Полная версия:
Октябрический режим. Том 1
никакой закон не может последовать без одобрения Г. Думы и Г. Совета (ст. 86);
законопроект, отклоненный одним законодательным установлением, считается отклоненным (ст. 111).
В сущности, это и есть конституция, особенно ст. 86.
За Монархом сохранялась «власть управления во всем ее объеме» (ст. 10), то есть исполнительная – руководство работой министров. Это важное отличие от парламентской монархии, где министерство назначается парламентом. Поэтому проф.Коркунов в своем курсе русского государственного права характеризовал наше государственное устройство как монархию не парламентскую, а дуалистическую.
В единоличном ведении Монарха оставалось военное законодательство (ст. 96-97), церковное управление (ст. 65, 68) и учреждение императорской фамилии (ст. 21, 175).
В области общего законодательства Монарх был вправе единолично проводить какие-либо экстренные меры в период перерыва занятий законодательных учреждений (ст. 87) и осуществлять призыв новобранцев, если соответствующий законопроект не успеет пройти все инстанции к 1 мая очередного года (ст. 119). Однако это были очень условные права, поскольку в первом случае закон все равно подлежал внесению в Г. Думу, а во втором число новобранцев не могло превышать назначенное в предшествующем году. Однажды Кутлер назвал ст. 119 «аномалией», «уродливым явлением нашей конституции». Те же комплименты можно было отнести и к ст. 87. Эти статьи – лишь атавизмы, не имеющие большого значения, если, конечно, ими не злоупотреблять.
Новые Основные законы так разнились по духу, точности и юридической грамотности со старыми, что поначалу, прочитав проект в газете «Речь», «Московские ведомости» заподозрили «громадную мистификацию». П. Н. Милюков дал Основным Законам убийственную характеристику: «Лучшее в них есть только ухудшение худшей части худших европейских конституций», Горемыкин говорил о «какой-то пародии на западноевропейский парламентаризм», Шванебах острил: «Соната, написанная для скрипки Страдивариуса, положена на балалайку», а Л. А. Тихомиров писал: «это не конституция, а просто неразбериха, при которой никакое правление невозможно».
С учреждением Г. Думы законодательная система Российской Империи стала двухпалатной. Cт. 106 Зак. Осн. провозгласила равноправие обеих палат. За Монархом в законодательной области оставалось лишь право вето, причем его можно было применить лишь после утверждения законопроекта обеими палатами. Система, состоящая из равноправных палат и бесправного Монарха, была обречена на равновесие в механическом смысле слова: силы компенсировали друг друга, составляя в сумме ноль. Рано или поздно кому-то из них следовало уступить, то есть неизбежно было либо возвращение к прежнему типу монархии, либо отмена монархии как таковой.
Как справа, так и слева раздавались призывы дать преимущество одной из палат. Левые видели в Г. Совете «намордник на народное представительство», «тормоз для реформаторского законодательства» и «препятствие на пути превращения России в современное конституционное государство», порой прямо предлагая упразднить верхнюю палату. С другой стороны не кто иной как сам Государь считал «полной бессмыслицей» статью Учреждения Г. Думы о том, что законопроект считается отклоненным, если она не примет поправок Г. Совета».
При рассмотрении проекта Учр. Г. Совета кн. Оболенский и Кутлер, к которым примкнул и гр. Витте, предложили лишить Г. Совет права вето: если нижняя палата принимает законопроект, а верхняя отклоняет, то первой достаточно собрать две трети голосов, чтобы, минуя вторую, передать дело на усмотрение Монарха. «…ибо нельзя же допустить, чтобы все остановилось в стране из-за взаимных счетов двух враждующих палат». Однако эта поправка не получила утверждения.
Наконец, самым простым и радикальным путем разбалансировки законодательной системы было ее возвращение к состоянию на 17 октября 1905 г. Для этого «Московские ведомости» предложили следующую поправку к ст. 7 Зак. Осн. «Власть законодательная во всем объеме принадлежит Государю Императору и осуществляется при законосоставлении либо обычным порядком, либо чрезвычайным, т.е. непосредственным действием верховной власти. В обычном порядке законосоставления Государь Император осузествляет законодательную власть с участием Гос.Совета и Гос.Думы. Законы, изданные в порядке чрезвычайном, объявляются Высочайшим повелением». Кроме того, правые настаивали на том, чтобы мнение меньшинства доводилось до сведения Верховной власти наравне с мнением большинства.
