Ленин хочет умереть!

Они сидели в дальнем углу сквера разбитого при медицинском центре, в резной деревянной беседке. Плотные кусты скрывали их от окружающих случайных прохожих или гуляющих пациентов. Вообще, этот сквер, многие называли: «местом свободы». Здесь можно было говорить совершенно спокойно, не боясь, что разговор будет записан сотрудниками ФМБ. И дело был вовсе не в том, что подслушивающих устройств тут не было. Их было ровно столько, сколько по всей территории топорыжкинского центра. Просто тут, по какому-то загадочному стечению обстоятельств, аппаратура не реагировала на человеческую речь. Сквер был словно заколдован от прослушек и прочей шпионской ерунды. Сначала об этом мало кто знал, но в дальнейшем все-таки информация утекла из охранного ведомства и народ, тут же начал использовать это сквер, как место для самых сокровенных переговоров, разговоров и признаний.

Вот и Щупп с Палкиной не раз тут вели беседы, которые не предназначались для ушей сотрудников четвертого отделения.

Лиза была спокойна.

Она понимала, что два взволнованных человека сейчас будет просто перебор. И ничего хорошего для них с главврачом от паники и суеты не предвидится. Девушка взяла Щуппа за руку и ласково сказала:

– Да успокойтесь, он ничего еще не сказал…

– Но пытался?

– Но пытался. Он уверяет, что отравился. Он говорит, что отравился каким-то препаратом, а точнее бальзамом. Он думает, что находится в токсикологии. Он не знает еще о времени.

– Так, – мрачно выдохнул Щупп. – Придется ему как-то аккуратно об этом говорить. Придется. Ой, боюсь я на неадекватность. А вдруг, он все помнит?!

– Что именно?

– Но все, все помнит, что с ним было и вообще историю помнит. Что с обществом и со страной было. Не дай Бог помнит все! Ой, беды не оберешься! Ой, боюсь я! – запричитал Щупп.

– Да как же он не помнит? Он же нормальный человек из двадцатого века, не то, что мы, – хмыкнула Палкина.

– Ты это Лиза, брось, брось сейчас речь не об этом! – отмахнулся Михаил Альфредович.

– Да? А я об этом. Я тоже хочу все помнить! Тоже хочу все знать и не бояться этого! Я тоже хочу быть нормальным человеком! – прикрикнула Палкина.

Щупп внимательно посмотрел на помощницу, и грустно покачав головой, добавил:

– Вот поэтому Палкина, мы и должны с тобой сделать все, что задумали. Все. Вот поэтому ты и должна меня слушаться. Говоришь, он про бальзам какой-то, говорить начал. Значит печень.

– Конечно печень. Что еще?

– А печень это все.

– А почему мы сразу-то не взяли пункцию у него? А? Почему? Вопрос что ли не стоял? – удивилась Лиза.

– Да почему не стоял?! Стоял и не раз. Но решали все на самом высоком уровне и все не как не могли решить. Вот и дорешались. Что не какой пункции не взяли. Столько лет, а пункции не взяли. Бардак, как и везде. Вертикаль власти чертова....

– Ну, зачем вы так. Взяли бы пункцию и все. И ничего сейчас бы у нас не получилось.

– Да может ты и права. Может и права. Поэтому печень наше все. Его печень наше все. Смешно звучит.

– Только вот мне не смешно, – грустно добавила Лиза.

– Значит печень. Нужно взять пункцию печени. Там усело все, что он пил. Там, там следы этого препарата. В крови у него ничего нет. Я сам смотрел несколько анализов. А вот печень. Печень это серьезно! Печень этот как фото-пластина, все задерживает и все фиксирует! Печень, вот его тайное хранилище! Значит он пил. Он, что-то все-таки пил. Я знал. Теперь знают и эти козлы из эф эм бэ. Сикора, сучий потрох, он точно теперь знает, или, по крайней мере, узнает, расшифровав запись.

