Избранное

Ярослав Зубковский

Избранное

ПРОЗА

Первый поцелуй

Тихий летний вечер. Ещё не спала жара, но всё вокруг постепенно замирает, успокаивается. Всё живое начинает готовиться ко сну, укладывается на ночлег.

Мужчины покормили скотину, хозяйки давно подоили коров, петух утихомирил своих беспокойных, но податливых подружек. И только луна, как бы завлекая звёзды, гордо покачивая бедром, незаметно скользит по безоблачному небу. А небо как огромная нарядная ёлка. Млечный путь – это её ровный ствол, созвездия – это гирлянды, звёзды – красивые яркие шары, которые кто-то незримый удобно расположил на еловых лапах. Но не успеет луна устать от своей прогулки, как звёзды и созвездия начнут гаснуть – небесная ёлка исчезает…

Так наступает утро. Вначале робкое и зыбкое, как взгляд юноши на обнаженную женщину. Потом улыбающееся и потягивающееся, как невеста после брачной ночи. Затем мягкое и восторженное, как ребёночек неловко и осторожно ступая к протянутым навстречу материнским рукам. Потом яркое и безудержное, как восторг, как безумие, как огромная любовь, которая манит, поглощает, рвёт сердце на части, умиротворяет и опаивает до потери сознания…

Но это будет потом… А сейчас сверчки без умолку соревнуются в своей трескотне, нежный запах сена щекочет ноздри. Слабо покалывая шею, уши оно успело набиться за пазуху. Я в ожидании любви, любви и счастья. Кажется, что весь мир тайком смотрит на меня, что все мужчины на земле знают о том, что я пришёл на свидание и со страшной силой мне завидуют. А я начинаю завидовать сам себе или я схожу с ума?

И вдруг, я с ужасом замечаю, что я слышу своё сердце. И удары его всё больше и больше набирают частоту и силу. Оно уже, как колокольный звон, как набат. И мне становится страшно, что из-за него я не услышу шаги, её шаги. Но нет, я не только вижу и слышу, как она идёт, я чувствую её тело. Я – земля, которая ждет её ножки, я –трава, которая нежно склоняется при каждом её шаге. Я – капелька росы, которая пытается упасть на её ножку и соревнуется с другой капелькой кто более продержится. Я – воздух, который хочет обнять, приласкать и защитить каждую её клеточку.

Я не знаю где правда, а где ложь, где сказка, а где быль, где вымысел, а где реальность. И только жадное дыхание, шёлк её волос, аромат её тела, касание наших рук, да сумасшедший бой моего сердца говорят о том, что я живой. И от бесконечности счастья, от необъятной любви к ней, от трепетного отношения её ко мне моя грудь набирает столько воздуха, и ещё чего-то такого, которое никто и никогда не испытал. Я до боли хочу закричать и выпустить это всё через рот, нос, глаза, уши, руки. Но чтобы не сделать этого я впиваюсь в её губы с такой силой, как будто бы от поцелуя сейчас произойдёт чудо зачатия. И она чувствует это, мы замираем, мы зависаем, мы летим, мы – не здесь, мы – в невесомости. Мы пропали или провалились…

Проходит вечность, а может быть много вечностей, которые мы прожили за всех людей, которые жили и любили до нас, и тех, которые будут жить и любить после нас...

И вот мы возвращаемся, мы возвращаемся на землю не из космоса, не из галактики, мы возвращаемся из рая.

Это моя Родина, это моя Любовь, это моя жизнь.

Легенда о Майе

Когда-то давным-давно, когда на земле всегда было холодно, хмуро и пасмурно, в древнем русском городе родился в семье воеводы необычный ребёнок. «С виду, вроде бы, ничего особенного, девочка, как девочка, – поведала повитуха, – но только, глазоньки-то у неё оказались сиреневые. Окинула она светлицу своим сиреневым взором, как тут же из бревенчатых стен терема ромашки стали пробиваться да васильки». А поднесли ребёнка к окошку, да глянула она глазёнками на улицу, так сразу же из-за туч выглянуло солнышко, а всё живое стало, как на дрожжах расти, цвести и благоухать. Воевода с женой дали ей красивое имя Майя. Подрастала девчушка быстро. Бывало, проснётся, улыбнётся всему свету и ну возделывать горницу, сажает своими сиреневыми глазками повсюду и цветы, и ягоды. Вот нянькам-то работы прибавилось: то незабудки с буфета сорвать, то иван-чай на полатях скосить, то репу из пола вытянуть, то землянику с сундука собрать, то лавки от клюквы прополоть, а то и грибы с подоконника срезать. А Майя, знай себе, смеётся-заливается, глазёнками сиреневыми постреливает, да новые растения сажает. Одним словом, светлая девчушка росла, куда ни глянет, тотчас всё окрест зеленеет и зацветает. У неё даже старые сухие деревья и те оживали да новую жизнь начинали.