Конституции нет
Понемногу революционная лексика стала выходить из употребления в правительственных кругах. Уже в ноябре 1905 г. гр. Витте признался Милюкову: «я о конституции говорить не могу потому, что царь этого не хочет», а в начале 1906 г. тот же гр. Витте ответил тому же кн. Мещерскому: «Никакой конституции у нас нет».
Официально предпочитали употреблять термин «обновленный представительный строй», сохраняя при этом верноподданническую лексику. Любопытно проследить эволюцию заявлений Столыпина на этот счет:
1906 г – «У нас режим конституционный, но не парламентский».
1907 г. – «В моем представлении слово "конституция" едва ли применимо в данном случае. Оно определяет такой государственный порядок, который или установлен самим народом, как у вас в Америке, или же есть взаимный договор между короной и народом, как в Пруссии. У нас же манифест 17 октября и Основные законы были дарованы самодержавным Государем».
1908 г., на вопрос журналистки Марии Горячковской о том, монархия в России или конституция, – «Конечно, у нас монархия, и очень сильная монархия, с народным представительством».
1909 г. – «Сколько времени, например, было потрачено, да и до сих пор тратится на бесплодные споры о том, самодержавние ли у нас или конституция. Как будто дело в словах, как будто трудно понять, что манифестом 17 октября с высоты престола предуказано развитие чисто русского, отвечающего и народному духу, и историческим преданиям государственного устройства?».
16.II.1906 в Царском Селе Государь обратился к депутации от Самодержавно-монархической партии г. Иваново-Вознесенск Владимирской губ. со знаменательными словами: «Передайте всем уполномочившим вас, что реформы, которые Мною возвещены Манифестом 17 октября, будут осуществлены неизменно, и права, которые Мною даны одинаково всему населению, неотъемлемы; Самодержавие же Мое останется таким, каким оно было встарь». Государь даже говорил о неограниченности своей власти, но это слово исключили при публикации. Тем не менее, заявление было знаменательно. По случаю этой важнейшей речи астраханская Народная монархическая партия отслужила в местном кремле торжественный всенародный молебен с крестным ходом, на котором, как она сообщала Государю, присутствовало 20 тыс. чел. «Великая тяжесть упала с плеч наших», – писали они в телеграмме Государю. А Русская монархическая партия к первой своей годовщине (весна 1906 г.) изготовила особые нагрудные знаки для своих членов с изображением символов Монархии и со словами «Самодержавие Мое останется таким, каким оно было встарь. Николай II», ставшими девизом этой партии.
Монархические толкования
Склонные выдавать желаемое за действительное, подбодряемые словами Государя, монархисты упорно пытались примирить термины «Самодержавие» и «Дума», сочиняя разные натянутые толкования актов 1905–1906 гг. Получалось, что все эти законы издавались для чего угодно, только не для провозглашения конституции.
Монархисты не признавали за манифестом 17 октября главенство в этой серии учредительных актов. Либералы, дескать, искусственно, «по своему усмотрению», возвеличили этот закон, умаляя значение остальных.
«Коренным» объявлялся манифест 6 августа 1905 г.: «В сих видах, сохраняя неприкосновенными Основные Законы Российской Империи о существе Самодержавной власти, признали Мы за благо учредить Г. Думу и утвердили положение о выборах в Думу». Манифест 17 октября не упоминает о Самодержавной власти, значит, он ее не изменил, он – «дополнительный» и «может быть истолкован в смысле, вполне согласном с Самодержавием».
Правило, установленное названным манифестом, – «чтобы никакой закон не мог восприять силу без одобрения Государственной Думы», – монархисты считали относящимся не к Верховной Власти, а к правительству. После 17 октября исполнительная власть лишена права подносить на утверждение Монарха законы, не прошедшие через Думу.