– Да он еще и не успел. Вряд ли, – Лиза тяжело вздохнула. – А вообще, честно говоря, мне этого человека просто жаль. Он для нас, как кусок мяса с ценной информацией, а ведь он человек в первую очередь. Как вот он узнает правду? Что с ним вообще будет?

– Ну, ты это брось! У нас с тобой другая задача! Он сам виноват раз выпил то, что не надо было пить. Раз попал к нам. Тут как говорится, все от него самого зависит. Ты лучше подумай, как нам с тобой пункцию у него печени взять, ведь если мы возьмете без сознания и официально в палате у него, зафиксируется все, и тогда все поймут, что мы там делали. А вот если…

– Что если?

– А вот если его уговорить, ну например тайно дать нам пункцию и стереть остальной код, того препарата, прочистить печень. То тогда…

– А, как его уговорить? Кто его уговорит? – тревожно спросила Лиза.

Щупп недобро ухмыльнулся и непроизвольно посмотрел на глубокий вырез на груди у помощницы. Та, уловив его взгляд, покачала головой:

– Нет, только не я…

– Ты девочка, ты, ты мой козырь, больше нет никого… или ты или никто. И это история! Ты пойми, от тебя зависит будущее. И не только страны, будущее мира! Ты, ты должна.

Лиза тяжело вздохнула и опустила глаза. Она хотела, что-то ответить, но промолчала. Щупп, довольный, улыбнулся и погладил помощницу по руке.

***

– Светлана! Готовь спецоперацию! Будем объект транспортировать в Москву. Но про это, пока, никто кроме тебя, не должен знать! Никто! – сурово сказал Сикора.

Турнова понимающе кивнула головой, и все же внимательно посмотрев на заведующего четвертым отделением, спросила:

– И Щупп? И главврач не должен знать?

– Я же сказал, никто! А Щупп в первую очередь, вообще ничего знать не должен! И постарайся вообще оградить пациента, от каких либо контактов. Всех! Всех гони в шею. Сама ему уколы ставь, сама утки выноси, что хочешь, делай, но никого не допускай!

Светлана Турнова грустно улыбнулась и, покачав головой, тихо ответила:

– Вы же знаете, Лаврентий Васильевич, это не возможно, да и это опасно, только внимание привлечем. Поэтому…

Сикора сидел за столом в своем кабинете, как падишах на троне. Развалившись, он небрежно крутил в руках шариковую ручку. Смотря за Светланой, он то и дело опускал взгляд на ее стройные ноги. Турнова это чувствовала и, играя, незаметно отдергивала халатик так, что бы ее бедра, как можно больше оголились. Вот и сейчас начав свою речь, она потянула ногой, и ее красивая нога в темном чулке максимально предстала перед взором особиста. Сикора тоже почувствовал, что женщина с ним проводит свои эксперименты, и раздраженно хлопнув ладонью по крышке стола, прикрикнул, глядя Турновой в глаза:

– Я сам знаю, что возможно, а что нет! Делай, что я говорю!

Светлана поняла, что немного переборщила и, одернув халат, скромно свела ноги, опустив голову, тихо ответила:

– Нет, Лаврентий Васильевич полностью контролировать пациента я одна не смогу. Допуск на общение с ним есть еще у трех человек.

Сикора вскочил и как дрессировщик над тигром склонился на Турновой:

– У кого?

– У меня, у Палкиной, Щуппа и…

Лаврентий Васильевич зло сощурил глаза и зашипел, как компрессор в шиномонтажной мастерской:

– И еще, у какого барана, есть допуск? Кто этот козел?! Вычеркнуть! – взревел Сикора.

– Этот козел… вы, вы… четвертый.

Лаврентий Васильевич внимательно посмотрел на заведующую спец отделением, хмыкнув, тяжело вздохнул:

– Ладно, нужно сделать так, что бы их общение стало нам на пользу. Полный контроль! Нам нельзя расслабляться. Вся информации, что находится внутри этого человека это не просто, государственная тайна, а тайна обще планетная! Ты пойми это Света!