На окраине этого города жила старая злая колдунья Цеба, покровительница тьмы. Проснулась она однажды в своём замке, подошла к окну, абы насладиться темнотой, так и взвизгнула от неожиданности – на улице солнце светит, деревья растут, цветы цветут, даже птицы и те запели. Встала Цеба промеж двух зерцал и в сквозном коридоре увидела виновницу своих бед – Майю. Решила колдунья во чтобы-то ни стало извести девушку. Закрыла она ставнями все окна в своём замке, зажгла чёрные свечи и стала ведьмачить. Неделю колдует, месяц, год, второй, пятый, десятый. Но, что бы Цеба ни делала: морозы и туманы напускала, ворожила и заговаривала, шаманила и порчу наводила, – ничего у неё не получалось.

А Майя росла, хорошела и от взгляда её сиреневых глаз даже камни и те зацветали. Когда исполнилось девушке 18 лет, позвал её отец-воевода к себе и говорит: «Майя, милая моя девочка, ты выросла, стала красавицей, пора тебе замуж выходить. Отдал я указ, абы с завтрашнего дня пускать в терем всех женихов без исключения. Ну, а ты, уж кого сама выберешь, за того я тебя замуж и отдам". В ту ночь приснился Майе сон, будто окружает её нечисть страшная и злобная. Вяжут её, крутят её, чёрной лентой глаза закрывают, как хотят издеваются. Вдруг откуда ни возьмись, налетел рой пчёл. Ужалили их пчёлы, и исчезла вся нечисть, как будто её и не было. Проснулась Майя, села на кровати и призадумалась: «Что же этот сон мог означать?»

Колдунья Цеба в это время ладони свои потирает, решила она своего жениха послать к Майе свататься, абы забрать девушку из терема, да спрятать её в темницу глубокую, абы никогда на земле не было ни света, ни цветов. Пришёл этот жених в терем – красив, высок, строен. Вышла к нему Майя и сразу протянула свою руку для поцелуя, а в руке у неё пчёлка зажата была. Взял её руку женишок, а пчела его и ужалила. Обратился он в змея поганого и уполз из терема. Побелела Цеба от ненависти, второго жениха посылает, краше первого. Пришёл он в терем, протянула Майя ему руку, ужалила его пчела, обратился он в крысу противную. Убежала та крыса прочь. Позеленела Цеба от злости. В третий раз посылает свататься оборотня своего любимого. Пришёл он в терем красоты неземной. Дрогнуло сердечко у Майи, но пчелу из руки не выпустила. И ему протянула она свою руку. Ужалила его пчела, обратился он в ворона чёрного и вылетел в окно из терема.

Почернела Цеба от гнева. Села она сама на стезе у ворот терема якобы милостыню просить. И как только приезжали новые женихи, так она их кого в жабу, кого в кузнечика, а кого и в таракана превращала. Пошли страшные слухи по воеводству: «Кто к Майе посватается, тот или вовсе с земли исчезнет или в нечеловеческое существо превратится!» Перестали женихи обивать пороги терема воеводского. Закручинилась Майя и под печальным взором её сиреневых глаз теперь только лебеда, репейники, да крапива стали прорастать.

А на окраине этого воеводства жили два друга красавца – не разлей вода. Охотниками да рыболовами знатными были, никого и ничего не боялись. Прознали они про Майю и решили, не страшась слухов, посвататься к девушке. Прибыли они к терему, а Цеба тут как тут. Превратила она этих молодцев одного в старика немощного, другого – в калеку убогого. Посмотрели они друг на друга и пригорюнились. Тем временем позвала стража женихов. Опустили они головы и, помогая, друг дружке, всё же вошли в терем. Посмотрела на них Майя и тоже протянула им свои руки, в каждой из которых пчёлка была. Ужалили их пчёлы и стали они снова молодыми, стройными и красивыми. Увидела это колдунья Цеба, вспыхнула от ярости синим пламенем, и сгорела, только пепел по земле и развеялся. Поцеловали молодцы руки Майе, держат в своих руках, а отпустить не в силах. И Майя, как глянула на них, так сразу и влюбилась. Да влюбилась сразу в обоих! Не смогла она отдать предпочтение одному из них, так и маялась, бедняжка, всю свою жизнь.