Впрочем, подобное правило существовало и прежде в ст. 50 старых Основных Законов: «Все предначертания законов рассматриваются в Г. Совете, потом восходят на Высочайшее усмотрение и не иначе поступают к предначертанному им совершению, как действием Самодержавной власти». Г. Совет, орган, подобный Г. Думе, существовал, ни один закон не мог его миновать, но эти ограничения не затрагивали существа Самодержавия. Потому нет существенной разницы между «напоминанием в манифесте 17 октября правительству его обязанности соблюдать законодательный порядок» и текстом старых Основных законов.
17 октября установлен лишь «новый путь осуществления Самодержавной Царской власти». К числу органов, через которых она действует, добавилась Г. Дума, только и всего.
Само по себе наличие народного представительства никак не ограничивает Самодержавную власть и даже является признаком исконно-русского образа правления – вспомним Земские соборы. Со времен Петра I «космополитическая и интернациональная бюрократия» – инородцы и космополиты – встали стеной между Царем и народом. Поэтому «старый режим» был не Самодержавием, а его «фокусническим подменом». Николай II решил уничтожить средостение, только и всего.
М.Меньшиков утверждал, что Г. Дума – не единственное и не высшее представительство народа. Верховный представитель нации – Монарх. «В Г. Думе нашей депутаты представительствуют не власть народа, а скорее его верноподданничество, т.е. одинаковое с министрами подчинение Трону».
Таким образом, манифест 17 октября переворачивался монархистами с ног на голову, а конституционные толкования этого акта «революционерами, космополитами и инородцами» объявлялись «совершенно произвольными». «Недоговоренность» же «вкралась» потому, что «время издания Манифеста совпало со смутой и нахождением у власти тайных врагов Самодержавия, которые, сгорая честолюбием, затеяли ограничить Царскую власть».
Далее, Манифест 20 февраля 1906 г. тоже не упоминал о каком-либо изменении существа Самодержавной власти и толковался монархистами в благоприятном для них смысле. «Самодержавие на Руси сохранено, – писало «Русское знамя». – Вот глубоко-важный смысл этого манифеста, отныне ставшего основанием дальнейшей жизни Русского государства и примирившего возвещенные манифестом 17 октября начала свободы с историческим укладом русской государственной жизни!».
Манифест 23.IV.1906, сопровождавший опубликование новых Основных Законов, содержал знаменательные для монархистов слова: «Установив новые пути, по которым будет проявляться Самодержавная власть Всероссийских Монархов в делах законодательства, Мы утвердили Манифестом 20 февраля сего года порядок участия выборных от народа». Наконец, опровергался и четкий конституционный смысл самих Основных Законов, оставивших за Монархом «Верховную самодержавную власть» (ст. 4), которая, следовательно, при необходимости «может стать выше закона». Провозглашенное в ст. 7 «единение» с законодательными учреждениями, в котором Государю надлежало осуществлять законодательную власть, еще не означает равноправия всех трех органов и разделения между ними власти Верховной – источника всех властей. «Г. Совет и Г. Дума – суть создания Государя Императора, они существуют только в силу его велений». «Единение» сводится лишь к тому, что обеим законодательным палатам предписывается обсуждение законодательных предположений, восходящих на утверждение Верховной самодержавной власти (первые статьи Учреждений Г. Совета и Г. Думы). Таким же образом толковалась ст. 86. Даже сохранение слова «неограниченный» в ст. 222 Зак. Осн. использовалось монархистами как аргумент в свою пользу.
Все подобные толкования – это лишь попытка крайних консерваторов не оказаться «большими роялистами, чем король». Монархисты не могли, не потеряв своего имени, повернуть налево следом за Монархом. Поэтому им оставалось лишь отрицать очевидное.
Путаница
Недоговоренность манифеста 17 октября заставила ломать вокруг него копья. Бесконечные споры порождали путаницу. В Ялте духовенство всерьез спорило на благочинническом съезде, нужно ли теперь поминать Государя «Самодержавным», а алуштинский священник даже перестал так поминать, за что попал под запрет.
«Наше государство потеряло свой паспорт», – сокрушался «Свет», а «Речь» уточняла, что оно «живет по двум паспортам, и оба фальшивые».
