Он Мой. Арабское наваждение

Дверь захлопывается с глухим звуком, отрезая меня от прошедшего вечера. Вроде ничего не делала, посидели всего ничего, а я устала и не могу избавиться от странного послевкусия. Прикладываюсь виском к холодному стеклу и вздрагиваю от уведомления.

В тёмном салоне ярко вспыхивает экран моего телефона. Telegram. Открываю приложение. Новый чат. У пользователя на аватарке голова льва на чёрном фоне. Никнейм: Mr. Asad.

Глава 4

Размышляю доли секунд и всё-таки открываю сообщение. Фотография.

На фоне невероятно красивой мечети стоит мужчина. Сфотографирован со спины. Оценить можно только силуэт, широкие плечи и высокий рост. Он в традиционном наряде чёрного цвета. Казалось бы, ничего особенного, но осанка, полная абсолютного, немого достоинства, говорит об этом мужчине больше тысячи слов.

Ясно. Очень ясно.

Я смотрю на виднеющийся из арки белоснежный минарет, устремлённый в голубое небо, и непроизвольно усмехаюсь. Тихий, хриплый смешок вырывается у меня в полутьме такси. В голову лезет дурацкий мем, и я не могу отвязаться от этого образа. Тамара Гиоргиевна, какая же вы всё-таки испорченная женщина! Всё испохабите!

— Ну конечно, — шепчу я себе. — Символично. «Ты ушла, а у меня всё равно стоит». Очень тонко, Алладин. Очень по-восточному.

Он, разумеется, ждёт, что я взорвусь от любопытства. Попрошу фото в анфас. Спрошу, где это. Начну диалог.

Я сворачиваю Telegram. Откладываю телефон в сторону, на сиденье. Смотрю в окно на мелькающие огни.

Молчание же тоже ответ. И иногда — самый обидный.

Пусть ждёт. Пусть гадает. Поняла ли. Зацепило ли. Мой ход — не делать хода. По крайней мере, не сейчас.

Но в уголке губ всё равно держится непрошеная усмешка. Он пытается играть в шахматы, а я всегда предпочитала покер. И блеф — моё любимое оружие, мистер Асад.

Я ещё секунду смотрю на тёмный экран, хватаю телефон и набираю Асту.

— Ты дала ему мой номер? — спрашиваю без предисловий, едва она берёт трубку.

— Кому?

— Алладину!

— Нет, как? — её голос звучит искренне удивлённо. — Я уже легла. Раздобыл, значит. Настойчивый. Интересно, как.

— Без понятия. Прислал фотку. Себя с минаретом, — говорю я, и в голосе прорывается смесь раздражения и азарта.

— О, Боже, — Аста заливается смехом в трубку. — Ну, он явно не намерен отступать. Ты ответила?

— Нет, — бросаю коротко и чувствую странное удовлетворение. — Пусть потомится.

— Осторожнее с такими, Томуль, — в её голосе вдруг звучит лёгкая, непривычная серьёзность. — Играешь с огнём.

— Огонь здесь я, — парирую. — Ладно, посмотрим. Спокойной ночи!

Всю дорогу прокручиваю в голове прошедший вечер и постоянно посматриваю на телефон.

Захожу в квартиру в состоянии полной безмятежности. Скидываю туфли и направляюсь на кухню, беру бутылку воды и иду в гостиную. Илья развалился на диване и смотрит телевизор. На журнальном столике пустая тарелка с харчо и коробка с хачапури.

— Томуль! — Илья собирается и освобождает мне место. — Как Аста?

— Нормально. В порядке. Как тебе харчо?

— Очень вкусный. Рекордно-вкусный. Ты лучшая! Я хачапури с Обручева заказал. Хочешь?

— Нет. У меня интервальное окно закрылось. Шестнадцать часов голода.

Из телевизора доносится имя “Асад”, и я резко поворачиваюсь к экрану. Усмехаюсь и встряхиваю головой. Знаки, повсюду знаки. Прислушиваюсь. Это какая-то передача про Сирию. Забавное совпадение.

— Томуль, а что с твоим голосом? Простыла? — Заботливо спрашивает Илья.

— Нет, — улыбаюсь. — Сорвала.

— Как сорвала?

— С четырьмя горячими парнями.

— В смысле?

— В прямом. У Асты новые соседи — восемнадцатилетние мальчики. Я не удержалась и трахнула всех, — говорю абсолютно равнодушным тоном и с холодным удовлетворением отслеживаю, как он бледнеет. — Шучу.

