Он Мой. Арабское наваждение

– Ну конечно, – шепчу я себе. – Символично. «Ты ушла, а у меня всё равно стоит». Очень тонко, Алладин. Очень по-восточному.

Он, разумеется, ждёт, что я взорвусь от любопытства. Попрошу фото в анфас. Спрошу, где это. Начну диалог.

Я сворачиваю Telegram. Откладываю телефон в сторону, на сиденье. Смотрю в окно на мелькающие огни.

Молчание же тоже ответ. И иногда – самый обидный.

Пусть ждёт. Пусть гадает. Поняла ли. Зацепило ли. Мой ход – не делать хода. По крайней мере, не сейчас.

Но в уголке губ всё равно держится непрошеная усмешка. Он пытается играть в шахматы, а я всегда предпочитала покер. И блеф – моё любимое оружие, мистер Асад.

Я ещё секунду смотрю на тёмный экран, хватаю телефон и набираю Асту.

– Ты дала ему мой номер? – спрашиваю без предисловий, едва она берёт трубку.

– Кому?

– Алладину!

– Нет, как? – её голос звучит искренне удивлённо. – Я уже легла. Раздобыл, значит. Настойчивый. Интересно, как.

– Без понятия. Прислал фотку. Себя с минаретом, – говорю я, и в голосе прорывается смесь раздражения и азарта.

– О, Боже, – Аста заливается смехом в трубку. – Ну, он явно не намерен отступать. Ты ответила?

– Нет, – бросаю коротко и чувствую странное удовлетворение. – Пусть потомится.

– Осторожнее с такими, Томуль, – в её голосе вдруг звучит лёгкая, непривычная серьёзность. – Играешь с огнём.

– Огонь здесь я, – парирую. – Ладно, посмотрим. Спокойной ночи!

Всю дорогу прокручиваю в голове прошедший вечер и постоянно посматриваю на телефон.

Захожу в квартиру в состоянии полной безмятежности. Скидываю туфли и направляюсь на кухню, беру бутылку воды и иду в гостиную. Илья развалился на диване и смотрит телевизор. На журнальном столике пустая тарелка с харчо и коробка с хачапури.

– Томуль! – Илья собирается и освобождает мне место. – Как Аста?

– Нормально. В порядке. Как тебе харчо?

– Очень вкусный. Рекордно-вкусный. Ты лучшая! Я хачапури с Обручева заказал. Хочешь?

– Нет. У меня интервальное окно закрылось. Шестнадцать часов голода.

Из телевизора доносится имя “Асад”, и я резко поворачиваюсь к экрану. Усмехаюсь и встряхиваю головой. Знаки, повсюду знаки. Прислушиваюсь. Это какая-то передача про Сирию. Забавное совпадение.

– Томуль, а что с твоим голосом? Простыла? – Заботливо спрашивает Илья.

– Нет, – улыбаюсь. – Сорвала.

– Как сорвала?

– С четырьмя горячими парнями.

– В смысле?

– В прямом. У Асты новые соседи – восемнадцатилетние мальчики. Я не удержалась и трахнула всех, – говорю абсолютно равнодушным тоном и с холодным удовлетворением отслеживаю, как он бледнеет. – Шучу.

– Это не смешно, – сквозь зубы говорит Илья. – Что за шутки у тебя вообще?

– Прости, как ты ещё не научилась шутить.

– Тома! Ты что-то хочешь мне сказать? – Илья щёлкает пультом и вырубает телевизор. Впивается в меня колючим взглядом.

– Я? Нет. Ты мне уже сам всё сказал. И показал.

– Да о чём ты? – Вскакивает с дивана.

– Не прикидывайся дурачком, – бросаю через плечо, направляясь в спальню. – Ты же специально мне дал телефон, чтобы я наконец спалила твоё маленькое тайское приключение?

– Бляяядь, – выдыхает Илья, и в этом звуке не раскаяние, а раздражённое признание. – Томуль, я не знаю, что на меня нашло. Больше это не повторится. Прости.

– Да всё нормально. Мне всё равно, – захожу в гардеробную и выкатываю свой чемодан.