Сикора стоял у окна и как то загадочно смотрел вдаль. В его словах Турнова уловила, какую-то тоску. Он, правда, не могла понять, что это и почему, но чувствовала, что Лаврентий Васильевич, как никогда возбужден. Он слишком близко к сердцу, как показалось Светлане, воспринимал эту информацию.

Но почему?

Обычно цинично спокойный майор ФМБ стал таким вот сентиментальным? Почему?

– Я понимаю, – выдохнула Турнова.

– Поэтому тебе первой все нужно узнавать самой! Тебе!

– Это понятно, но невозможно.

– Как так?

– Контроль, за таким пациентом дело не шуточное, да и если я начну огороды городить еще больше засвечусь.

– Тоже верно, а что делать?

– Делать нужно то, что делаем. Все как обычно, как будто ничего не происходит. Все идет, так как идет. И все.

– Думаешь?!

– Уверена. И еще. Утром контакт был. Палкина парой фраз перекинулась с ним.

– Ты что? Правда? Прочему я не знаю?! – обиделся Сикора.

– Я вам довела.

– Срочно запись мне подготовь утреннюю. Отслушать немедленно надо, может там чего.

– Хорошо.

– И еще… перестань так себя вести со мной! Я не враг тебе, а друг! А ты закрылась как черепаха панцирем. И все! Мне не нравится это! – взвизгнул Сикора.

Турнова внимательно посмотрела на особиста и улыбнулась. Она вела себя подчеркнуто спокойно и давала понять, что его крики и нервные движения ее не испугают и не выбьют из колеи.

– А вы есть в государственном списке? – неожиданно спросила Турнова.

Сикора замер.

Он внимательно смотрел на заведующую спец отделением и, покачав головой, тихо молвил:

– Да есть. Но это ничего не меняет.

– Да? Странно. А меня вот нет.

– Ты думаешь это плохо? – после короткой паузы спросил Лаврентий Васильевич.

– Смотря для кого? Для вас, может быть и нет. А для меня. Для меня....

– Тебя, что, твоя жизнь не устраивает?

– Ну почему, – смутилась Турнова. – И все-таки хотелось бы…

– Не спеши прожигать эту жизнь. Она у тебя в самом разгаре. А вы все уже хватаетесь за ту, мифическую, будущую, которая не известно будет или нет.

– Будет, – уверенно ответила Турнова. – Это я вам, как врач говорю.

– Может быть. И все же.

– Вам легко говорить, когда вы в списке.

Сикора не ответил. Он грустно улыбнулся и тяжело вздохнув, погладил стекло. Светлана налила себе из чайника кипятку в кружку и, помешивая растворимый кофе ложечкой, тихо сказала:

– Я бы вам предложила другую игру.

– Хм, другую? – вскинул бровь Сикора. – И что ж это за игра?

– Простая игра в поддавалки…

– В поддавалки говоришь, нужно подумать. Я вот что тебе скажу, я могу поспособствовать тебя включить тебя в список. Ты не переживай. Если все сделаем, как полагается, я обещаю, что включу тебя в список. Это мое слово, – уверенным голосом сказал Сикора.

Светлана внимательно посмотрела на него. Она не тогда понять, как это человек перевоплощается, он, то склизкий как морские водоросли, то шершавый как наждачная бумага, а то, вот такой простой и доступный, как обычный нормальный человек. Турнова прикусив губу, пыталась разгадать, почему сейчас так ведет себя особист.

Тот почувствовал сомнения доктора и тихо сказал:

– Они не включили в список мою жену. Они не хотят ее там видеть. Зачем мне самому список? Так, что место будет.

– Вы что ж свое место мне освободите?

– Тебя это не касается. Ты хочешь быть в списке, и ты в нем будешь, – отрезал Сикора и кивнул головой на дверь, давая понять, что разговор окончен.

***

– Почему вы все время меня пичкаете снотворным, или чем там, я не знаю? Вы все ставите и ставите мне какие-то препараты, от которых я вырубаюсь? – сурово спросил Кирилл.