— Это не смешно, — сквозь зубы говорит Илья. — Что за шутки у тебя вообще?

— Прости, как ты ещё не научилась шутить.

— Тома! Ты что-то хочешь мне сказать? — Илья щёлкает пультом и вырубает телевизор. Впивается в меня колючим взглядом.

— Я? Нет. Ты мне уже сам всё сказал. И показал.

— Да о чём ты? — Вскакивает с дивана.

— Не прикидывайся дурачком, — бросаю через плечо, направляясь в спальню. — Ты же специально мне дал телефон, чтобы я наконец спалила твоё маленькое тайское приключение?

— Бляяядь, — выдыхает Илья, и в этом звуке не раскаяние, а раздражённое признание. — Томуль, я не знаю, что на меня нашло. Больше это не повторится. Прости.

— Да всё нормально. Мне всё равно, — захожу в гардеробную и выкатываю свой чемодан.

— Что ты делаешь? — Подскакивает ко мне Илья.

— Планирую собрать вещи и поехать к себе. Очевидно же.

— Том! Ну ты серьёзно?

— Как видишь, — раскрываю чемодан и аккуратно, с непривычной мне скрупулёзностью начинаю складывать вещи.

— Томуль, — дотрагивается до меня. — Подожди, успокойся. Давай поговорим.

— Илья, я спокойна. Ты же видишь. Даже голос на тебя не повышаю. И мы уже разговариваем.

— Хочешь сказать, мы расстанемся из-за этого?

— А ты не на это рассчитывал? — Отрываюсь от вешалок и смотрю на него.

— Я… Нет. Конечно, не этого, — растерянно бормочет Илья. — Тома, подумай. Ты же сама говорила, что не приемлешь никакой ревности, никаких сцен. А тут… Из-за какого-то глупого массажа? Ты же не ревнивая!

Я перестаю складывать вещи и медленно поворачиваюсь к нему. В его глазах искреннее недоумение. Он действительно не понимает.

— Илья, дело не в ревности, — говорю я тихо и очень чётко. — Дело в доверии. А ещё в элементарной искренности и уважении. Если тебе чего-то не хватало, ты мог это озвучить. Я вообще-то ходила на курсы вагимагии и владею сотней техник эротического массажа. А тебе захотелось ладошки тайки. По пути ко мне. После одиннадцати дней разлуки. Это не про ревность. Это про то, что ты чмошник. Я такого не заслуживаю. И всё.

Он отшатывается, будто я ударила его. В его взгляде появляется злость. Пусть на себя злится!

— Охренеть, — выдыхает он. — Вот в этом вся ты! Бесчувственная. Мне даже сейчас, глядя на тебя, кажется, что тебе плевать. Совсем. Никаких эмоций. Я для тебя вообще что-нибудь значу?

Я смотрю на него, на его разгорячённое, обиженное лицо, и чувствую только глубокую усталость.

— Не перекладывай на меня вину за свой проёб, — говорю спокойно, почти с улыбкой. — Если у меня нет истерики, это не значит, что мне плевать. Это значит, что я уже всё для себя решила.

Я возвращаюсь к чемодану. Достаю кейс с украшениями и аккуратно складываю в дорожную сумку.

Чувствую затылком его тяжёлое дыхание и улавливаю его приближение.

— Хорошо, — говорит он мягче. — Ты права. Я чмошник. Я всё испортил.

Я не оборачиваюсь и не отвечаю, начинаю складывать своё бельё.

— Томуль, — продолжает он, — Я всё исправлю! Давай начнём всё с чистого листа?

Я застёгиваю чемодан, жужжа молниями. Поднимаю его с пола. Он тяжелее, чем я думала.

Я качаю головой и делаю шаг к выходу из гардеробной. Он преграждает мне путь.

— Тома! Да подожди! Стой! Выходи за меня замуж!

Глава 5

Слова Ильи вылетают как пуля. В комнате наступает тишина, но долго сдерживать я себя не могу. Сначала из меня прорывается сдавленный хрип, а потом настоящий, громкий, почти истерический смех. Я закидываю голову, и слёзы от смеха катятся по щекам.

— О, Господи, — выдыхаю я, вытирая глаза. — Второе предложение за вечер. Что за день такой плодотворный? Знаешь, я, пожалуй, даже на первое охотнее отвечу.

— Прекрати издеваться! — рычит Илья, то белея от непонимания, то багровея от злости. — Я серьёзно!

