучных планерках, где обычно разыгрывалась целая пьеса для драмтеатра, Малахов замечал, что это больше и больше начинает его раздражать. Ему становилось противно, когда начальник отдела, развалившись за столом в кресле, как среднеазиатский бай, по очереди отчитывал подчиненных как нашкодивших школяров!

Сегодня Малахов понял, что день особенный. Начальник отдела впервые никого не ругал. Сидя в кресле мрачнее тучи, шеф постоянно посматривал на телефон прямой связи с генералом. Но бездушный красный аппарат упорно молчал. Это тягостное молчание порождало тревожную неопределенность в душе у всех присутствующих на планерке.

Малахов догадался, что паника царила в голове не только у начальника отдела, но и там, в большом сером доме название которому «Главное Управление Внутренних Дел». Андрея решил, что если он упустит момент, то упустит его навсегда! А такое дается только раз в жизни! И Малахов отважился на авантюру, которая по его предположениям, должна была стать решающей в карьере!

«Только надо склонить, кого ни будь на свою сторону, а там можно и разработать план действий» думал он.

Малахов медленно обвел взглядом весь свой дежурный наряд, поочередно разбирая в уме характер и кандидатуру каждого. В первую очередь он обратил внимание на оперов. Один из них Сергей Зайцев, недавно закончивший среднюю школу милиции, горячий «сорви – голова» парень. Сергей был сторонник демократических перемен, бунтарь по натуре.

«Этот свой» – решил Малахов.

Вторым опером в сегодняшний наряд заступил опытный Виктор Серов. С ним было сложнее, коммунист со стажем мог спутать все карты. Но надежда на Серова все-таки была. Виктор хоть и формально, будучи членом партии, не мог терпеть все партийное, хотя и регулярно сдавал взносы и ходил на собрания. Правда, после которых он в курилке рассказывал пошлые анекдоты о членах политбюро КПСС. С началом перестройки, Серов как опытный и рассудительный человек партийный билет не сжег и не выкинул как другие, а аккуратно припрятал. Это был хитрый лис.

Дежурными следователями заступили две молодые девушки Пучкова и Любимова. Но, не смотря на молодость, это были опытные юристы. Пучкова и Любимова работали уже четвертый год и перелопатили не один десяток уголовных дел. С ними Малахову дежурить нравилось. В них он был уверен.

«Надо действовать жестко и решительно, а главное неожиданно» рассуждал Малахов.

Условия благоприятные, начальник и замполит в управлении. Из руководства в отделе остался единственный зам по службе майор Тупаков.

После планерки, Андрей вызвал обе оперативные группы вниз, в дежурную следственную комнату. Через несколько минут все были на месте. Помимо оперов и следователей на это совещание пришел и первый помощник Тунцов.

Григорий Тунцов был известный в отделе весельчак. Невысокого роста, склонный к полноте мужчина, он одним своим внешним видом вызывал улыбку. Дежурить с ним нравилось всем. Как человек он был порядочный и честный. На него можно было положиться в любой ситуации. Тунцов не способен был «настучать», а тем более предать. Единственным его минусом было чрезмерное употребление спиртного. Вот и сегодня, Тунцов пришел с глубокого похмелья. Хотя для человека, мало знакомого с Григорием, это было практически не заметно.

Малахов стоял у окна и курил. Сделав две глубокие затяжки, капитан выбросил сигарету в форточку и повернулся к собравшимся:

Сколько нам оставила дел предыдущая смена?

Да нет, Петрович, прошлым повезло, ничего нет, ответил медленно и рассудительно Серов.

При этом он хитро прищурил левый глаз. По его взгляду было очень трудно определить его настроение и мысли. Голос у Серова уверенный и спокойный.

Малахов вновь посмотрел в окно.

Слушай, Петрович не тени, чего собрал? Про остатки от старой смены можно было и по прямому телефону узнать, спросила Пучкова.

Люда Пучкова, высокая крашеная блондинка с несколько вульгарным видом. И если бы Малахов не знал, что она работает следователем в милиции, то наверняка бы принял ее за продавщицу с рынка или официантку из привокзального ресторана.