– Что ты делаешь? – Подскакивает ко мне Илья.

– Планирую собрать вещи и поехать к себе. Очевидно же.

– Том! Ну ты серьёзно?

– Как видишь, – раскрываю чемодан и аккуратно, с непривычной мне скрупулёзностью начинаю складывать вещи.

– Томуль, – дотрагивается до меня. – Подожди, успокойся. Давай поговорим.

– Илья, я спокойна. Ты же видишь. Даже голос на тебя не повышаю. И мы уже разговариваем.

– Хочешь сказать, мы расстанемся из-за этого?

– А ты не на это рассчитывал? – Отрываюсь от вешалок и смотрю на него.

– Я… Нет. Конечно, не этого, – растерянно бормочет Илья. – Тома, подумай. Ты же сама говорила, что не приемлешь никакой ревности, никаких сцен. А тут… Из-за какого-то глупого массажа? Ты же не ревнивая!

Я перестаю складывать вещи и медленно поворачиваюсь к нему. В его глазах искреннее недоумение. Он действительно не понимает.

– Илья, дело не в ревности, – говорю я тихо и очень чётко. – Дело в доверии. А ещё в элементарной искренности и уважении. Если тебе чего-то не хватало, ты мог это озвучить. Я вообще-то ходила на курсы вагимагии и владею сотней техник эротического массажа. А тебе захотелось ладошки тайки. По пути ко мне. После одиннадцати дней разлуки. Это не про ревность. Это про то, что ты чмошник. Я такого не заслуживаю. И всё.

Он отшатывается, будто я ударила его. В его взгляде появляется злость. Пусть на себя злится!

– Охренеть, – выдыхает он. – Вот в этом вся ты! Бесчувственная. Мне даже сейчас, глядя на тебя, кажется, что тебе плевать. Совсем. Никаких эмоций. Я для тебя вообще что-нибудь значу?

Я смотрю на него, на его разгорячённое, обиженное лицо, и чувствую только глубокую усталость.

– Не перекладывай на меня вину за свой проёб, – говорю спокойно, почти с улыбкой. – Если у меня нет истерики, это не значит, что мне плевать. Это значит, что я уже всё для себя решила.

Я возвращаюсь к чемодану. Достаю кейс с украшениями и аккуратно складываю в дорожную сумку.

Чувствую затылком его тяжёлое дыхание и улавливаю его приближение.

– Хорошо, – говорит он мягче. – Ты права. Я чмошник. Я всё испортил.

Я не оборачиваюсь и не отвечаю, начинаю складывать своё бельё.

– Томуль, – продолжает он, – Я всё исправлю! Давай начнём всё с чистого листа?

Я застёгиваю чемодан, жужжа молниями. Поднимаю его с пола. Он тяжелее, чем я думала.

Я качаю головой и делаю шаг к выходу из гардеробной. Он преграждает мне путь.

– Тома! Да подожди! Стой! Выходи за меня замуж!

Глава 5

Слова Ильи вылетают как пуля. В комнате наступает тишина, но долго сдерживать я себя не могу. Сначала из меня прорывается сдавленный хрип, а потом настоящий, громкий, почти истерический смех. Я закидываю голову, и слёзы от смеха катятся по щекам.

– О, Господи, – выдыхаю я, вытирая глаза. – Второе предложение за вечер. Что за день такой плодотворный? Знаешь, я, пожалуй, даже на первое охотнее отвечу.

– Прекрати издеваться! – рычит Илья, то белея от непонимания, то багровея от злости. – Я серьёзно!

Илья резко разворачивается, бросается к своему отсеку в гардеробной, яростно перебирает свои пиджаки и из одного выуживает футляр. Замирает с ним в руке, как с гранатой с вырванной чекой. Дышит тяжело.

Я перестаю смеяться. Созрел всё-таки. Готовился. Надо же.

Он подходит ко мне и протягивает шёлковую коробочку. Медленно, почти неохотно, открываю крышку.

Солидный бриллиант в классической оправе. Интересно, когда собирался сделать предложение? Выуживаю, примеряю.