Он вдруг ощутил в себе силы и главное уже забытое чувство голода. Лучинский привстал на локтях на кровати и внимательно и грозно посмотрел на девушку.

Та вновь улыбнулась, тяжело вздохнула и пожала плечами:

– Может, вы в туалет хотите? – ответила невпопад она.

– Что, в какой туалет?! – взбесился Кирилл.

Он смотрел на красотку и не мог понять, почему она из себя изображает дурочку. Лиза вновь улыбнулась и, прижав как-то украдкой палец к губам, кивнула на потолок. Кирилл сначала не понял к чему это жест. Он машинально посмотрел вверх. Затем вновь на Лизу и лишь через несколько секунд до него дошло, что девушка чего-то, а вернее кого-то боится. Кого-то, кто слушает сейчас их тайно и бесцеремонно.

– Ах, да в туалет! Конечно, конечно я хочу в туалет! – неловко подыграл Лизе Кирилл.

Он свесил с кровати ноги и посмотрел на свои голые ступни.

Лиза услужливо поставила перед ним тапочки, какие-то странные кожаные тапочки оранжевого цвета с ремешками вдоль носков. Лучинский ухмыльнулся. Такой обуви он еще не видел. Тут в больнице, зачем-то для пациентов закупили какую-то экспериментальную необычную обувь. Палкина меж тем аккуратно отделила от груди Кирилла несколько датчиков на присосках. Девушка заботливо набросила на плечи Лучинского пижаму, почему то тоже такого же, как тапочки, ядовито оранжевого цвета. Все напомнило Кириллу одежду американских заключенных из тюрем для приговоренных к электрическому стулу. Такие одеяния он видел в нескольких голливудских кинолентах. Кирилл встал с кровати и, надев пижаму, двинулся за Лизой, которая кивнула на кабинку с надписью:

«туалет»

Лучинский медленно шел по палате. Какое-то забытое чувство легкости движения обуяло его. Даже закружилась голова. Кирилл, вдруг понял, что очень долго не двигался, он очень долго был неподвижен.

Долго, но сколько? Неделю, две?

Мышцы заныли и стало немного тяжело. Кирилл глубоко и как-то нервно дышал, он упорно шел к уборной. Он торопился. Почему-то, ему очень хотелось узнать, что же боится эта красивая девушка?

В больничном сортире было даже уютно. Большой белый унитаз, как трон, возвышался посредине помещения. Сзади и спереди зеркала. Зачем непонятно, но выглядело забавным. Сбоку умывальник и прозрачная стеклянная полочка над ним. Круглее зеркало сверху и набор крючков и вешалок. В дальнем углу душевая кабина и какое-то странное полукруглое пластмассовое кресло. Отдыхать перед душем или после? Зачем?

Лиза, неожиданно прижалась к Кириллу всем телом и, он почувствовал ее теплоту. Девушка схватила его за голову и зашептала на ухо:

– Вы ничего там, в палате вслух не говорите. Это опасно!

– Для кого? – недоумевал Кирилл.

Он увидел, что девушка сильно взволнована.

– Для вас и для меня. Здесь можно говорить только вот так на ухо.

– Почему? Что тут у вас происходит? – Лучинский приобнял Лизу за плечо.

Она на удивлении не отстранилась от него, напротив даже еще сильнее прижалась.

– Нас слушают!

– Кто? – Кирилл

– Особый отдел.

– Какой еще особый отдел? Что за бред? – Кирилл все меньше и меньше понимал поведение, а главное слова девушки.

Ему немного стало не по себе. А, что если эта доктор сумасшедшая? А, что если она тронулась и просто опасна? Уколет какой ни будь яд и все!

– Вы все поймете позже. Прошу вас ничего не говорите там, ничего только общие фразы типа есть хочу в туалет надо или почешите мне спину…

– Хорошо, хорошо, – успокаивающим тоном сказал Кирилл. – Только и вас можно кое о чем попросить?