Да, Петрович. Чего согнал-то нас в свой зверинец, здесь вонь стоит кошмарная! Давай говори быстрее, а то я когда домой прихожу, от кителя смердит так, что тараканы дохнут. Мама думает, что я все дежурство по помойке лазила! поддержала подругу вторая следователь Вика Любимова.

Это была высокая брюнетка двадцати шести лет отроду. В отличие, от Пучковой, в ней чувствовалась порода. Правильные черты лица, никакой косметики, красивая высокая грудь и осиная талия.

Малахов еще несколько секунд помолчал, а потом тихо сказал:

Ладно. Как вы уже знаете, в стране, если можно так выразиться другая власть.

Да, слышали эту брехню все! не терпеливо перебил его Зайцев. Дальше-то, что?

Так вот. Я как дежурный со всей ответственностью, в здравом уме заявляю, что буду подчиняться только законному правительству! А законное правительство у нас, правительство эр-эс-сэ-фэ-сэр во главе с президентом Ельциным! Все приказы и директивы, если они будут основаны, на приказах и директивах гэкачепэ, я выполнять не стану! Если управление и наше руководство, пойдет на поводу у гэкачэпэ, я открыто выступлю против!

Воцарилась тишина. Малахов этого не ожидал. Он думал, что его заявление вызовет хоть какую-то реакцию. Но молчание затягивалось. Никто не спешил высказать своего мнения.

А в чем заключается твой открытый протест, против этого кагечепэ или как там его гэкачепэ? первым нарушив молчание, спросил Серов.

Да, Петрович, ты, что собрался делать? Пучкова достала из пачки сигарету, щелкнув зажигалкой, закурила.

Вот, что я скажу, если кто-то не согласен и боится, может выйти из игры! Но только просьба делайте это сейчас, поэтому я вас всех и собрал.

Нет, я Петрович тоже не понимаю, что мы делать-то будем? Зайцев, почему-то сказал эту фразу уже во множественном числе.

И это Малахову понравилось.

Вот, что Петрович, не томи. Здесь все свои, говори, что ты предлагаешь, а там уж каждый решит, что ему делать! как всегда, рассудительно сказала Любимова.

В это время громко раскашлялся Тунцов. Его лицо побагровело от напряжения. Еще мгновение и кашель мог перейти в рвоту. Григорий подошел к подоконнику, где стоял графин с уже пожелтевшей водой и не смотря на подозрительный цвет жидкости, отхлебнул прямо из горлышка. Малахов подождал, пока он утолит жажду. Тунцов виновато посмотрел на всех поочередно, затем достал носовой платок и вытер губы.

Так вот! продолжал Малахов прищурил глаза.

Он, внимательно смотрел на Серова и говоря эти слова, понимал, что от него зависит практически все. Как Виктор себя поведет, так поведут себя и остальные.

Я считаю так! Начальства сейчас нет, кроме Тупакова, да он не в счет, теленок нерешительный, без старших, пальцем не пошевелит. А все остальные боссы в управлении и черт его знает, когда они в отделе появятся и появятся ли они здесь вообще?! Поэтому самый момент!

То есть, как это? перебил его Зайцев.

Он все еще не понимал серьезность обстановки.

Да вот так! Ты, что истории не знаешь? Когда делались перевороты, неугодных ликвидировали. Еще не известно в управлении ли сейчас наши начальнички. Если даже они и в управлении, то после этого вонючего совещания, где их хорошенько обработают, засунут свои языки в задницу и будут делать, что им прикажет из Москвы это самое вонючее гэкачепэ, а это явная хунта, а значит гражданская война! В лучшем случае в трюм закроют! Потом пришлют из управы, каких ни будь козлов и будем мы под их дудочку плясать! Понял, недотепа?! Малахов говорил это очень быстро в полголоса.

