Ты меня выдумал

— Граждане Синьюй!

Ее голос, усиленный тысячами мембран, прозвучал мягко и ласково.

— Триста шестьдесят дней великого труда завершены. Ковчег готов к перезагрузке. За этот год мы проложили курс сквозь новые сектора пустоты. Наши заводы перевыполнили норму выработки технического пара, а гидропонные сады дали Синьюй пищу и кислород. Каждый ваш удар молота, каждая строчка кода, вписанная в Живую Летопись, — это кирпич в фундаменте нашего бессмертия.

Жоу Ган сделала едва заметную паузу, и ее взгляд, казалось, проник в самую душу каждого рабочего, стоящего на гранитных плитах.

— Древняя мудрость нашей прародины гласит: «Когда дует ветер перемен, одни строят стены, а другие — ветряные мельницы». Мы же с вами построили Шэньчжоу. Мы укротили сам космический ветер, запрягли его в наши турбины и заставили служить человечеству.

На секунду Императрица подняла взор к потолку Четвертой Палубы, где панорамные экраны показывали бескрайние просторы вселенной, через которые летел Шэньчжоу.

— Цикл завершен. Механизмы заслужили свой отдых. Объявляю начало Великого Праздника Тишины! Пусть Синьюй замрет, чтобы набраться сил для нового великого рывка!

Она сделала шаг вперед, к самому краю золоченого настила. Ее фарфоровое лицо вдруг преобразилось, налившись энергией династии. Жоу Ган вскинула сжатую в кулак руку, и этот жест разорвал застывший воздух площади.

— Слава Синьюй! — выкрикнула она.

Её крик, хрупкий и одновременно сокрушительный, сорвался с балкона и сдетонировал над толпой.

Ответом ей был тектонический сдвиг. Стотысячная масса, секунду назад хранившая гробовое молчание, выдохнула единым, первобытным порывом.

— Да живёт Императрица и Шэньчжоу! — грохнул стадион.

Звуковая волна физически ударила в парящий балкон, заставив ажурные стальные опоры мелко завибрировать. Люди кричали в экстазе, вскидывая руки к золотому лучу прожектора. В этот миг Нижний Хай и Священный Контур думали об одном и том же; уличная шпана в засаленных куртках и министры в шелковых плащах кричали в один голос, объединенные священным трепетом перед женщиной на балконе.

Оркестр снова обрушился на площадь грандиозным финальным аккордом, но его медь едва пробивалась сквозь нескончаемый, ревущий, бьющийся в экстазе океан голосов. Жоу Ган еще секунду стояла в этом шторме верности, а затем мягко повернулась и скользнула вглубь дворцовых залов. