Он Мой. Арабское наваждение

— Том, а ты далеко живёшь? Я как-то не в курсе, — спрашивает Света. — Почему к обеду только приехала?

Я открываю рот, но Оля меня опережает.

— Ой, Тома на Ленинском живёт. Ей до работы минут двадцать-тридцать на такси максимум. Но у неё свои графики, мы привыкли. Она до семи, Свет.

Тон у Оли странный. Не злой, но с осадком. Явно хотела сказать, что я зажралась, но либо воспитание не позволяет, либо дерзости не хватает.

— Вообще-то, — говорю я, не реагируя на выпад, — я рассталась с парнем и вернулась к себе. Теперь мне до работы десять минут пешком.

— О, — Света замирает с моей оливкой во рту, — так ты в Хамовниках живёшь?

— Ну да. А что?

Челюсть у Светы отвисает. Оля делает вид, что очень занята своим отчётом. Я пожимаю плечами и включаю запылившийся компьютер.

Не успеваю протереть монитор, как в дверь просовывается голова Людмилы из отдела кадров.

— Тамара, здравствуй! С возвращением! Загляни ко мне, пожалуйста, когда будет минутка.

— Здравствуйте! Да у меня она и сейчас есть, — тут же встаю со своего места.

Иду за ней, чувствуя спиной взгляды коллег. Неужели мне поднимут зарплату на пять тысяч? С любопытством захожу в отдел кадров.

— Тамара, — Людмила мнется, перебирает бумажки, не смотрит в глаза. — Вы знаете, у нас… непростая ситуация. Сокращения. Оптимизация бюджета. Мы пересматриваем штатное расписание и…

— Вы меня увольняете? — перебиваю я.

— Ну… — Людмила поднимает голову. В её глазах смесь из облегчения и испуга. — Не увольняем. Предлагаем подписать заявление по собственному.

— Правда? — Спрашиваю, не в силах скрыть свою эйфорию. — То есть через две недели я могу больше не приходить?

— Вообще-то… Я думала, ты подпишешь заявление задним числом. Ты же только из отпуска… Две недели отрабатывать не нужно. Только выплат больше не будет, — виновато опускает глаза.

— Людочка, — вскакиваю с места, — я Вас обожаю! Спасибо! Куплю Вам торт!

— Томочка, — растерянно моргает. — Ты не расстроилась?

— Нет!

— Вот и Артём так сказал, — вздыхает. — Что по тебе это не ударит.

— Нисколько, — смеюсь!

Пока Людмила растерянно тыкает мышкой, оформляя мой уход, я залезаю в телефон.

— Антошкинс, я в теме. Возьмёте меня с собой на Лазурку? — Пишу Соколовскому.

— Томик, ты ещё спрашиваешь? — Мгновенно приходит ответ.

Улыбаюсь в экран.

— Мамульчик, — набираю сообщение маме. — Вечером приеду. Меня уволили! Что купить?

Людмила протягивает мне листок. Я ставлю подпись, даже не читая. Всё равно это лучший документ, который я подписывала за последние три года.

Выхожу в опенспейс вприпрыжку. Оля всё ещё делает вид, что отчёт — это любовь всей её жизни. Света уткнулась в монитор.

— Девочки, сегодня мой последний рабочий день! Точнее, я ухожу прямо сейчас! — Ошарашиваю коллег.

Быстро забегаю к Артёму, передаю свои дела Маше, которая в курсе моего ухода и так ими уже занимается, и возвращаюсь к своему столу. Окидываю взглядом принадлежности, убираю в сумку ежедневник, а всё остальное решаю оставить коллегам.

— Девочки, у меня тут ручки, канцелярия, посуда. Если вам нужно, можете взять. Мне не понадобится.

— Нам всё понадобится! — Оля принимает «дар» с таким видом, будто я вручаю ей ключи от ламборгини.

Выпархиваю на улицу. Жара, аж плавится асфальт. Я глубоко вдыхаю загазованный московский воздух, и он кажется мне слаще любого кислородного коктейля.

Не долго думая, отправляюсь на Усачёвский рынок. Беру себе устрицы и шампанское и выхожу на веранду. Откидываюсь на спинку стула и чувствую себя самой счастливой.

Любимое хобби — пить в разгар рабочего дня. Смотреть, как люди бегут по своим делам и суетятся. А я просто сижу. Нет ни работы, ни начальника, ни графика, ни забот. Только устрицы, Моёт и солнце.

Достаю телефон. Фотографии из «Айклауда» наконец подгрузились, и я пересматриваю свою ленту. Миконос, Санторини — все фотографии красочные и радуют глаз. Листаю свои селфи и выбираю кадр: я в огромной соломенной шляпе, закрывающей всё тело, загораю. Не видно лица, эмоций, только ножки. Обрабатываю фотографию и ставлю на аватарку вместо своей фотографии с тенью.

Первый бокал заходит на ура. Я заказываю второй, достаю сигарету, щёлкаю зажигалкой, и в этот момент на экране телефона вспыхивает уведомление.

Telegram. Mr. Asad.

Я усмехаюсь. Лёгок на помине.

Затягиваюсь, не тороплюсь. Пусть подождёт, раз уж молчал три недели. Делаю глоток шампанского, смакую пузырьки на языке. И только потом, лениво, почти небрежно, открываю.

Mr.Asad: «Тамара. Если Вы меня уважаете, уберите эту бесстыжую фотографию из профиля».

Глава 11

Я смотрю на экран. Потом на свою руку с сигаретой. Потом снова на экран.

«Бесстыжую».

Перечитываю медленно, по буквам, будто впервые вижу кириллицу.

Бесстыжую?

Я увеличиваю аватарку. Там шляпа. Там море. Там, ну да, кусочек попы, но это же эстетика, никакой пошлости. А он — «бесстыжая».

Возмущение нарастает, как пена в шампанском, которое я сейчас явно не допью, потому что меня уже трясёт.

Да кто он вообще такой? Кем себя возомнил? Мы толком не знакомы даже и три недели не общались. ТРИ. Недели. Он не писал, не звонил, не подавал признаков жизни, и первое, что он делает, когда всплывает из своего арабского небытия, это замечание? Как будто я его собственность. Как будто у него есть права на меня. Как будто он — мой муж, а я — неверная жена, которую он застал за общением с любовником.

Я уже открываю клавиатуру, чтобы набрать ему всё, что я думаю про восточный патриархат, про то, что двадцать первый век на дворе, про то, что моё тело — это моё дело, и вообще у него попа тоже есть, и я могу его туда далеко и надолго послать.

И тут меня останавливает собственная рука с бокалом.

Я смотрю на своё отражение в тёмном стекле айфона, и меня озаряет.

А что, если поиграть?

Он же этого не ждёт. Он ждёт скандала. Ждёт, что я взорвусь, начну оправдываться, доказывать. Он же весь такой «восточный мужчина», привыкший к покорности. А что, если…

Я улыбаюсь. Медленно, хищно.

Поиграем, мистер Асад.

Удаляю аватарку полностью. Не меняю, а именно стираю. И предыдущие тоже. Ни одного портрета, ни одного намёка. Пустота. Нет меня. Исчезла.

Потом набираю ответ. Спокойно, почти ласково, выстукивая каждое слово кончиками пальцев, будто глажу его по самолюбию:

Я: «Мужчина. Вы правы. Исправляюсь».

Отправляю и замираю. Внутри всё дрожит от предвкушения.

Ответ приходит мгновенно:

Mr. Asad: «Благодарю Вас, Тамара. Вы — мудрая девушка».

Я выдыхаю. И тут меня прорывает.

Сначала тихий, сдавленный хрип, а потом — настоящий, громкий, абсолютно бесстыжий хохот, от которого взлетают голуби на парковке, а официант за соседним столиком оборачивается и понимающе улыбается.

Я дрыгаю ногами под столом, как пятиклассница, получившая записку от мальчика. Мне дико, безумно, невыносимо весело. Потому что он не выкупает. Совсем. Он думает, я послушалась. Он думает, я признала его авторитет.

Господи, ну какой же смешной!

Я делаю большой глоток шампанского, захожусь новым приступом смеха и снова хватаю телефон.

Я: «Мудрая девушка никогда не станет перечить сильному мужчине», — печатаю я и добавляю в конце эмодзи с опущенными ресничками и румянцем. Смирение. Восточная покорная женщина. В конце концов, во мне грузинская кровь…

Пауза. Три точки в чате пульсируют, как сердцебиение.

Mr. Asad : «Я в Вас не сомневался».

Я чуть не давлюсь устрицей. Не сомневался! Он! ВО МНЕ! Боже, храни этих забавных моджахедов!

Mr. Asad : «Мне грустно видеть на Вашей аватарке две буквы. Вы исчезли». — Следующее сообщение приходит почти без паузы.