Так, что ты предлагаешь конкретно? Ты нам, только какие–то страшилки рассказываешь! Рисуешь перспективы нашего туманного будущего и всё, все тут уже прекрасно поняли, что оно может быть весьма интересным! Ты конкретику давай!

Конкретно, я предлагаю, не подчинятся указаниям городского управления, создать временное руководство отдела, связаться с Москвой и подчинятся непосредственно распоряжениям правительства Ельцина, Рудского и Хасбулатова! При этом поддерживать порядок в районе, выезжать на все преступления и происшествия, что бы нас потом не обвинили в неисполнении своих должностных обязанностей!

Ты сам понимаешь, что предлагаешь!? Это ведь статья! Должностное преступление! А при чрезвычаловке это вообще вышкой пахнет! спокойно, как настоящий следователь профессионал сказала ему Любимова.

Да, я согласен, но возникает вопрос, кто объявил это чрезвычайное положение? Бунтовщики и предатели?! Люди, скинувшие Горбачева?! парировал Малахов.

Да так-то оно так. Но, а если они победят? Если они возьмут вверх? Если их поддержит армия, эмвэдэ, кагэбэ? Ведь в состав этого сраного гэкачепе входят все силовые министры! А они далеко не дураки! Они, уже, наверное, все важные приказы подписали! В Москве, наверное, уже танки на улицах! Они наверняка давно к этому готовились. А ты о других подумал? Ну ладно у девчонок и Зайца нет мужей и детей, а у меня и у тебя, да и у Василия по двое, ты о них подумал? Серов говорил это, пристально смотря Малахову в глаза.

Но Андрей выдержал взгляд и ответил:

Да, я все обдумал. Риск конечно велик. Они, когда придут в себя и пережуют информацию, конечно омон поднимут, шутка ли бунт! Но на штурм они не решатся до того времени, пока не станет ясна ситуация в Москве. Если там будет все нормально, а у меня на это большие надежды, то, не какого, состава преступления, в нашем поступке нет! Более того, мы окажемся в выигрышном положении, герои как ни как! Останется только награды получить! Пот очередному званию и тепленькому месту!

Так ты нас только ради этого, на эту авантюру и подбиваешь? возмутилась Пучкова.

А ты что думала девочка, я на старости лет буду здесь в героев играть? Чушь, какая! Из всего надо делать выгоду!

В комнате воцарилась тишина. Малахов вновь повернулся к окну. На улице стояла прекрасная погода. На небе не облачка. Природа словно издевалась над всеми в этот день и шептала: «налей да выпей».

«Эх, на озеро бы сейчас!» – подумал Андрей.

Но словно встрепенувшись, он тут же спросил:

Ну, что решили?

Малахов произнес это, чувствуя, что начинает волноваться. И особенное волнение он испытывал за Серова.

Первым ответил Зайцев:

Ну, ладно. Бунтовать, так бунтовать! Вспомните, когда Хруща сняли, никто не пискнул, а что потом началось?

Не бунтовать, а выполнять свой долг перед законным президентом и правительством! поправил его Малахов.

Раз пошла такая пьянка, режь последний огурец! Я с тобой Петрович! вслед за Зайцевым поддержала Малахова Пучкова.

Ну, Люда! Если ты и на этот раз втянула меня в историю с географией?! Я тебе этого никогда не прощу! За! глядя на Пучкову, сказала Любимова.

Серов и Тунцов молчали.

Ну, а как вы? Малахов вопросительно уставился на Серова.

Ему было особенно важно, чтобы поддержал именно он.

Ну, хорошо, что мы будем делать? Проголосовать одно, а дальше-то что? после этих слов Серова, у Малахова упал камень с души.

Он понял, что ответив так, старый хитрый опер поддержал его.

Пока не будем делать никаких резких движений. Обычное дежурство. Потихоньку разузнаем о настроении в отделе и постараемся по мере возможности привлечь на свою сторону как можно больше людей. Но тянуть долго тоже нельзя. Максимум два часа. Больше опасно, могут вернуться начальники. Поэтому пока по району из преступлений ничего нет, расходитесь по кабинетам, нюхайте, чем дышит отдел, ведите потихоньку агитацию, склоняйте на нашу сторону как можно больше народу. Но действуйте аккуратно, иначе нам труба!