В честь девушки Майи с сиреневыми глазами назвали маем последний месяц весны, когда всё кругом зеленеет, цветёт и распускается. А юношей тех, которых она полюбила, говорят, звали Апрель да Июнь. Вот так и осталась Майя стоять между двух любимых мужчин не только в жизни, но и в календаре. С тех пор в народе поверье появилось: «Если женишься или замуж выходишь в цветущем месяце мае – значит, всю жизнь маяться будешь!»

Легенда об иконописце Степане

– Здравствуй! Ты что-ли лекарь? Давай заходи.

– Buongiorno! Рarli italiano? (Вы говорите по-итальянски?)

– Кудахтую малость.

– Sono il dottor Gustavo, e tu chi sei. (Я доктор Густаво, а Вы кто?)

– Степан Дементьевич я, сын Нарыкова, русский живописец, pittore по-вашему. Ты, давай, Гусь, лечи меня быстрее. Мне сегодня нужно портрет Антонио закончить Страдивари, а на следующей неделе уже начать писать портрет папы вашего римского.

– Сosa ti fa male, Stepan? (Что у вас болит, Степан?)

– Голова раскалывается, да сил нет с кровати подняться.

– Stepan, stai calmo! (Степан, лежите спокойно!)

– Некогда мне лежать спокойно! Мне работать надо. Даром что ли, батюшка Григорий Дмитриевич Строганов послал меня в вашу Италию живописи учиться!

– Hai la febbre e i brividi. (У вас жар и озноб.)

– Ты мне пилюлю дай, лекарь Гусь, да и иди себе с Богом.

– Apparentemente hai la peste (По всей видимости, у вас чума!)

– Баламошка ты, лободырный! Меня зовут Степан, родом я из Сольвычегодска! А ты? Ты кто такая? Фу, какая же ты страшная! Руки от меня убери, ведьма!

– Stepan, sei delirante! (Степан, у Вас бред)

– Я – русский живописец Степан Дементьевич Нарыков! А ты крыса беззубая!

– Perdonami, Signore, sta morendo! Прости меня, господи, он умирает!

– Пошла, пошла отсюда, карга горбатая? Запомни, я – русский живописец, Степан! И мне обязательно нужно вернуться домой! Я – русский живописец… Я – русский… Я – русс…

Мне лекарь поставил диагноз смертельный,

Осталось неделю мне жить.

О, Боже, за что? И в тоске безраздельной

Я начал по-чёрному пить.

Бутылка стоит на засохшей палитре,

Маслёнка и хлебец ржаной…

Вдруг Бог появился, читает молитву

И нимб – над его головой!

Наполнилась светом моя мастерская,

А хмель моментально прошёл.

И трижды крестом себя осеняя,

Челом я ударился в пол.

Подходит ко мне, говорит: «Извините,

Но вот уже 27 лет

Я к вам обращаюсь, как истый ценитель,

Чтоб мой написали портрет.

Однако, Вы пишите только великих:

Маркизов, дворян, королей.

И стал я для Вас, к сожаленью, безликим,

Ведь нету у Бога рублей".

И бросился я моментально к мольберту

Ошибку свою исправлять.

Вот, выпало счастье за сутки до смерти

С натуры мне Бога писать!

А дальше картинки как в калейдоскопе:

Бинты, мастихины, скелет,

Снег, пепел, старуха, болотные топи,

И вдруг вспыхнул солнечный свет!

***

С тех пор для меня нет мерила в работе,

Как звания, деньги и пост.

Глядит на меня с одобреньем, в киоте

Спаситель, Господь мой и гость!

Благодаря Всевышнему, раб Божий Степан Нарыков выздоровел и вернулся на родину, но с тех пор писал только иконы. Свой опыт, мастерство и знания он передавал другим русским иконописцам в том числе и своему сыну Ивану. Он писал иконы для множества красивейших храмов России: Введенского монастыря и Церкви рождества Пресвятой Богородицы Сольвычегодска, Троице-Гледенского монастыря Великого Устюга, церкви Двенадцати апостолов на территории Московского Кремля, Свято-Никольского женского монастыря в городе Переславле-Залесском, Спасо-Преображенского собора в городе Таллине. А икону ту, которую Степан писал с самого Господа Бога, он разместил в одном из этих храмов. Эта икона была уникальна не только своими исцеляющими свойствами. Современники Степана рассказывали, что, если долго смотреть в глаза Господу на этой иконе, становится видно, как он моргает. С тех пор много воды утекло, все ищут эту удивительную икону, но так найти и не могут. А вы случайно не видели?