Илья резко разворачивается, бросается к своему отсеку в гардеробной, яростно перебирает свои пиджаки и из одного выуживает футляр. Замирает с ним в руке, как с гранатой с вырванной чекой. Дышит тяжело.

Я перестаю смеяться. Созрел всё-таки. Готовился. Надо же.

Он подходит ко мне и протягивает шёлковую коробочку. Медленно, почти неохотно, открываю крышку.

Солидный бриллиант в классической оправе. Интересно, когда собирался сделать предложение? Выуживаю, примеряю.

— Велико, — демонстрирую, что он конкретно ошибся с размером. Кольцо болтается на безымянном пальце и впору только на мой большой. — Не судьба.

— Это не проблема. Можно же уменьшить! — Он сдаёт и начинает паниковать.

— Можно, — соглашаюсь, снимаю кольцо и убираю обратно в футляр. — Но не нужно.

— Том, ну прекрати! — Он хватает меня за локоть, но я резко освобождаю руку. — Я понимаю, что тебе обидно, но не пори горячку. Хочешь, я переночую в отеле, а ты успокоишься, подумаешь. Я не буду на тебя давить. А потом мы поговорим?

— Может мне просто сходить к Максу Исаеву? — Спрашиваю, сгребая парфюм в сумку.

— Это психолог? — Растерянно спрашивает.

— Это сквиртолог. Справедливо? Ты к тайке, я к Максу.

— Том, хватит стебаться, — Его раздражение прорывается сквозь раскаяние.

— Тогда что? Отстрапонить тебя?

— Ты нормальная вообще? — Отшатывается от меня, как от чумной.

— Нет, так нет, — начинаю смеяться снова. — Всё, Илюш! Правда скучно. Мне даже ругаться с тобой неинтересно. Любовь живёт три года, я отлюбила, ты отлюбил. Уверена, найдётся классная девушка для тебя с толстыми пальчиками, и ты будешь счастлив!

— У тебя кто-то есть? — Осеняет Илью, и в его глазах вспыхивает совсем не ревность, скорее уязвленное самолюбие.

— Нет, — спокойно отвечаю, подхватывая чемодан. — Ой! Косметику собрать забыла. Момент.

— Да, Тома! — Несётся за мной в ванную Илья. — Любимая! Прости, пожалуйста, прости!

— Да я не обижаюсь, Илюш. — говорю я, сметая кремы. — Я делаю выводы. Правда, всё к лучшему. Согласись, скучновато было последний год.

— Тома! Серьёзные отношения не про веселье! Брак не аттракцион!

Я отрываюсь от тюбиков и поднимаю взгляд, смотрю на него в отражение зеркала. Моё лицо спокойно, а его искажено паникой.

— А кто сказал, что я хочу брак и серьёзные отношения? — спрашиваю я тихо.

— Но мы же живём вместе! Это подразумевает брак! — Он разводит руками, будто это аксиома, не требующая доказательств.

— Мне просто было с тобой хорошо. Кайф прошёл, я съезжаю. Всё просто, Илюш.

— Тома! — Его голос срывается. — А как же Санторини? Миконос? Мы же всё забронировали…

— Я полечу, — Я поворачиваюсь к нему в последний раз. Улыбаюсь. По-настоящему. Без злости и выхожу из ванной. Из квартиры и из его жизни.

В такси я откидываюсь на сиденье, открываю окно и вдыхаю полной грудью. И наконец чувствую свободу. Полную и головокружительную. Она смывает усталость, злость, всё. Я лёгкая, как пух. Всё позади. Всё кончено.

Моя квартира встречает меня тишиной и предвкушением нового этапа в жизни. Я бросаю чемодан посреди гостиной и смеюсь. Просто так. Теперь я могу жить как хочу. Есть когда и что захочу. Не убираться, если лень. Уезжать без отчётов. Приводить кого и когда захочу.

Утром я о таком даже и мечтать не смела. Боже, храни тайские салоны!

Решаю, что повод особенный и можно нарушить моё интервальное голодание. Наливаю себе бокал «Самегрело», достаю из сумки пачку сигарет и выхожу на балкон. Ночь московская, прохладная, искрящаяся огнями. Я делаю первую затяжку и чувствую, как внутри всё поёт.

Пару затяжек и меня начинает распирать от любопытства. Оно распаляется само собой. Я вообще не могу это контролировать.

Хватаю телефон, захожу в социальную сеть и нахожу страницу Фары. Три фото. Все с концертов. Цокаю от раздражения. Захожу в подписки. Почти две тысячи. Пролистываю… Бабы. Сплошь полуголые бабы, оттюнингованные бабы с взглядом в никуда.