И тут раздался кашель Тунцова. Григорий словно напомнил всем, что он тоже имеет право голоса, сотрясанием легких, склонным перерасти в рвоту. Но феномен Тунцова заключался в том, что он умел держаться на грани. Хотя лицо его побагровело, а из глаз катились слезы, Гриша сдержал себя, вовремя сделав несколько глотков жухлой воды из графина.

Поставив стеклянный сосуд на подоконник, Тунцов, невинным голосом сказал:

Вода-то старая, надо бы новой водички набрать, да и вообще, душно здесь. Давайте хоть окно приоткроем.

Ты не уходи от темы, ты с нами или нет? потребовал Малахов.

А, что я погоды не делаю, хотя конечно хорошей был бы рад. Зачем сегодня такую погоду портить? Солнце всегда лучше, чем дождь! замысловато ответил Тунцов.

Но все поняли смысл его слов.

Ну, что на этом и закончим? Расходимся и действуем, как договорились! О малейших, хоть каких ни будь, отклонениях докладывать мне! Малахов дал понять всем, что он главный в этой затеи.

Все направились к выходу. Лишь Серов остался сидеть. Андрей догадался, что он хочет поговорить с ним один на один.

***

Олесь Иванович Геращенко, седой коренастый мужчина в темном помятом костюме, стоял возле длинного стола покрытого красной скатертью. Олесь Иванович, волновался и это было видно по постоянному подергиванию мышцы не его правой щеке. Она ходила ходуном, не давая Геращенко четко выговаривать слова.

– Мы, товарищи братья, живем, как оказывается в замечательное время! Мы с вами будем творить историю!! – Олесь Иванович задрал руку вверх, нелепо вытянув указательный палец.

В небольшой комнате сидело еще с десяток человек. Они задергали руками, хлопали в ладоши и завыли, словно футбольные болельщики на стадионе. Воодушевившись такой поддержкой присутствующих, Олесь Иванович, по-актерски кивнул головой и насупив свои густые брови, поправил очки на переносице. Во рту его пересохло, поэтому Геращенко схватил с центра стола большой ребристый графин и сделал несколько больших глотков из горлышка.

– Так, вот товарищи братья! Я объявляю вам об историческом решении, об историческом событии!

Присутствующие опять заулюлюкали и захлопали в ладоши. Кто-то даже затопал каблуками по дощатому полу. Олесь Иванович удовлетворенно окинул взглядом помещение, и, вытянув вперед ладонь, дал знак, что бы воцарилась тишина.

– Тихо товарищи братья тихо!!! Я! Олесь Геращенко, председатель верховного цэ-ка городской организации космических коммунистов и депутат городского совета! Объявляю! Нами, цэ-ка принято решение о захвате руководящих должностных лиц города и области!!!

В комнате опять завизжали и застучали. Геращенко даже на секунду оглох от этой звуковой вакханалии, но, тем не менее, он испытал настоящее наслаждение от этого секундного триумфа от своей речи. На глазах Олеся Ивановича выступили слезы умиления. К этому он шел давно, как давно он к этому шел.

Олесь Иванович Геращенко был убежденным коммунистом и ленинцем. С детства он воспитывался родителями по принципам марксистко-ленинской идеологии. Его отец Иван Геращенко, заслуженный работник сельского хозяйства, был почетным дояром района и бессменным депутатом райсовета. Папа влился в ряды активистов–партийщиков после мрачных годов коллективизации, когда под его чутким руководством был отправлен в ГУЛАГ, не один односельчанин, не пожелавший вступать в коммуну. Мама Олеся Ивановича, Клавдия Петровна, была комсомольской активисткой приехавшая по путевки ВКПБ ликвидировать неграмотность в деревне. Правда, с ликвидацией у нее получился конфуз. Индивидуально занимаясь с малограмотным дояром Иваном Геращенко, она не подрасчетала силы упрямого и напористого ученика. Через два месяца Иван Геращенко подарил ей материнское чувство вместе с тугим и округлым животиком. После родов мамаша так и осталась в деревне.