История одного стола

Привет, я – стол! Наконец-то и про меня что-то написали! И вот поставили! Меня! На сцене!

Вот заметьте, про 12 стульев писали, про умывальник в «Мойдодыре» писали. Про кровати, диваны, даже нары писали? Писали! Я уже не говорю о таких мелочах, как сапоги-скороходы, хрустальные туфельки и ковры самолеты.

Да, я – стол! Но неужели за тысячи лет служения человеку я не достоин того, чтобы обо мне написали хотя бы маленький рассказик?

Стол! Не стул там какой-то, ни табурет, ни горшок, ни тумба, ни, мягко говоря, эта, полочка!

Стол! Это звучит гордо! У нас – у столов, как и у Вас – людей и профессии разные: письменный, журнальный, кухонный, будуарный, парты, бюро.

А я, кем я только не работал! Один мой хозяин алкоголиком был. И дрожащими руками проливал на меня то водку, то пиво, то еще какую-нибудь гадость, а вытереть меня забывал. Вот, мой первый хозяин был интеллигент-профессор. Садятся, бывало, с Бурменталем обедать, цветочки на мне, графинчик, приборы разные спинку массажируют. Особенно приятно, когда горячее подают! Тепленько так! А Шариков мне ножки грыз и ручки. Нет это Вы – люди думаете, что у нас только ножки! Нет, у нас и ручки есть и даже пальчики! И умираем мы тоже, как вы – люди.

А вы знаете, когда-то я работал столом у одной молодой актрисы. Но я ведь тоже был ещё того…, не старый, я – антикварный, а антикварный стол, как говорится, сервировки не испортит.

Мои года, моё богатство!

А как я люблю, когда за мной учат уроки, диссертации разные пишут, песни застольные поют, роли разучивают. Моя бабушка рассказывала, что на ней, сам Пушкин писал. Я тоже надеялся, что стану творческим столом: «Быть или не быть!» И что там было у этой актрисульки? И кого там только не было! Костюмеры, звукооператоры, осветители, режиссёры и их помощники. Вы такого в телевизоре не увидите. Мне стыдно признаться, но меня тогда иногда использовали совсем не по назначению. Прости меня, дубового, Господи!

А я ведь тоже когда-то любил! Да, да любил! Люстру! Она висела высоко под потолком… У нас была страстная любовь! И когда все в доме засыпали, я пел для неё:

Гори, гори моя звезда!

Гори звезда приветная!

Ты у меня одна заветная,

Другой не будет никогда!

А она мне отвечала:

Без меня тебе, любимый стол,

Земля мала, как остров,

Без меня тебе, любимый стол,

Лететь с одним крылом!

Но нас разлучили. Мою люстру отвезли на дачу, а вместо неё купили современную лампу – пустышку! Она знала только одну песню: «Нас не догонят!» Но за ней никто не бегал, хотя она и строила лампочки и дивану, и роялю, и шкафу, и даже компьютеру. Кстати, один мой знакомый стол работал в компьютерном клубе. А там с утра до вечера: Бам, бух, УУУУУУУУУУУ, тра-та-та-та-та, жи-жи-жи-жи-жи-жи! Так он с ума сошёл, сейчас прикрученный в психушке стоит. Не верите? Да чтоб на мне хлеба никогда не было!

А я люблю тихие настольные игры: шахматы, шашки, лото. В картах, например, проигравший залазит под меня и кричит: «Кукареку!» А мне смешно и щекотно под мышками. Я даже домино люблю, хотя за козла бывает обидно.

А знаете, какой я раньше был? Я был круглый, нет, не дурак, я был круглый стол, а потом меня обрезали. Да я слышал, что есть мужчины, которым делали это, и женщинам обрезали что-то по бокам, сзади и даже на лице. Но я ведь не просил их об этом, а всё потому, что я в дверь не проходил. Нравится вам, так обрезайте себе, что хотите, зачем же нас столов мучить.

Тяжелая у нас, у столов работа, в постоянном напряжении, и только, когда в доме никого нет, я могу размять свои сучки и веточки. А простоять всю жизнь на четырёх костях, в позе ЗЮ, думаете легко? Вот, вы сами попробуйте. Что тоже так стоите?