– Велико, – демонстрирую, что он конкретно ошибся с размером. Кольцо болтается на безымянном пальце и впору только на мой большой. – Не судьба.

– Это не проблема. Можно же уменьшить! – Он сдаёт и начинает паниковать.

– Можно, – соглашаюсь, снимаю кольцо и убираю обратно в футляр. – Но не нужно.

– Том, ну прекрати! – Он хватает меня за локоть, но я резко освобождаю руку. – Я понимаю, что тебе обидно, но не пори горячку. Хочешь, я переночую в отеле, а ты успокоишься, подумаешь. Я не буду на тебя давить. А потом мы поговорим?

– Может мне просто сходить к Максу Исаеву? – Спрашиваю, сгребая парфюм в сумку.

– Это психолог? – Растерянно спрашивает.

– Это сквиртолог. Справедливо? Ты к тайке, я к Максу.

– Том, хватит стебаться, – Его раздражение прорывается сквозь раскаяние.

– Тогда что? Отстрапонить тебя?

– Ты нормальная вообще? – Отшатывается от меня, как от чумной.

– Нет, так нет, – начинаю смеяться снова. – Всё, Илюш! Правда скучно. Мне даже ругаться с тобой неинтересно. Любовь живёт три года, я отлюбила, ты отлюбил. Уверена, найдётся классная девушка для тебя с толстыми пальчиками, и ты будешь счастлив!

– У тебя кто-то есть? – Осеняет Илью, и в его глазах вспыхивает совсем не ревность, скорее уязвленное самолюбие.

– Нет, – спокойно отвечаю, подхватывая чемодан. – Ой! Косметику собрать забыла. Момент.

– Да, Тома! – Несётся за мной в ванную Илья. – Любимая! Прости, пожалуйста, прости!

– Да я не обижаюсь, Илюш. – говорю я, сметая кремы. – Я делаю выводы. Правда, всё к лучшему. Согласись, скучновато было последний год.

– Тома! Серьёзные отношения не про веселье! Брак не аттракцион!

Я отрываюсь от тюбиков и поднимаю взгляд, смотрю на него в отражение зеркала. Моё лицо спокойно, а его искажено паникой.

– А кто сказал, что я хочу брак и серьёзные отношения? – спрашиваю я тихо.

– Но мы же живём вместе! Это подразумевает брак! – Он разводит руками, будто это аксиома, не требующая доказательств.

– Мне просто было с тобой хорошо. Кайф прошёл, я съезжаю. Всё просто, Илюш.

– Тома! – Его голос срывается. – А как же Санторини? Миконос? Мы же всё забронировали…

– Я полечу, – Я поворачиваюсь к нему в последний раз. Улыбаюсь. По-настоящему. Без злости и выхожу из ванной. Из квартиры и из его жизни.

В такси я откидываюсь на сиденье, открываю окно и вдыхаю полной грудью. И наконец чувствую свободу. Полную и головокружительную. Она смывает усталость, злость, всё. Я лёгкая, как пух. Всё позади. Всё кончено.

Моя квартира встречает меня тишиной и предвкушением нового этапа в жизни. Я бросаю чемодан посреди гостиной и смеюсь. Просто так. Теперь я могу жить как хочу. Есть когда и что захочу. Не убираться, если лень. Уезжать без отчётов. Приводить кого и когда захочу.

Утром я о таком даже и мечтать не смела. Боже, храни тайские салоны!

Решаю, что повод особенный и можно нарушить моё интервальное голодание. Наливаю себе бокал «Самегрело», достаю из сумки пачку сигарет и выхожу на балкон. Ночь московская, прохладная, искрящаяся огнями. Я делаю первую затяжку и чувствую, как внутри всё поёт.

Пару затяжек и меня начинает распирать от любопытства. Оно распаляется само собой. Я вообще не могу это контролировать.

Хватаю телефон, захожу в социальную сеть и нахожу страницу Фары. Три фото. Все с концертов. Цокаю от раздражения. Захожу в подписки. Почти две тысячи. Пролистываю… Бабы. Сплошь полуголые бабы, оттюнингованные бабы с взглядом в никуда.