Сына родители назвали Олесем по неизвестной причине. Поговаривали даже, что почетный дояр, напившись, приперся в ЗАГС и думая, что у него девочка записал приплод как Олесю. Но через неделю запоя дояру сказали, что у него все-таки сын. Имя папаша менять не стал, переправив лишь последнюю букву с «я» на мягкий знак.

Детство у Олеся Ивановича было суровое. Папа постоянно готовил его к мировой революции, закаляя сына телом и душей. По утрам заставлял обливаться холодной водой, а целыми днями зубрить книги по марксизму и ленинизму. Но как не странно Олег Иванович не противился таким экзекуциям, напротив, он с удовольствием прочитал «Капитал» от корки до корки и испытал настоящее облегчение души. Поле этой толстенной книжищи, полное собрание сочинений Ленина для него было словно беллетристика. Из художественной литературы Олесь Иванович читал только пролетарских писателей. Даже к Алексею Толстому, с его «Хождению по мукам» он относился пренебрежительно, говоря, что у Толстого «проскакивает буржуазная жилка – ностальгии по прошлому», особенно в первой части «Сестры».

Не мудрено, что к своему совершеннолетию, Олесь Иванович решил стать писателем. Но попробовав себя в прозе, он разочаровался. Писать длинные романы ему было скучно. И Олесь Иванович переквалифицировался в поэты. Отец помог ему поступить на филологический факультет в Томский университет, где Олесь Иванович закалял свой природный дар пролетарского поэта. Но писать стихи тоже было трудно, поскольку приходилось заниматься еще и комсомольской работой. Олеся Геращенко выбрали секретарем комсомольской организации университета. Так и разрывался Олесь Иванович между творчеством и общественной работой. Но, тем не менее, уже к диплому, Олесь Геращенко закончил свой первый сборник стихов под броским названием «Мозолистый кулак». А за одно, из самых, как говорили местные городские критики, лучших стихотворений «Смерть электрика», Геращенко даже получил премию от областной организации литераторов. Сам Олесь Иванович очень любил свое произведение и постоянно читал вслух строки из «Смерти электрика»:

Не выдавив ни звука и пикнуть не успев,

Он дернулся и будто подкуривать засел!

Светилось фейерверком в толстенных кабелях!

Дымила папироса в оплавленных зубах!

Мало, кто догадывался, что Геращенко написал «Смерть электрика», под впечатлением Лермонтовкого «На смерть поэта». С его, бессмертными:

Погиб поэт невольник чести…

Но в Томске, тогда поэтов не убивали и царизма, уже не было, поэтому Олесю Ивановичу пришлось довольствоваться образом электрика.

Олесь Иванович, даже хотел развить эту тему и написать поэму с броским названием «Высоковольтная трагедия», но дальше второй главы не зашел и в конце концов отказался от этой идеи.

Так и толкался он без дела, пока его не избрали парторгом литературного союза. По совместительству он был редактором областной газеты «Знамя коммунизма». Постоянно ездил на различные писательские конференции, но особого роста в карьере литератора не достиг, а на партийном поприще застрял в должности собирателя взносов и агитатора субботников и воскресников. И так бы сгинуть ему в небытие гигантской машины КПСС и литературного союза СССР, но к власти пришел Горбачев. И это был счастливый билет Геращенко.

С началом «перестройки» Олесь Иванович понял одну простую вещь, с его пустословием и умением говорить много и не о чем можно достичь весомых результатов. Ставропольский генсек открыл лазейку для выскочек, самодуров, болтунов и политических авантюристов. Именно на втором году перестройки у Геращенко родилась идея о создании своей «особой» коммунистической партии. Святая идея равенства и братства униженных и оскорбленных бурлила в его литературно партийной голове, как густой борщ из квашеной капусты. Олесь Иванович мучительно искал выход, вернее новую идею и однажды нашел.