Одно время я работал там, где ни днём, ни ночью покоя нет. Знаете, как оно называется? Общежитие. О, это страшное место! Такого я нигде не видел и не слышал! Складывалось такое впечатление, что жильцы этого формирования кушают три раза, нет ни в день, а в месяц: после стипендии, халтуры и передачи из деревни. После таких праздников на мне даже оставались остатки. Что они с ними делали? Как что делали – доедали, на следующий день, кто раньше встанет. Они жили по принципу: придёт волна мусор смоет, но эта волна почему-то не приходила. Что на мне тогда творилось, я вам передать не могу. На меня тогда не только мухи боялись сесть, на мне тараканы ноги ломали. Да мне, вообще, за вредность древесный лак должны давать. А что творилось во время этих застолий?! Один, топчет правую ногу блондинки, другой топчет левую ногу блондинки, третий трогает бедро второго, а блондинка поглаживает колени брюнетки. И только рыженькая никому не нужна, так я её сам тихонько поглаживал. А брюнетка как вскочит на меня с каблучищами и под музыку всю одежду как сбросит! У меня волокна дыбом!

Кстати, вы знаете, что стулья сексуально-озабоченные? У них только одно на уме, им всё равно кого лапать. А во время редкой уборки, их переворачивают и на меня ставят, тогда они и ко мне пристают – извращенцы! Но я не такой!

А ещё жильцы этого общежития друг другу подлянки делают. Это уму не постижимо:

– могут компот посолить;

– могут в чужую кастрюлю плюнуть;

– пургена в чайник насыпать;

– в шампунь зелёнки налить;

– или «велосипед» сделать, не знаете, что это такое? Вам не делали? Это когда спящему между пальцев ног вставляют газету и поджигают. И когда начинают гореть пальцы на ногах, спящий быстро-быстро крутит педали. А все кругом кричат: «Финиш, финиш!»

Нет, вы не подумайте, что всё в моей жизни было так плохо, были и яркие периоды, когда я работал у одной пары. Он – инженер, трудоголик. Она не инженер и не голик. И сидя за мной, приготавливая очередную маску для лица и разговаривая по телефону, она очень гордилась собой и своей верностью мужу. Он отдавал себя полностью работе, она отдавала себя ему – она была верна. Потом она была ему очень верна. Потом она была ему верна часто. Потом она стала ему чаще верна, чем не верна. Потом она стала ему верна не так часто, за то она стала верна другому. Потом она стала верна другим. Потом она подсчитала, что она верна другим и мужу одинаково, и решила что-то менять. И стала вернее другим, чем мужу. В конце концов, оказалось, что с мужем она изменяет другим. Но время брало своё. За мной она засиживалась дольше, маски становились гуще, а телефонных звонков меньше. И тут она поняла, что именно муж виноват в появлении морщин, и в том, что у подружки и брильянты тяжелее и цепи толще, и нарядов больше, и машина с большим объёмом двигателя. И решила она с ним разойтись, и быть верной тому, кто это заслуживает. Всё имущество они поделили, честно, но меня они поделить не могли: ему я нужен был для работы, ей я нужен был для масок. Вначале они хотели даже меня распилить, но потом, слава Богу, продали.

Да, не всё в моей жизни было так отполировано. Последнее моё место работы – у иностранцев. Оказывается, этот иностранный язык включает и наши слова.

Один, иностранец весь в синих рисунках каких-то: купола, тигры, девушки с мечами и столько названий населённых пунктов, что можно в города играть. Положит этот иноземец на меня ладонь и ну тыкать ножом между своих пальцев и всё в спину, спину мне, больно так.

Второй, положит на меня ноги, а на ступнях написано: «Они устали», закроет глаза, а на веках: «Не буди». Так этот у меня на спине ножом вырезал: «Сонька = Любовь». А у меня слёзы с глаз к себе и к Соньке этой от такой любви. Но недавно к нам в дом ворвались люди в масках и арестовали их, слава Богу! Оказалось, что это была страшная банда.

Наверное, у меня обострённое чувство справедливости, порядочности, честности. Ведь стол – это только оболочка, но у нас, как и у вас – людей есть душа, которая переживает, страдает, смеётся, грустит и плачет. И мы столы, как и вы – люди бываем хорошие и плохие. Но нас хороших, гораздо больше, правда? А ещё, мы – столы, ваши лучшие друзья, мы ваши лучшие слушатели и помощники. Мы понимаем любой ваш язык, главное, чтобы он добрый был!