– Просто Федя, да вы блядун! – проносится у меня в голове, и я снова смеюсь, уже одна в тишине.

Ищу Асада. Ничего. Платона. Ничего. Эльдара. Тоже пустота. Смотрю отметки Фары – фанатская чепуха, селфи с поклонниками. Ни одной зацепки.

Разочарование накатывает лёгкой, досадной волной. Все эти таинственные мальчики с балкона растворяются в цифровом небытии, как мираж.

Я делаю последний глоток вина, гашу сигарету и замираю с телефоном в руке.

– Вот если бы он написал сейчас… – говорю вслух и замираю, остаток мысли звучит на удивление ясно и про себя. Прямо сейчас. Я бы, пожалуй… позвала его в гости. Просто так. Из любопытства.

Но экран молчит.

Я выдыхаю. Откладываю телефон. Новая глава началась, а первая её страница всё ещё пуста.

Глава 6

Просыпаюсь разбитая от прорывающегося сквозь сладкий сон рингтона. Телефон, хоть и на беззвучном, надоедливо звенит. Значит, мама. Или папа. Тянусь за ним, не разлепляя глаз.

– Алло? – Хриплю и прокашливаюсь.

– Томик, – папин тёплый голос. – Я в Москве. Встречаемся через час.

Ни «привет», ни «как спалось». Констатация факта и приказ. Но мне это в нём нравится.

– На завтрак? – бубню я, зарываясь лицом в подушку.

– Тома, уже час дня. На обед.

Открываю один глаз. Действительно, тонкая полоска света под шторой слишком слишком яркая для утра.

– В «Два»?

– В «Два».

Папа не прощается. Не нужно.

Поднимаюсь, как подводная лодка со дна. Душ, аспирин-экспресс. Вызываю такси. Мне даже не надо уточнять куда. Мы всегда встречаемся с папой в «Генацвале» на Арбате. Одеваюсь строго: белый брючный костюм от Totême, чёрная прозрачная водолазка, чёрные лодочки. Гладкий, низкий пучок. Никаких украшений, кроме часов. Папа ценит скромность и лаконичность.

Радуюсь, когда приезжаю без опоздания. В «Генацвале» меня узнают сразу. Улыбки становятся чуть шире, спины чуть прямее.

– Тамара Гиоргиевна! Прошу, – хостесс провожает меня к нашему неизменному столику посреди зала.

Папы ещё нет. Сажусь, заказываю минералку с лимоном. Жду.

Он приходит через десять минут. И когда он входит, в зале на секунду становится тише. Не то чтобы все замолкают, нет. Просто звук как будто приглушается, уступая ему пространство. Все знают, кто это. Гиорги Леванович. И меня прёт от этого чувства. От этой тишины, которая звучит громче оваций.

– Томусик! – Улыбается папа и раскрывает объятия.

Встаю. Он обнимает меня, и я тону в знакомом неповторимом аромате: дорогого табака, кожи, мяты, его парфюма и папы.

– Гиорги Леванович, кажется, вы ещё поправились, – говорю я, отстраняясь и осматривая его. – Когда ты уже меня послушаешь и начнёшь голодать?

– Грузину такое говорить нельзя, дочка, – папа хрипло смеётся, усаживаясь. – Это не жир. Это запас уважения.

– Запас уважения у тебя на счетах Zürcher Kantonalbank, – подкалываю его. – Давай-давай, быть толстым не модно.

Папа строго грозит мне пальцем, но в его глазах искрится любовь.

Папа делает заказ, как всегда, за двоих и на десятерых. Пока ждём, разговаривает по телефону и извиняется передо мной взглядом.

– Надолго прилетел? – спрашиваю, как он заканчивает болтать.

– Вечером обратно. Дела кое-какие. Как ты?

– Рассталась с Ильёй.

Папа перестаёт разминать лаваш. Поднимает на меня взгляд. В его карих глазах микс из беспокойства, оценки ущерба и угрозы.

– Почему? Обидел тебя? – пауза, тяжёлая и холодная, как айсберг. – В живых оставляем?

– Оставляем, – смеюсь. – Всё проще. Он сделал мне предложение. А мне это… не нужно.