У нас «есть конституция, посколь Его Императорскому Величеству это угодно», – эта шутка лучше всего характеризует двусмысленное положение Российской Империи после 1905 г.
Заем по ликвидации войны
До созыва Г. Думы правительству приходилось дорабатывать по старым началам. Не откладывать же дело, ожидая его утверждения будущим народным представительством! Одним из таких важнейших вопросов, решенных помимо Г. Думы, стал вопрос о заключении в Париже займа по ликвидации войны. Либералы, недовольные подобным самоуправством исполнительной власти, предприняли шаг, граничащий с государственной изменой. «…нашлись в ту пору русские люди, которые прибыли в Париж, где я в то время находился, и обивали пороги у французских властей, стараясь препятствовать совершению займа», – рассказывал Коковцев. С этой целью частным порядком образовался некий союз, называвший себя франко-русским комитетом. Он добился для нескольких лиц, сравнительно известных, но не являвшихся его членами, приема у министра внутренних дел Клемансо и министра финансов Пуанкаре. Первый сообщил, что заем уже разрешен, а второй – что правительство обусловит расходование занимаемых средств разрешением Думы. К счастью, договор все-таки был заключен.
Кто были эти русские? Впоследствии Коковцев назвал два имени – кн. П.Долгорукий и гр. Нессельроде. К ним примкнул тогда еще неизвестный В. А. Маклаков. «Мысли о том, что перед лицом иностранцев Россия должна была быть едина и внутренние распри забыть, была тогда мне чужда, – писал он тридцать лет спустя. – Но этой мысли было чуждо все освободительное движение, вся традиция либерализма. … В 1906 г. я погрешил не своим личным, а нашим общим грехом». Гениальный адвокат, он и тут нашел оправдание.
Кадеты – властители дум
Учредительный съезд конституционно-демократической партии, выросшей из левого крыла земских съездов, состоялся 12-18.X.1905. Газеты именовали ее «ка-детами», «кадепистами», где-то пытались даже писать «кадэки», но все эти именования не прижились. «Кадеты» и «кадеты». «Россия» передавала юмористический слух, будто бы учащиеся кадетских корпусов подали петицию об изменении их названия ввиду нынешней зазорности имени «кадет». В ноябре 1905 г. руководители партии переименовали ее в «партию народной свободы», надеясь, что русское название будет понятнее избирателям.
Кадеты вобрали в себя почти весь цвет современной им интеллигенции, в особенности профессуру. Они считали себя «каким-то рыцарским орденом "интеллигенции"», а Столыпин назвал их «мозгом страны». Партия ратовала за парламентаризм – «европейский идеал». В 1906 г. она была на пике своей популярности. «Попутный политический ветер надул паруса партии, сделал ее "народной", – писал В. А. Маклаков. – Помню стремительное проникновение в нее таких элементов, которые не только программы ее понять не могли, но не умели произнести ее имени».
Чтобы заручиться поддержкой крестьян, партия выставила лозунг принудительного отчуждения земель помещиков. Этот принцип был чужд кадетам как с идеологической стороны, так и по личным мотивам. «Нельзя же допустить, чтобы Орлов-Давыдов, обладающий десятками тысяч десятин земли, мог серьезно желать принудительного отсуждения ее, или Набоков, владелец крупных заводов на Урале, мог быть социалистом, – говорил один из политических противников. – Это просто фарисейство». Партия не воспринимала свой лозунг всерьез. По словам Муромцева, «при некотором искусстве» подобный проект мог бы быть растянут «лет на тридцать, а то и более». Впоследствии Маклаков немало страниц посвятил нападкам на своих товарищей по партии за то, что они из тактических соображений пошли на поводу у крестьян, грезивших о земле помещиков.
В пересказе Стаховича предвыборные аграрные обещания кадетов выглядели так:
«Эта партия жонглирует программами с ловкостью заправского акробата.
Прежде всего на плохой бумаге была выпущена программа, в которой просто-напросто вся земля обещалась даром; это, очевидно, – программа для самых темных масс.
Вторая программа, на бумаге получше, обещала, что земля будет передана крестьянам и оплачена налогами; это, очевидно, – для более сознательной массы, которая понимает, что даром ничего нормальным порядком получить нельзя.