– Просите.

– Позовите заведующего отделением.

Девушка вздрогнула и отстранилась от Лучинского. Она внимательно и тревожно посмотрела ему в глаза:

– Зачем? Вы, знаете кто она?

Кирилл ухмыльнулся и пожал плечами:

– Я даже не знаю, что это она. Я думал, что это мужик.

Лиза покачала головой и грустно сказала:

– Вот с кем не надо говорить, так это с ней!

– Почему?

– Позже узнаете!

– Да что такое?! Честное слово! Какие-то загадки! Я уже начинаю вас бояться! Извините, но мне надо еще с кем-то увидится! С главврачом например!

Девушка неожиданно улыбнулась и кивнула головой:

– Вот с ним действительно надо и в ближайшее время увидеться, я все устрою, а пока, пока притворитесь, что вы спите и не с кем не разговаривайте! Ни с кем!

Кирилл вновь хмыкнул и, махнув рукой, подошел к умывальнику. Открыв кран, он посмотрел через зеркало на Лизу и, сполоснув лицо, тихо сказал:

– Это хоть, что за больница? Из окна ничего не видно окна не прозрачные. Где хоть я лечусь?

Лиза вновь стала грустной. Она тревожно смотрела на Лучинского и молчала. Тот тяжело вздохнул и повторил вопрос, уже злым голосом:

– Да вы, что?! Вы что себе позволяете?! Я, что тут, у вас заключенный?! Я больной, а вы относитесь ко мне, будто я под арестом! Говорите не медленно, где я нахожусь? Может в дурдоме?!

Лиза задумалась. Она прикусила губу и замерла, будто львица перед атакой. Кирилл насторожился. Что сейчас последует. Но, девушка тихо ответила:

– Нет, вы не в дурдоме. Вы находитесь в государственном диагностическом медицинском центре имени Кости Топорыжкина.

Кирилл даже перестал дышать. Он посмотрел на девушку пытаясь понять, в своем ли она уме?! Затем, нахмурив брови, переспросил:

– Кого, кого? Кого еще Топтыжкина?

Лиза улыбнулась и, махнув рукой, поправила:

– Не Топтыжкина, а Топорыжкина.

– А это еще что за хрен? Что-то я такого не знаю и вообще не знаю такого диагностического центра! – Кирилл недовольный прошел к унитазу, опустив крышку, уселся на него, словно на стул, ему было немного тяжело от напряжения, кружилась голова от слабости.

– Вы и не могли знать, в ваше время, его, конечно, не было, – добавила Лиза.

– Что?! – Кирилл прикрыл глаза ладонью. – Вы опять меня пугаете. Вы точно ненормальная. Как вас зовут? Я обязательно справлюсь о вас у главврача.

– Меня зовут Елизавета Палкина. Я старший помощник главврача. Вот и все. Я в совершенно здравом уме и памяти. А вот вы…

– А что я?! – вздрогнул Лучинский. – Значит я все-таки в дурдоме? Вы мне просто не решаетесь сказать. Я напился этой гадости у меня пошли галлюцинации и вот меня сюда к вам привезли? Так ведь? Скажите, что это так?!

Лиза покосилась на дверь и, приложив палец к губам, прошептала:

– Я же просила вам говорите тише. Тише. Тут все прослушивается.

Кирилл отмахнулся и, вздохнув, молвил:

– Значит все-таки в дурдоме. Поздравляю вас Лучинский, вы еще и буйный, и вас слушают, кабы чего… – пробормотал он под нос сам себе.

Лиза подошла к Кириллу и, положив ему руку на плечо, ласково сказала:

– Да успокойтесь, успокойтесь. Вы нормальный. Как вас зовут?

– Меня? Вы, что ж не знаете, как меня зовут?

– Нет, у вас только литер. И все.

– Литер? Это что?

– Это номер.