– И мне это не нужно, – папа фыркает, снова принимаясь за лаваш. – Хватит дурью маяться. И так я закрывал глаза на твои шалости.

– Это на какие? – Закатываю глаза. Вечная песня.

– Как на работе? – меняет тему, не считая нужным отвечать на мои выпады.

– Всё достало, – честно признаюсь. – Поняла, что книжный бизнес России мне не спасти. И начальник достал. Возомнил о себе…

– Наверное, и субординацию соблюдать надо, Томик? – Громко смеётся папа.

– Дэ, – брезгливо морщусь. – Я не создана для подчинения.

– Потому что пора семейным делом заняться.

– Буду твоим замом? – спрашиваю, стараясь, чтобы голос звучал невинно.

– Томик, какие вопросы? – папа улыбается, и в улыбке читается вся отцовская хитрость. – Лет через цать. Когда научишься подчиняться и работать.

Цокаю языком. Так я и знала.

– Ага… Ещё скажи, что я поеду к тебе в Нефтекамск батрачить?

– Можешь и в Москве поработать, – парирует он. – У меня тут офис есть, если ты забыла.

– Там твои старшие дочери уже обосновались, – фыркаю я.

Он снова смеётся, и в этом смехе – согласие. Он прекрасно знает, что я не вынесу ежедневной конкуренции с сёстрами.

– Доедай быстрее, – поторапливает меня папа и смотрит на часы. – У нас дела.

– Какие дела? – настороженно спрашиваю я.

– Нужно навестить одного уважаемого человека. В госпитале.

Доедаем, дожидаемся заказа с собой и спускаемся из ресторана. Папин водитель ждёт у подъезда.

– Эдик, заедем в Бакулева, – бросает водителю папа.

– Кого навещать-то? – не сдаюсь я.

– Сына премьер-министра Грузии. Попал в аварию.

Закатываю глаза так, что, кажется, вижу собственный мозг.

– Пап, ты что, решил меня с ним свести? В больничной палате? Это даже для тебя слишком.

Он только усмехается в ответ.

Приезжаем в госпиталь. На этаже грузин больше, чем в Батуми в сезон. Шум, гомон, запах кофе и надушенных мужчин. Папа растворяется в толпе знакомых. Я послушно стою рядом, как дорогая ваза, которую привезли показать. Ничего не понимаю из их быстрой речи, просто скучаю и ловлю на себе оценивающие взгляды.

Наконец заходим в отдельную палату. Там ещё больше людей. Ну разве так можно? Человек больной, а они устроили тут сходку. А по очереди навещать нельзя? Обязательно вся диаспора должна припереться в одно время? Раздражают эти порядки.

Папа передаёт огромную корзину с едой, говорит что-то ободряющее по-грузински. Я улыбаюсь молодому человеку с перебинтованной головой и ногой. Ну, красавчик в принципе, но всё равно чувствую себя, как на допотопных смотринах. Смотри, сынок, вот тебе невеста. Здорова, зубы целы, из хорошей семьи.

Выходим из больницы, когда уже вечереет.

– Мне пора на самолёт, – говорит папа. – Проводишь?

– Провожу, – киваю. Всё детство у меня прошло в проводах. Встречи с папой в машине, пока его везут из Внуково-3 в Домодедово на дальние рейсы. Это наша традиция и время только для меня.

В машине, пока мчим в аэропорт, я не выдерживаю.

– Ты устроил спектакль. Пусть даже не мечтает! Я за грузина замуж не выйду! Я маме клялась! Никаких кавказцев, – ругаюсь на папу, не стесняясь водителя.

– Это не маме решать, Тамара, – поворачивается ко мне. Его лицо в полутьме кажется высеченным из камня.

– Решать только мне! – взрываюсь я, забывая о всяком панибратстве. – Иначе я из тебя чахохбили сделаю! Мелко-мелко порублю и протушу!

– Томик, – смеётся папа. Настоящим, громким, раскатистым смехом, от которого трясётся весь «Майбах». – О, как я скучал по этим угрозам! То пхали из меня сделать обещала, то лобио… Помню.