Наконец, третья программа, уже на хорошей бумаге, обещала передачу земли с уплатой владельцам по справедливому вознаграждению. Это, очевидно, – для крестьян уже совершенно сознательных.
Таким образом, чем хуже бумага, тем щедрее обещания».
Выборы в Г. Думу
Когда речь заходила о выборах, радикальная интеллигенция всегда настаивала на 4-хвостке. «Русская интеллигенция в своей массе, в особенности социалисты, считали четыреххвостку незыблемым догматом. Стоило в каком-нибудь документе или резолюции высказаться за всеобщее избирательное право, хотя бы просто в интересах стиля не упомянув об остальных трех "хвостах", как в прессе и на митингах поднимался гвалт. Вас начинали обвинять в двуличности, в. недопустимом компромиссе с крупной буржуазией, в измене принципам демократии и т. д.». Особенно спорным «хвостом» были прямые выборы. «Господа, как себе хотите, а моя дурья башка постичь не может, как неграмотные мужики будут голосовать за неизвестных и чуждых им партийных кандидатов», – говорил кн. Н. С. Волконский на одном из общеземских съездов.
Государь не согласился на всеобщие выборы: «Бог знает, как у этих господ разыгрывается фантазия». Правительство пошло по иному пути. Первый избирательный закон (6.VIII.1905) разрабатывался для законосовещательной Думы, устанавливал для выборщиков высокий имущественный ценз и разделял их по куриям – землевладельческая, городская и крестьянская. Выборы были многоступенчатыми.
При обсуждении проекта избирательного закона в Петергофском совещании (июль 1905 г.) раздавалось много голосов в пользу усиления крестьянского элемента как наиболее консервативного, своеобразной «стены», о которую «разобьются все волны красноречия передовых элементов» (гр. А. А. Бобринский). Самые наивные лица ратовали даже не просто за крестьян, а еще и за неграмотных крестьян: грамотные-де крестьяне нравственно испорчены «газетными теориями», а неграмотные «обладают более цельным миросозерцанием» и «эпической речью» (Н. М. Павлов, А. А. Нарышкин). Скептики возражали, что в силу своей неразвитости крестьянство подпадет под влияние агитаторов и не сможет составить самостоятельную силу: «Это скорее воск, из которого можно вылепить художественное произведение или сделать ни к чему не годную безделушку, смотря по тому, в чьих руках окажется этот мягкий материал». Тем более неграмотные «будут только пересказывать эпическим слогом то, что им расскажут и подскажут другие» (В. Н. Коковцев). В конце концов Государь предпочел золотую середину: независимо от общих выборов крестьяне каждой губернии должны избирать одного депутата из своей среды – «обязательного мужика». Что до грамотности, то Государь решил исключить это требование.
Манифест 17 октября объявил о предстоящем расширении круга избирателей, и соответствующий избирательный закон последовал 11.XII.1905. В землевладельческий съезд включались крестьяне, владевшие даже ничтожным земельным участком, но на правах частной собственности (большинство крестьян владело землей не единолично, а в составе общины), благодаря чему выборщики от крестьянской курии получили большинство перед дворянами. Курия городских избирателей пополнилась всеми лицами, живущими в уездах, но получающими содержание по государственной, общественной или железнодорожной службе, – врачами, учителями и т. д. Они считались «наиболее беспокойным элементом из состава населения уезда». Была добавлена отдельная рабочая курия.
Итак, крестьяне, рабочие и сельская радикальная интеллигенция – вот кого следовало ждать в I Думе. При этом судьба выборов находилась в руках крестьянства.
В соответствии с Указом 12.II.1906 выборы производились по стране в разные сроки «по мере открывающейся к тому возможности» из-за смуты. В Петербурге газеты поначалу писали, что выборы будут назначены на 25 марта, то есть на праздник Благовещения, который в тот год совпадал с Лазаревой субботой. Правая печать забила тревогу, твердя, что на выборные собрания придут только те, кто не посещает храмов. Тогда выборы были перенесены на следующий день – Вербное воскресенье. В тот же день состоялся первый этап московских выборов.