И тут я понимаю. Ему не всё равно. Ему правда важно, есть я там или нет. Он не просто делает замечание, он следит. Он заметил, что я удалила фото. Он ждал моего ответа.

Ладно, Алладинчик. Получи.

Листаю галерею. Миконос, Санторини, Москва, дача, сотни кадров. Вот это: я в белом свободном платье в пол и в серебряной блузе с пайетками. Руки закрыты, нет ни одного участка обнажённого тела. На фоне эгейского заката. Взгляд и томный и холодный одновременно. С лёгким вызовом. Идеально. Только лицо, осанка и королевская, непроницаемая отстранённость.

Ставлю на аватарку.

Я: «А так?» — спрашиваю я и жду.

Три точки. Длинная пауза. Он смотрит. Оценивает. Переваривает.

Mr. Asad : «Это приемлемо». — Наконец приходит ответ.

Приемлемо?! Я ему — королевский портрет, на котором я прекрасна, как «Мадонна» в современной интерпретации, я ему — эстетику, стиль, абсолютный вкус! А он — приемлемо?!

Я уже поднимаю руку, чтобы высказать всё, что я думаю о его оценочных суждениях, как приходит второе сообщение:

Mr. Asad : «У Вас очень красивые брови».

Я замираю.

Брови.

БРОВИ.

Я перечитываю. Потом ещё раз.

— БРОВИ? У ВАС ОЧЕНЬ КРАСИВЫЕ БРОВИ? — Не сдерживаясь, читаю вслух на весь ресторан.

Официант роняет салфетку. Кажется, даже голуби возмущены вместе со мной.

Я смотрю на телефон. Потом на своё отражение в тёмном стекле. Потом снова на телефон.

Он только что посмотрел на мою фотографию, где я воплощение женственности, элегантности и тайны, и всё, что он смог выдавить из своего арабского мозга — брови?

Ни «вы прекрасны». Ни «вам идёт этот цвет». Ни даже дурацкого, банального «красивая». Брови.

Пальцы зависают в миллиметре от экрана.

И ничего не печатаю.

Я просто откладываю телефон в сторону. Экраном вниз. Чтобы не видеть. Чтобы не отвечать. Чтобы он, если смотрит на экран с той стороны, видел только «онлайн» и тишину.

Заказываю третий бокал.

— У вас всё хорошо? — осторожно спрашивает официант.

— Лучше не бывает, — улыбаюсь я. — Просто меня только что назвали мудрой и похвалили брови.

Он не понимает, но вежливо улыбается.

Я смотрю на телефон, лежащий золотым прямоугольником на белой скатерти. Тишина. Никаких уведомлений. Только моё отражение в стекле бокала и это дурацкое слово, которое теперь застряло в голове, как заноза.

Брови.

Ну серьёзно? Из всех комплиментов, которые мне когда-либо делали — а их было великое множество, этот занимает почётное первое место в номинации «самый странный способ сказать, что ты смотрел на девушку дольше трёх секунд».

Я допиваю шампанское. Заказываю ещё.

Официант смотрит на меня с лёгким беспокойством, но я машу рукой: всё под контролем, я просто веду переговоры с арабским террористом, ничего личного.

Проходит пять минут. Десять.

Я делаю вид, что меня абсолютно не волнует, пишет он или нет. Я увлечённо ковыряю устрицу. Рассматриваю голубей и людей, снующих туда-сюда. Читаю вывески от скуки. Делаю глоток. Ещё один.

Пятнадцать минут.

— Да что же ты будешь делать, — произношу вслух, не выдерживаю и переворачиваю телефон.

Ноль сообщений.

Ну конечно. Сказал про брови и успокоился. Выполнил план по комплиментам на год вперёд. Теперь можно уходить в закат на своём верблюде.

Я с досадой отодвигаю телефон, и тут статус с «был недавно» меняется на «Mr. Asad печатает»…

Замираю. Смотрю, как пульсируют три точки, и понимаю, что внутри что-то ёкает. Предательски. Глупо. По-детски.

Быстро выхожу из чата и жду в общем списке.

Mr. Asad : «И мне неприятно, что весь Cavo Paradiso любовался Вашими бровями, Тамара. Когда Вы там были?» — Наконец прилетает сообщение.

Я перечитываю раз. Два. Три.

Неприятно. Ему. Неприятно. Что весь Cavo Paradiso — один из самых пафосных пляжных клубов на Миконосе — любовался моими бровями.