– Твою мать! – хлопнул себя по коленке Лучинский. – Я еще и потерял свою личность и память. Мать твою, вот выпил гадости. Сука! Ну, козел, кореец долбанный, я тебя ведь найду, когда меня выпустят!

Лиза вновь погладила Кирилла по плечу:

– Так как вас зовут?

– Кирилл…

– Хм, Кирилл, красивое имя. А я, почему-то думала, что вы Владимир…

– Владимир? Я, что похож на Вовку? – в конец обиделся Кирилл.

– Нет, просто…

Слушайте, девушка, когда меня выпишут? Что мне прописали? Долго тут держать будут.

– Боюсь. Что правда для вас окажется очень жестокой, – печально выдохнула Палкина.

Кирилл внимательно посмотрел снизу вверх на девушку и растерянно спросил:

– Что значит жестокая? Я что тут надолго? Почему? Я ведь в норме. Нормальный, все помню. Что надо-то?

Лиза вновь вздохнула и присела на корточки возле Кирилла. Она не глядя на него, вымолвила:

– Да не в этом дело, вы-то в норме, только вот…

– Что еще? Не понял? Что происходит?

– Дело в том, что вы не там где жили.

– Чего? – Кирилл, вскочил с унитаза и просмотрел на девушку, как на змею смотрит мангуст. – Меня, что, в другой город еще отвезли? На опыты что ли отправили? Вы это… кончайте тут меня пугать!

– Да нет, город-то тот, вот только страна другая… – Лиза встала, и вплотную подойдя к Кириллу, пристально посмотрела ему в глаза.

Он несколько секунд молчал, соображая, что она ему сказала. Затем улыбнулся как-то беззащитно и обреченно:

– Хм, страна другая. Как это…, как это, другая?! Что, власть поменялась, что ли, пока я в отключке был?!

– Вроде того…

– Нет…, не может быть! Нет, скажите, что вы шутите! – бормотал Лучинский. – И сколько же это я в отключке-то был? Что, долго?

– Да…

– Месяц?

Лиза молчала, она опустила глаза и, отвернувшись, подошла к зеркалу. Затем поправив волосы, вновь посмотрела на Кирилла. Тот стоял в ожидании:

– Два месяца? – удивленно спросил он.

Лиза грустно улыбнулась.

– Что больше? Скажите, не томите. Не томите мне душу! – взмолился Лучинский.

– Вы пробыли в коме почти девяносто....

– Девяносто дней? Три месяца! Мать твою! – схватился за голову Лучинский.

– Да нет, вы не поняли, вы пробыли в коме, в литургическом сне, в анабиозе, или еще как хотите, назовите свое состояние, почти девяносто… лет…

Кирилл, вздрогнул и замер. На его устах, застыла нелепая и уродливо-смешная улыбка. Лучинский не моргая, смотрел на Палкину и не дышал. Он не мог двигаться.

– Да, Кирилл, такова вот, правда. Так что…

Оцепененье у Кирилла прошло через несколько секунд. Он опустился на унитаз и тихо и как то жалобно сказал:

– Господи, прошу тебя, я хочу проснуться. Нет. Нет. Я хочу проснуться!

Палкина вздохнула и медленно подошла к Кириллу. Она стояла, не решаясь к нему дотронуться. Она боялась, что он сейчас сорвется и у него будет нервный стресс. Наконец Лиза взяла себя в руки и тихо молвила:

– Правду придется пережить. Но, ни это самое страшное…

Кирилл поднял голову и жалобно посмотрел на девушку:

– Что это еще не самое страшное? Что может быть еще страшнее?

– Вы теперь объект государственной важности и, по сути, себе не принадлежите…

– Что?!!! – совсем обомлел Кирилл.

У него вдруг потемнело в глазах и пересохло во рту. Он почувствовал, что теряет сознание от слабости и напряжения. Лиза подхватила его под руку и потащила обратно в палату.

На ходу она ласково ему шептала:

– Ничего, ничего надо прилечь, мы что ни будь придумаем, ничего, вы главное совсем не падайте духом. Знайте, вас не бросят!