В масштабе Империи процедура затянулась настолько, что депутат от Акмолинской области Букейханов добрался до Петербурга лишь после роспуска Думы, а кое-где выборы не состоялись даже к этому времени, и председатель Совета министров вынужден был разослать циркуляр о приостановлении выборов в Думу в связи с ее роспуском.
Что крестьяне могли понять в совершившемся 17 октября 1905 г. перевороте? Они усвоили, что скоро соберется Г. Дума, и связывали с ней радужные надежды. Рассчитывали, что она осуществит прирезку земли. Кроме того, крестьяне полагали, что без Думы «министры воруют». Дальше этих примитивных объяснений народная мысль не пошла.
На волостных сходах крестьяне должны были избрать уполномоченных. Простых хлебопашцев из своей среды. Конечно, своих соседей отлично знали и могли найти достойных. Но не нашли. Солидных людей оставили «для себя» – для должностей старшин и волостных судей. К тому же солидные, «скептически отнесясь к Думе, просто не хотели "канителиться"». А уполномоченных выбирали по той же мерке, что и разных ходатаев перед начальством, предпочитая «лиц, прошедших огонь, воду и медные трубы, таких, которые, по их выражению, ничего не боятся и все на своем веку видели, одним словом, отчаянных», «чем-нибудь обиженных, озлобленных, так называемых, горланов, способных всех перекричать и переспорить». Вот таких-то волости и послали в уездные города.
В одной газетной заметке всплыл еще более чудовищный критерий для крестьянских выборов: «Мы сначала не знали, кого выбирать… Вот полиция перед выборами начала обыскивать, так мы взяли да и выбрали тех, кого обыскивали…». Но в него верится с трудом. Если обыскивали какого-нибудь народного учителя, то его нельзя выбрать на сходе. А если кого-нибудь в уездном городе, то откуда деревенский житель знает об обыске?
Итак, уполномоченные от волостей «горлопаны» съехались в уездные города. Здесь выборы повторялись в более крупном масштабе, только в отличие от волостного схода вокруг были незнакомые лица. Кроме того, Г. Дума отсюда казалась ближе, а значит, ближе было и заветное ежедневное 10-рублевое содержание депутата, которое представлялось простонародью солидной суммой. «десять рублей депутатской диеты совершенно опьяняли этих простых людей», – писал В. П. Обнинский, а Н. Н. Оглоблин полагал, что «красненькая» десятирублевка «погубила почти все выборы… и изобретателя ее следовало бы предать вселенской анафеме…». В уездном избирательном собрании «большинство, перекричав свой волостной сход и одолев соперников, уже предвкушали почет и сладость десятирублевок, а потому каждый смотрел на всех остальных как на конкурентов и готовил им черный шар».
Неудивительно, что уполномоченные от волостей повсеместно голосовали каждый за себя, а при неудаче тянули жребий. Этот последний способ выборов вообще оказался среди крестьян едва ли не самым распространенным. Неудивительно, что в итоге, по справедливому выражению Шидловского, народное представительство в Г. Думе носило «до известной степени случайный характер».
Таким образом, если на первом этапе были горлопаны, то на втором этапе – случайные горлопаны. Они поехали в губернский город и там встретились с уполномоченными от других курий – землевладельцами (в том числе такими же крестьянами, но владевшими собственной землей), горожанами, рабочими. Тут задача усложнилась. Вокруг лица не только незнакомые, но еще и более культурные, имевшие, конечно, больше шансов попасть в Думу. Крестьяне-землевладельцы оказались в таком положении еще на предыдущем этапе – в уездном избирательном собрании.
В смешанных избирательных собраниях многие крестьяне снова голосовали каждый за себя, путая хитроумные предвыборные соглашения, заключенные господами. «Я был свидетелем, – вспоминал Еропкин, – как крестьяне-избиратели, забаллотировав всех кандидатов, сплошь баллотировались в члены Г. Думы, предварительно перекрестившись: помоги Бог! Их нисколько не смущало, что они получали при этом по 3, по 4 избирательных шара из сотни. Они все-таки продолжали зря тратить время, надеясь, что Бог поможет».