Он обнимает меня за плечи, и я, вопреки себе, прижимаюсь к нему.

– Я серьёзно! – Бурчу ему на ухо.

– Угораздило меня полюбить русскую женщину. Родила мне бунтарку, – смеётся папа.

– Гиорги Леванович! – Строго на него смотрю.

– Если серьёзно, – говорит папа уже тише, глядя в темнеющее окно. – Идеальным вариантом для меня будет сирота. Без родителей и обязательств. Сына у меня нет. У сестёр твоих мужья… не очень. Наследник нужен. Так что таких, как твой Илья, с родителями и бизнесом за плечами, нам не надо. И не важно, грузин, не грузин, лишь бы любил тебя и был верным тебе и семье.

– Еще скажи гастарбайтера тебе привести, – отстраняюсь, смотрю на его профиль и улыбаюсь.

– Да, а почему нет. Я сам пробился. Уважаю любой труд. Мозги чтобы были, а человека из него сделаем.

Киваю и думаю, что как раз есть у меня гастарбайтер с осанкой короля. Беженец с именем длиннее родословной. Идеально.

Глава 7

– Добрый день, Тамара! – Приветствует меня любезная хостес в салоне красоты. – Пройдёмте. Владимир Вас уже ожидает. Могу предложить что-то из нашего меню?

– Нет, спасибо! Если что-то захочу, я скажу, – прохожу в парикмахерский зал и занимаю своё кресло. – Вальдемар, здравствуйте!

– Мадам Гулуа! – Смеётся мой мастер. – Так, я смотрю, у меня для тебя аж три часа отведено. Что делать будем? Не краситься же ты удумала?

– В следующий раз. Хочу каре, вот такое, – провожу рукой, отступая на пару сантиметров от подбородка. – На удлинение.

– Ты что? Это преступление против природы! Такую роскошь я стричь не буду, даже не надейся! Ухаживаю, ухаживаю за ними, чтобы обкромсать? Хочешь каре, иди к Аркадию. Я не прикоснусь к ножницам! – Встаёт в позу Владимир.

– Ну, я очень хочу. Вот такое, – показываю фотографию из Пинтереста и умоляю его глазами.

– С чего вдруг? Рассталась с парнем?

– Да, – довольная подтверждаю. – Уже почти как три недели я абсолютно свободная девушка. Так что я серьёзно подумала, это не спонтанное решение.

– Ты даже не страдаешь! Я же вижу! Зачем тебе каре?

– Хочу чего-то нового.

– Давай затонирую тебя в более холодный и тёмный оттенок. Я давно предлагал.

– Мне пойдёт? Я не буду слишком мрачной? А волосы не испортятся?

– Мадам Гулуа, Вы мне не доверяете? Я Вас хоть раз подвёл?

– Нет…

– Ну и всё. На твоих волосах долго не продержится, не переживай. Щадяще всё.

Не могу сказать, что я любительница подпускать чужих к своему телу, даже на массаж не хожу, но Володины пальцы и нежные прикосновения я обожаю и с наслаждением отдаюсь в его власть.

Когда мы переходим к заключительному этапу и Володя делает мне уход, нам приносят кофе, и я накидываюсь на кокосовую конфету после тридцати шести часов голода, как варвар на баранью ножку.

– О… Что-то в этот раз тяжело мне далось интервальное окно, – будто бы оправдываюсь не понятно за что.

– Так почему ты разошлась с парнем? Вы сколько вместе были? Три года?

– Да, чуть больше. Он мне изменил.

– Как спалила? – Пододвигает ко мне стул ближе и внимает.

– Делала перевод с его карты и увидела в списаниях тайский массаж и перевод тайке.

– Ну, – морщится Володя, – это не измена. Многие и оральный секс за измену не считают. Да что уж там, и в презервативе многие не засчитывают. Но ты нормально? Справляешься?

– Пф, – смеюсь, – это про него, а не про меня. По большому счёту мне плевать. Ну подрочили ему, и что? Просто зацепилась за это, нашла предлог. Бывает, живёшь, вроде всё ровно, и как бы не замечаешь моменты, на что-то закрываешь глаза, всё приедается. Плывёшь по течению и не осознаёшь, что хочешь совсем другого. Затягивает.