— Просто Федя, да вы блядун! — проносится у меня в голове, и я снова смеюсь, уже одна в тишине.

Ищу Асада. Ничего. Платона. Ничего. Эльдара. Тоже пустота. Смотрю отметки Фары — фанатская чепуха, селфи с поклонниками. Ни одной зацепки.

Разочарование накатывает лёгкой, досадной волной. Все эти таинственные мальчики с балкона растворяются в цифровом небытии, как мираж.

Я делаю последний глоток вина, гашу сигарету и замираю с телефоном в руке.

— Вот если бы он написал сейчас… — говорю вслух и замираю, остаток мысли звучит на удивление ясно и про себя. Прямо сейчас. Я бы, пожалуй… позвала его в гости. Просто так. Из любопытства.

Но экран молчит.

Я выдыхаю. Откладываю телефон. Новая глава началась, а первая её страница всё ещё пуста.

Глава 6

Просыпаюсь разбитая от прорывающегося сквозь сладкий сон рингтона. Телефон, хоть и на беззвучном, надоедливо звенит. Значит, мама. Или папа. Тянусь за ним, не разлепляя глаз.

— Алло? — Хриплю и прокашливаюсь.

— Томик, — папин тёплый голос. — Я в Москве. Встречаемся через час.

Ни «привет», ни «как спалось». Констатация факта и приказ. Но мне это в нём нравится.

— На завтрак? — бубню я, зарываясь лицом в подушку.

— Тома, уже час дня. На обед.

Открываю один глаз. Действительно, тонкая полоска света под шторой слишком слишком яркая для утра.

— В «Два»?

— В «Два».

Папа не прощается. Не нужно.

Поднимаюсь, как подводная лодка со дна. Душ, аспирин-экспресс. Вызываю такси. Мне даже не надо уточнять куда. Мы всегда встречаемся с папой в «Генацвале» на Арбате. Одеваюсь строго: белый брючный костюм от Totême, чёрная прозрачная водолазка, чёрные лодочки. Гладкий, низкий пучок. Никаких украшений, кроме часов. Папа ценит скромность и лаконичность.

Радуюсь, когда приезжаю без опоздания. В «Генацвале» меня узнают сразу. Улыбки становятся чуть шире, спины чуть прямее.

— Тамара Гиоргиевна! Прошу, — хостесс провожает меня к нашему неизменному столику посреди зала.

Папы ещё нет. Сажусь, заказываю минералку с лимоном. Жду.

Он приходит через десять минут. И когда он входит, в зале на секунду становится тише. Не то чтобы все замолкают, нет. Просто звук как будто приглушается, уступая ему пространство. Все знают, кто это. Гиорги Леванович. И меня прёт от этого чувства. От этой тишины, которая звучит громче оваций.

— Томусик! — Улыбается папа и раскрывает объятия.

Встаю. Он обнимает меня, и я тону в знакомом неповторимом аромате: дорогого табака, кожи, мяты, его парфюма и папы.

— Гиорги Леванович, кажется, вы ещё поправились, — говорю я, отстраняясь и осматривая его. — Когда ты уже меня послушаешь и начнёшь голодать?

— Грузину такое говорить нельзя, дочка, — папа хрипло смеётся, усаживаясь. — Это не жир. Это запас уважения.

— Запас уважения у тебя на счетах Zürcher Kantonalbank, — подкалываю его. — Давай-давай, быть толстым не модно.

Папа строго грозит мне пальцем, но в его глазах искрится любовь.

Папа делает заказ, как всегда, за двоих и на десятерых. Пока ждём, разговаривает по телефону и извиняется передо мной взглядом.

— Надолго прилетел? — спрашиваю, как он заканчивает болтать.

— Вечером обратно. Дела кое-какие. Как ты?

— Рассталась с Ильёй.

Папа перестаёт разминать лаваш. Поднимает на меня взгляд. В его карих глазах микс из беспокойства, оценки ущерба и угрозы.

— Почему? Обидел тебя? — пауза, тяжёлая и холодная, как айсберг. — В живых оставляем?

— Оставляем, — смеюсь. — Всё проще. Он сделал мне предложение. А мне это… не нужно.

— И мне это не нужно, — папа фыркает, снова принимаясь за лаваш. — Хватит дурью маяться. И так я закрывал глаза на твои шалости.

— Это на какие? — Закатываю глаза. Вечная песня.

— Как на работе? — меняет тему, не считая нужным отвечать на мои выпады.