То есть он не просто знает это место. Он знает, что это за место. И ему неприятно.

Я чувствую, как внутри разливается что-то горячее и пузырчатое. Не шампанское. Азарт.

Вот это заявочка, Алладинчик.

Я: «На прошлой неделе. В субботу». — Пальцы сами набирают ответ.

Три точки. Пауза. Я почти вижу, как он там, на своей стороне, обрабатывает информацию. Сканирует. Просчитывает.

Mr. Asad : «Я тоже был на острове с друзьями в ту неделю. И в Cavo».

Я выдыхаю со смешком. Моджахед в Cavo Paradiso! Это как йети на Неделе моды в Милане. Неожиданно, но чертовски интригующе.

Я: «Серьёзно? И как же мы не пересеклись? Вы в каком отеле остановились?»

Пауза. Длинная. Подозрительная.

Mr. Asad : «Мы остановились не в отеле».

Не в отеле? А где? В хостеле? В палатке на диком пляже? Моджахед-хиппи с арафаткой и спальником за спиной? Бред. Он реально просто очень быстро гуглит, как и предполагала Аста.

Хотя забавно… Звучит как сюжет для независимого кино. «Девушка из Хамовников и бедуин с рюкзаком: любовь на Миконосе».

Я уже открываю рот, чтобы написать что-то едкое про хостелы и палатки, но следующее сообщение заставляет меня замереть:

Mr. Asad : «Не пересеклись, потому что не было на то Воли Всевышнего».

Я смотрю на экран. Потом в небо. Потом снова на экран.

Воля Всевышнего.

Он только что объяснил наше отсутствие встречи на Миконосе божественным провидением?!

Я выдыхаю. Потом начинаю смеяться. Тихо, потом громче, а потом уже в голос, до слёз, до колик в животе.

— С вами точно всё в порядке? — Спрашивает официант с графином воды в руках.

— Лучше не бывает, — всхлипываю я, вытирая глаза. — Я только что узнала, что Всевышний лично занимается моим расписанием.

Он кивает с таким лицом, будто здесь каждый день сидят девушки, которые обсуждают высшие силы с незнакомцами в телеграме.

Я: «Пришлите фотографии с Миконоса. Очень хочу посмотреть, как вы там отдыхали». — Набираю сообщение.

Ответ приходит мгновенно. Сухой, как песок пустыни:

Mr. Asad : «Я таким не страдаю».

Я фыркаю. Ах, он не страдает! Он выше этого! Его духовная практика не позволяет фиксировать моменты отдыха на камеру! Его моджахедская сущность не снисходит до селфи! Или он просто пиздабол!

Я: «Как жаль», — отвечаю я, сладко улыбаясь экрану.

Я: «А я так хотела посмотреть на Ваши брови».

Пауза.

И вдруг — фотография.

Я открываю фотографию. И у меня перехватывает дыхание.

Пустыня. Бесконечная, золотая, с барханами, уходящими в горизонт. И он. Стоит расслабленно, снова в своём национальном платье, но с той особой, хищной грацией, которая не даётся ни спортом, ни службой. С ней рождаются.

А на его руке — сокол.

Крупный, благородный, с тёмными глазами-бусинами и клювом, которым можно вскрывать консервы, но он явно предназначен для чего-то более изысканного. Птица сидит на кожаной перчатке, как министр на заседании правительства, и смотрит в объектив с таким грозным, снисходительным выражением, что мне на секунду становится не по себе.

Сокол. Настоящий.

Я знаю, что такие птички стоят как хорошая машина, а обученные — и как моя квартира. Их не дают напрокат. Чтобы иметь сокола, нужно быть кем-то.

А он стоит с этой птицей так, будто они команда. Будто сокол — это просто продолжение его руки, его взгляда, его породы.

Лица Алладина не видно совсем: бело-красная арафатка закрывает всё, кроме глаз.

Глаза.

Я смотрю в них и забываю, как дышать.

Они как у тигра. Хищные, жёлтые, с зрачками-точками. Он что, пользуется тушью и каялом? Или это природа так постаралась? Приближаю и пытаюсь понять, но тщетно. Моя бровь оценивающе подрагивает и я наконец оцениваю его брови. Чёрные, густые, безупречной формы.

Я смотрю на него. Смотрю на сокола, снова на него.

Птица смотрит так же, как хозяин. Тот же грозный, испытывающий взгляд. Та же порода.