Вы спросите, что было дальше? Меня конфисковали, забрали на какой-то склад, на котором я сильно заболел. Потом пришла ревизия, меня списали и выкинули на свалку. Там меня нашёл бомж, и порубил на дрова. И пока догорали мои последние щепочки, я успел рассказать вам историю своей жизни. Но целый день, и целую ночь я отдавал своё последнее тепло Человеку.

Сон

Вчера приснился сон. Будто началась третья мировая война. Зима. Сижу в окопе в ватнике, мороз, снег, впереди уже виден Белый дом. Ждём начала атаки. Комбат нашего первого батальона Димка Медведев – приколист: на прошлой неделе пулял из ракетницы раз десять, пиндосы трясутся, что сейчас в атаку пойдем. А комбат второго батальона Шойгу обошел высоту и взял их всех тепленькими. Прикол, что ордена им обоим дали. Голос из рации: «Механикам водителям, подготовить боевые машины к заправке!» Это значит, Женька Дитрих на бензовозе приехал, Саня Новак будет саляру в танки заливать. Значит, точно наступать будем. Вон уже Вовка Мединский под свист пуль бойцам агитлистовки по окопам разносит, а стройбатовец Мутко плюётся – ему снова на новом рубеже блиндажи строить. Закуриваю, вчера Мантуров табачку аж на три дня выдал. Вообще, бойцы у нас в батальоне храбрые. Взять, хоть, Володьку Колокольцева, намедни пробрался он в тыл врага и завалил Порошенко. А Юрка Борисов сегодня языка взял, этого Столтенберга, так Валерка Герасимов сейчас его допрашивает, а Серёга Лавров переводит. О, команда – приготовиться к атаке! Все одновременно кричим: «Вперёёёёёёд! За Рооооодинуууууу! Вскакиваю на бруствер, стреляю из «калаша», смотрю, сам комполка Путин с пистолетом в первых рядах бежит. Молодец командир! Что-то меня обжигает, в глазах темнеет, носом вдыхаю снег, из живота течёт кровь, на пригорке стоит смерть, улыбается. Теряю сознание. Вдыхаю ароматный запах сирени, весны – это санитарка наша Вероничка Скворцова перевязывает меня, лепечет что-то, утешает, что жить буду, ещё внуков буду растить… Жаль, не успел дочурке с женой денежку послать – начфин Силуанов снова денежку задержал. Тяжело им там сейчас в тылу… Жене пенсионный возраст повысили до 100 лет. Дочке высшую математику ввели в третьем классе. Зачем ей математика высшая, когда она музыкантом хочет стать?

Кричу из всех сил: «Вероника!», резко сажусь на кровати и неожиданно просыпаюсь. В спальню входит жена: «Какая еще Вероника?»

Кричу: «Да Вероника, Скворцова…» Просыпаюсь окончательно, продолжаю почти спокойно: «Это одноклассница моя, милая, моя жёнушка! Значит, это всё сон! И войны нет! Слава тебе, Господи! Будем жить!»

Боги слышат всё

Весеннее солнце смело пробивалось сквозь высокие кучевые облака. Почерневший снег начал отдавать свои жизненные соки природе, но промёрзшая земля пока не могла принять эту живительную влагу, и она превращалась в первые тоненькие ручейки.

Ромка любил это время года, когда, надев пару толстых шерстяных носков в резиновые сапоги, можно смело вышагивать по разным глубоким лужам, расширять тоненькие русла ручейков, разбивая сапожками ещё замёрзшие берега. А потом, вернувшись в начало ручья, отломать сухую веточку и, пустив её по руслу, наблюдать, как она преодолевает сложные повороты и пороги.

Но в этом году, отметив свой первый юбилей в десять лет, и получив от отца в подарок перочинный ножик, Ромка уселся на лавочке во дворе и стал вырезать кораблик из ветки дерева. Закончив корпус, он принялся за перо руля, но тут раздался звонкий голосок.

– А что это ты делаешь? – облокотившись на лавку, рядом стоял мальчик чуть помладше его самого и с любопытством наблюдал за работой.

– Это будет кораблик, – гордо ответил Ромка, высунув кончик языка, и продолжил стругать.

–Ты хочешь на нём весь двор переплыть? – подойдя ближе и заглядывая Ромке в глаза, спросил мальчик.

– Нет, весь земной шар.