— Всё достало, — честно признаюсь. — Поняла, что книжный бизнес России мне не спасти. И начальник достал. Возомнил о себе…

— Наверное, и субординацию соблюдать надо, Томик? — Громко смеётся папа.

— Дэ, — брезгливо морщусь. — Я не создана для подчинения.

— Потому что пора семейным делом заняться.

— Буду твоим замом? — спрашиваю, стараясь, чтобы голос звучал невинно.

— Томик, какие вопросы? — папа улыбается, и в улыбке читается вся отцовская хитрость. — Лет через цать. Когда научишься подчиняться и работать.

Цокаю языком. Так я и знала.

— Ага… Ещё скажи, что я поеду к тебе в Нефтекамск батрачить?

— Можешь и в Москве поработать, — парирует он. — У меня тут офис есть, если ты забыла.

— Там твои старшие дочери уже обосновались, — фыркаю я.

Он снова смеётся, и в этом смехе — согласие. Он прекрасно знает, что я не вынесу ежедневной конкуренции с сёстрами.

— Доедай быстрее, — поторапливает меня папа и смотрит на часы. — У нас дела.

— Какие дела? — настороженно спрашиваю я.

— Нужно навестить одного уважаемого человека. В госпитале.

Доедаем, дожидаемся заказа с собой и спускаемся из ресторана. Папин водитель ждёт у подъезда.

— Эдик, заедем в Бакулева, — бросает водителю папа.

— Кого навещать-то? — не сдаюсь я.

— Сына премьер-министра Грузии. Попал в аварию.

Закатываю глаза так, что, кажется, вижу собственный мозг.

— Пап, ты что, решил меня с ним свести? В больничной палате? Это даже для тебя слишком.

Он только усмехается в ответ.

Приезжаем в госпиталь. На этаже грузин больше, чем в Батуми в сезон. Шум, гомон, запах кофе и надушенных мужчин. Папа растворяется в толпе знакомых. Я послушно стою рядом, как дорогая ваза, которую привезли показать. Ничего не понимаю из их быстрой речи, просто скучаю и ловлю на себе оценивающие взгляды.

Наконец заходим в отдельную палату. Там ещё больше людей. Ну разве так можно? Человек больной, а они устроили тут сходку. А по очереди навещать нельзя? Обязательно вся диаспора должна припереться в одно время? Раздражают эти порядки.

Папа передаёт огромную корзину с едой, говорит что-то ободряющее по-грузински. Я улыбаюсь молодому человеку с перебинтованной головой и ногой. Ну, красавчик в принципе, но всё равно чувствую себя, как на допотопных смотринах. Смотри, сынок, вот тебе невеста. Здорова, зубы целы, из хорошей семьи.

Выходим из больницы, когда уже вечереет.

— Мне пора на самолёт, — говорит папа. — Проводишь?

— Провожу, — киваю. Всё детство у меня прошло в проводах. Встречи с папой в машине, пока его везут из Внуково-3 в Домодедово на дальние рейсы. Это наша традиция и время только для меня.

В машине, пока мчим в аэропорт, я не выдерживаю.

— Ты устроил спектакль. Пусть даже не мечтает! Я за грузина замуж не выйду! Я маме клялась! Никаких кавказцев, — ругаюсь на папу, не стесняясь водителя.

— Это не маме решать, Тамара, — поворачивается ко мне. Его лицо в полутьме кажется высеченным из камня.

— Решать только мне! — взрываюсь я, забывая о всяком панибратстве. — Иначе я из тебя чахохбили сделаю! Мелко-мелко порублю и протушу!

— Томик, — смеётся папа. Настоящим, громким, раскатистым смехом, от которого трясётся весь «Майбах». — О, как я скучал по этим угрозам! То пхали из меня сделать обещала, то лобио… Помню.

Он обнимает меня за плечи, и я, вопреки себе, прижимаюсь к нему.

— Я серьёзно! — Бурчу ему на ухо.

— Угораздило меня полюбить русскую женщину. Родила мне бунтарку, — смеётся папа.

— Гиорги Леванович! — Строго на него смотрю.

— Если серьёзно, — говорит папа уже тише, глядя в темнеющее окно. — Идеальным вариантом для меня будет сирота. Без родителей и обязательств. Сына у меня нет. У сестёр твоих мужья… не очень. Наследник нужен. Так что таких, как твой Илья, с родителями и бизнесом за плечами, нам не надо. И не важно, грузин, не грузин, лишь бы любил тебя и был верным тебе и семье.