Вот ты какой…

Я приближаю глаза. Отдаляю. Приближаю снова.

Это не моджахед. Это — человек, который привык, чтобы его боялись. Или боготворили. Который носит сокола на руке, потому что может. Потому что так принято в его мире.

Он становится загадочнее с каждой секундой. И мне это чертовски нравится.

Я делаю большой глоток шампанского. Потом ещё один.

В голове шумит, то ли от алкоголя, то ли от этого взгляда, который, кажется, видит меня даже через экран.

Господи, Тома. Ты влипла.

И тут я вспоминаю. Тренд. Мем. Я его даже сохранила. Хохотала до икоты, когда увидела.

Открываю галерею, нахожу видео. Под озвучку из фильма «Субстанция»: «Вы когда-нибудь мечтали стать лучшей версией себя?» — и там шейх в такой же бело-красной арафатке превращается в банку клубничного варенья с бело-красной салфеточкой в клеточку на крышке.

Идеально.

Я отправляю.

Две синие галочки.

Он смотрит.

Я жду.

Ещё секунда.

Mr. Asad был(а) недавно.

Тишина.

Я смотрю на экран. Потом на пустую тарелку из-под устриц. Потом на почти пустой бокал.

— Ну что ж, — говорю я в пустоту. — Кажется, шейху и эта шутка не зашла.

Я поднимаю бокал и смотрю на фотографию пустыни, которая всё ещё открыта в чате.

— За тебя, Асад! За твои брови! И за то, что Всевышний явно чувство юмора не отключал, когда создавал тебя таким.

Глава 12

Просыпаюсь от терпкого лимонного аромата роз и пения птиц и непроизвольно улыбаюсь. Потягиваюсь, распахиваю одеяло и делаю разминку прямо в кровати. Тело с благодарностью отзывается, и я тянусь за телефоном. Почти час дня, оказывается. Вот это меня вырубило на свежем воздухе. Просматриваю уведомления, новых нет. Удивительное дело. Я что, всем резко перестала быть интересной? Захожу в телеграм хотя бы новости почитать, но он не загружается. Захожу в Яндекс, в социальные сети и понимаю, что у нас нет интернета.

Вырубаю вайфай, мобильный интернет вообще не ловит. Приходится оперативно встать, умыться, одеться и отправиться на разборки. Блуждаю по дому и нахожу всех на веранде. Мама, брат и племянники что-то эмоционально обсуждают.

— Доброе утро! — Здороваюсь, присоединяясь к ним. — Или день! В общем, всем привет! Что с интернетом?

— Тома, — пыхтит Даня, — твоя маленькая вредная племянница в своём идиотском «Лайке» весь траффик просадила! У меня катка, а я без сети!

— Это твоя идиотская катка! — Взрывается Даша. — Я всего час сидела в «Лайке»!

— Ты врёшь! Ты с утра сидишь! — Затыкает её Даня. — Свои тупые видео снимаешь!

— Они не тупые! У меня тысяча подписчиков! — Надувается Даша.

— Тупейшие! Вот стукнет тебе десять, и тебе стыдно станет от твоего творчества!

Я дипломатично молчу, но согласна с ним на сто из ста. Просто не хочу поддакивать и быть Токсиньей Гиоргиевной.

— Так, всё, мне на работу пора, — трёт переносицу брат. Уверена, он уже мечтает смотаться от них и слушать навигатор, а не детский визг.

— А ты не опоздал? — Усмехаюсь.

— Начальство не опаздывает, оно задерживается, — улыбается мне брат.

— Ну отлично. Задержись ещё и купи нам в Истре новую симку, — смотрю на него с мольбой. — Маме интернетчики какой-то тупой тариф установили. Там даже дополнительный пакет купить нельзя.

— Вот сама съездий и купи. Дети ещё к внеклассному чтению не подступали. Как раз начнут читать, а ты проконтролируешь.

— У меня машины нет!

— Получи наконец права, — отрезает брат.

— Во-первых, у меня астигматизм. Во-вторых, тогда я не смогу пить вино, когда захочу.

— Вооот! С вина бы и начинала, — усмехается брат. — Зрение просто отмазка. Можно корректирующие очки или линзы носить.

— Вот сам их и носи, — огрызаюсь. — Мои большие красивые глаза эту пытку не выдерживают!

— Зачем они мне? У меня зрение стопроцентное!

— Потому что у тебя глазки маленькие!