***

– Слушай, Михаил Альфредович, я тебе сейчас одну вещь скажу, которую в принципе говорить не обязан! Слушай, я знаю. Про всю эту патетику доверия, и все же я тебе скажу, я тебе тут как никому доверяю, и поэтому считаю, что тебе можно сказать информацию государственной важности! – тревожно шептал Сикора.

Он, сидел как-то по-мальчишески, сдвинув свои короткие ножки и сложив на колени руки. Его было немного жаль, Щупп грустно ухмыльнулся и тяжело вздохнул. Михаил Альфредович решил пока молчать и выслушать этот странный и тревожный монолог фимобщика.

– Ты мне, конечно, не доверяешь, понимаю. Нам сотрудникам министерства безопасности конечно трудно как то говорить о доверии. Я это тоже понимаю, но вот видишь, я крамолу говорю тебе. Да, не думай что это капкан. Не думай, не всегда сотрудник фимоба все делает по инструкции и по требованиям своего начальства. Не всегда Михаил. Ты должен знать, что мы тоже люди, и у меня порой закипает кровь, когда я вижу определенную несправедливость. И когда я чувствую что человек вполне порядочный и ему можно доверять и его ломать ни в коем случае, не надо.

Щупп вновь тяжело вздохнул, он покосился на потолок, а точнее на люстру сикорского кабинета. Лаврентий Васильевич понял его намек и, махнув рукой, брезгливо продолжил:

– Да нет, не бойся, я тебе слово офицера даю, этот разговор не пишется и вообще его никто не услышит. Я включил специальную систему анти прослушки. Так, что глушилки все слова перековеркают твою мать, так что никто ничего не поймет.

Михаил Альфредович кивнул головой, но промолчал. Сикора понял, что ему еще нужно немного напрячься, что бы раскачать главврача на диалог:

– Я тебе вот что скажу. У меня есть приказ, приготовить твоего пациента ноль девяносто восьмого к транспортировке в Москву. Вот! Так что ты скоро его совсем потеряешь и никогда наверное больше не увидишь.

Щупп вздрогнул и с тревогой посмотрел в глаза Лаврентию Васильевичу. Тот грустно улыбнулся и кивнул головой:

– Да, Миша. Да. Вот так. Труды всей твоей жизни, а вернее цель может вот так банально улететь в столицу и растаять в дымке.

Михаил Альфредович тяжело и часто задышал. Сикора понял, что попал в цель и решил додавить.

– Думаешь, Миша, я не знаю, что за метод долгожительства ты разрабатываешь? Думаешь, я не в курсе, что у тебя уже все готово и все можно применять, и все бы ты уже применил, если бы, не этот чертов пациент ноль девяносто восьмой. Который, тебя сбил с толку и лишил уверенности?

Щупп закрыл глаза и тихонько простонал. Сикора дотронулся до его плеча рукой и, похлопав по плечу, сочувственно продолжил:

– Я читал твой трактат. И не спрашивай, где я его взял. И мне, в принципе, стало все понятно, как ты собираешься продлить человеку жизнь. Ты там говоришь, что он сможет жить примерно сто восемьдесят, двести лет, и это здорово, но вот Миша! Ноль девяносто восьмой, как я понимаю, сможет прожить дольше?! Дольше, а это значит, что твоя система проигрывает! Миша, у тебя в руках ключ от бессмертия который ты вот–вот выронишь.

Щупп вновь вздрогнул и, открыв глаза, тихо и зло процедил сквозь зубы:

– И который подхватят ублюдки и сволочи которые не достойны этого самого бессмертия! Мой метод ничем не хуже. Но я, как здравомыслящий человек, понимаю, что человека все равно нужно ограничить смертью. Нужно! Нельзя допускать, что бы человек жил вечно! Нельзя! Это против природы! Это хаос! Я просто высчитал, что оптимально человек должен жить двести лет. А иначе катастрофа, иначе никаких земных ресурсов для этой бессмертной толпы не хватит!