— Еще скажи гастарбайтера тебе привести, — отстраняюсь, смотрю на его профиль и улыбаюсь.

— Да, а почему нет. Я сам пробился. Уважаю любой труд. Мозги чтобы были, а человека из него сделаем.

Киваю и думаю, что как раз есть у меня гастарбайтер с осанкой короля. Беженец с именем длиннее родословной. Идеально.

Глава 7

— Добрый день, Тамара! — Приветствует меня любезная хостес в салоне красоты. — Пройдёмте. Владимир Вас уже ожидает. Могу предложить что-то из нашего меню?

— Нет, спасибо! Если что-то захочу, я скажу, — прохожу в парикмахерский зал и занимаю своё кресло. — Вальдемар, здравствуйте!

— Мадам Гулуа! — Смеётся мой мастер. — Так, я смотрю, у меня для тебя аж три часа отведено. Что делать будем? Не краситься же ты удумала?

— В следующий раз. Хочу каре, вот такое, — провожу рукой, отступая на пару сантиметров от подбородка. — На удлинение.

— Ты что? Это преступление против природы! Такую роскошь я стричь не буду, даже не надейся! Ухаживаю, ухаживаю за ними, чтобы обкромсать? Хочешь каре, иди к Аркадию. Я не прикоснусь к ножницам! — Встаёт в позу Владимир.

— Ну, я очень хочу. Вот такое, — показываю фотографию из Пинтереста и умоляю его глазами.

— С чего вдруг? Рассталась с парнем?

— Да, — довольная подтверждаю. — Уже почти как три недели я абсолютно свободная девушка. Так что я серьёзно подумала, это не спонтанное решение.

— Ты даже не страдаешь! Я же вижу! Зачем тебе каре?

— Хочу чего-то нового.

— Давай затонирую тебя в более холодный и тёмный оттенок. Я давно предлагал.

— Мне пойдёт? Я не буду слишком мрачной? А волосы не испортятся?

— Мадам Гулуа, Вы мне не доверяете? Я Вас хоть раз подвёл?

— Нет…

— Ну и всё. На твоих волосах долго не продержится, не переживай. Щадяще всё.

Не могу сказать, что я любительница подпускать чужих к своему телу, даже на массаж не хожу, но Володины пальцы и нежные прикосновения я обожаю и с наслаждением отдаюсь в его власть.

Когда мы переходим к заключительному этапу и Володя делает мне уход, нам приносят кофе, и я накидываюсь на кокосовую конфету после тридцати шести часов голода, как варвар на баранью ножку.

— О… Что-то в этот раз тяжело мне далось интервальное окно, — будто бы оправдываюсь не понятно за что.

— Так почему ты разошлась с парнем? Вы сколько вместе были? Три года?

— Да, чуть больше. Он мне изменил.

— Как спалила? — Пододвигает ко мне стул ближе и внимает.

— Делала перевод с его карты и увидела в списаниях тайский массаж и перевод тайке.

— Ну, — морщится Володя, — это не измена. Многие и оральный секс за измену не считают. Да что уж там, и в презервативе многие не засчитывают. Но ты нормально? Справляешься?

— Пф, — смеюсь, — это про него, а не про меня. По большому счёту мне плевать. Ну подрочили ему, и что? Просто зацепилась за это, нашла предлог. Бывает, живёшь, вроде всё ровно, и как бы не замечаешь моменты, на что-то закрываешь глаза, всё приедается. Плывёшь по течению и не осознаёшь, что хочешь совсем другого. Затягивает.

— Да, есть такое.

— Знаешь? Мне кажется, что в возрасте с двадцати до двадцати пяти не нужно заводить серьёзные отношения. Мы так быстро в этот период меняемся. Он очень важный, ключевой. Вроде год назад хотели одного, а потом ты что-то в себе понимаешь и осознаёшь, что вы уже не в одну сторону смотрите. Но вроде привычка, и всё хорошо на поверхности, а глубинно вы уже давно разошлись. — Замечаю, что Володя меня вообще не слушает и свайпает активно в телефоне. — Ты меня не слышишь? Чем ты там занимаешься?

— О, прости. В Твинби залип.

— Это что? — Тут же прощаю его игнор, заинтересовавшись.

— Приложение знакомств. Типа Тиндера. Вот, смотри, — Володя наклоняется ко мне и показывает обилие девушек, которых лайкает или сливает в утиль.

— А ты по девочкам?

— Ну спасибо! Я за тобой два года назад вообще-то несколько месяцев ухаживал.