— Так, — включается мама. — Ну какой вы пример детям подаёте? Как кошка с собакой! Тома, как маленькая, ей-богу! Недалеко от Дани с Дашей ушла.

— Потому что я не душнила взрослая! И потому они меня любят! Да, мелочь?

— Да, — хором заверяют дети.

— И вообще я своего брата люблю до безумия! Хоть сейчас ему сердце отдать готова.

— Не подмазывайся, — смеётся довольный брат. — Я не поеду тебе за симкой.

— Андрююююшенька! Любимый мой! Ну тебе что, жалко ради сестры сгонять в Истру? Я тебя очеееень люблю, — подхожу и обнимаю брата. — Пожалуйста!

Дети чувствуют моё настроение и тоже обнимают папу, умоляя купить нам сим-карту.

— Да что же ты будешь делать, — вздыхает брат. — Ла-а-а-адно!

Не успеваю я и глазом моргнуть, как брат с детьми быстро собираются и уезжают за благами цивилизации.

— Мамулечка, поухаживаешь за мной? — Ложусь на диван не в силах приготовить себе завтрак.

— Родила принцессу, — усмехается мама и убегает в дом.

Довольная перебираюсь за стол, когда мама подаёт мне завтрак. Наливаю себе кофе и с удовольствием накидываюсь на сыр из козьего молока с земляникой. Сыр тает на языке, ягода пахнет детством, а солнце нежно ласкает кожу.

Мама смотрит на меня и молчит. Это её коронный приём. Она не задаёт вопросы в лоб. Она просто ждёт, пока я сама начну говорить.

— Ничем не планирую заниматься, — говорю я, не дожидаясь. — Я хочу отдыхать. Я устала.

— Устала, — эхом повторяет мама. — От чего?

— От всего. От коллектива. От решений. От стен. От того, что всё время надо что-то делать, бежать, доказывать. Я впервые в жизни свободна. Школа, бакалавриат, магистратура, работа — всё без перерыва. Можно мне хоть одно лето порелаксировать?

— Можно, — соглашается мама. — Просто как-то всё резко изменилось. Илья, работа… Не скучно?

— Нет. Почему мне должно быть скучно?

— Но заниматься чем-то нужно.

— Зачем? Мне жить не на что? Я не знаю, чем хочу заниматься. Вот как раз отдохну и пойму. Тебе же не скучно.

— Я всю жизнь работала, — улыбается мама, — пока тебя не родила.

— Всю жизнь — это сколько? Лет десять? Уже двадцать пять лет наслаждаешься жизнью. Когда я была маленькая, я думала, что хочу быть как папа. Выросла, поумнела, теперь хочу, как мама.

Мама начинает звонко смеяться. Я вместе с ней.

— Том, — осторожно говорит мама, — может, пора к папе пойти работать?

— Нет, — вздыхаю. Вечный вопрос. — С Наной и Ирмой я работать не буду.

Мама опускает глаза. Я знаю этот взгляд. В нём старая боль, которую она никогда не выскажет вслух.

— Вы как чужие, — тихо говорит она. — Три сестры, а общения — ноль. Это неправильно.

— Я не собираюсь прорывать блокаду, мам. Им тридцать и тридцать пять. Они взрослые женщины. Если они до сих пор ведут себя как малолетки, обиженные на папу за развод, это не моя проблема. — Чувствую, как голос начинает дрожать. — Я что, виновата, что папа тебя полюбил и я появилась? Они могут злиться на него. Могут злиться на тебя. Но я тут причём?

Мама молчит и теребит салфетку.

— Да он даже не разводился. Никогда на Лиле женат не был. Ты права. Мы виноваты. Мы не смогли выстроить эту коммуникацию. — Мама смотрит куда-то в сторону, в сад, но я знаю, что смотрит сквозь него. — Я помню, как первый раз увидела Нану. Ей было десять. Такая воспитанная, красивая. Идеальная девочка. Я посмотрела и подумала: хочу такую же дочку. — Мама переводит взгляд на меня. — Вы так похожи. И не общаетесь.

— Я люблю Нану, — говорю я тихо. — И даже Ирму люблю, хотя она невыносима. Но мозолить им глаза я не буду. Не хотят общаться — не надо.

— Тебя это не ранит, Том?

— Нет. Они больше теряют. У меня есть брат, который меня любит, и я его люблю. Я не обделена. И Даня с Дашей.

— А Этери, Теона и Циала?