– Да, есть такое.

– Знаешь? Мне кажется, что в возрасте с двадцати до двадцати пяти не нужно заводить серьёзные отношения. Мы так быстро в этот период меняемся. Он очень важный, ключевой. Вроде год назад хотели одного, а потом ты что-то в себе понимаешь и осознаёшь, что вы уже не в одну сторону смотрите. Но вроде привычка, и всё хорошо на поверхности, а глубинно вы уже давно разошлись. – Замечаю, что Володя меня вообще не слушает и свайпает активно в телефоне. – Ты меня не слышишь? Чем ты там занимаешься?

– О, прости. В Твинби залип.

– Это что? – Тут же прощаю его игнор, заинтересовавшись.

– Приложение знакомств. Типа Тиндера. Вот, смотри, – Володя наклоняется ко мне и показывает обилие девушек, которых лайкает или сливает в утиль.

– А ты по девочкам?

– Ну спасибо! Я за тобой два года назад вообще-то несколько месяцев ухаживал.

– Да? – Вытаращиваюсь на него. Во-первых, он классик, что для меня удивительно. Во-вторых, он реально на что-то рассчитывал?! – Не заметила, прости.

Он смеётся и продолжает мне рассказывать про приложение и свои недавние знакомства, и я загораюсь. Никогда в жизни я не сидела в Тиндере и подобных приложениях, всегда знакомилась со всеми в общих компаниях, а тут такое поле непаханное. Как интересно… Вот на Миконосе я и оторвусь за все годы целомудрия! Боже, храни таек! Как всё удачно сложилось! У меня же самый прекрасный возраст, надо ударно потусоваться перед тем, как стать взрослой и осознанной.

Выпархиваю из салона, и майское солнце бьёт прямо в глаза. Я щурюсь и улыбаюсь. Ветерок играет моими новыми, тёмными, невероятно шёлковыми волосами. В отражении витрины мелькает настоящая сучка – стильная, резкая, с глазами, в которых горит азарт. Это я. И мне это дико нравится.

Набираю Асту одним движением.

– Астуль! Я прекрасна, голодна и свободна. Как насчёт посиделок в «Багеби»?

– Любимица! Давай! К Давиду пришёл репетитор, он меня бесит, с удовольствием смоюсь. Когда?

– Ну ты собрана? Тебе сколько ехать? Я из «Бимонта» только вышла.

– Час, Томуль, и я буду!

– Это значит два, ну ничего, успею напиться!

Её смех в трубке – лучшее подтверждение, что день задался, и я с улыбкой разъединяю звонок.

До галереи Церетели решаю дойти пешком, впитывая последние дни мая. Воздух пахнет сиренью и беззаботностью. Я иду, пью раф и ловлю на себе взгляды. Сегодня я собираю их с удовольствием и даже не опускаю взгляд, как делала это раньше, будучи «в отношениях».

Когда Аста наконец подъезжает в ресторан, она, увидев меня, медленно, с театральным изумлением опускает очки.

– Томми… Обалдеть! Ты выглядишь потрясающе. Этот цвет – это твой цвет. Словно тебя вытащили наружу!

– Цель достигнута, – смеюсь я, садясь. – Теперь я готова покорять Миконос. Или хотя бы Москву.

Непринуждённая беседа течёт, как ручеёк. После майских праздников у меня было неожиданно много работы, все выходные у мамы на даче, а Аста налаживала новый быт. Она рассказывает мне про мытарства с разводом, я делюсь офисными сплетнями.

– А Илья? – осторожно спрашивает Аста.

– Стал шёлковым, – пожимаю я плечами, разламывая хачапури. – Цветы, подарки, сладкие голосовые. Даже телефон-клон своего прислал, чтобы я могла в любой момент проверить его. Жест отчаяния.

– И что, проверяешь?

– Зачем? – искренне удивляюсь я. – Я похожа на тюремного надзирателя? Я просто принимаю ухаживания. Как дань. Пока не надоест.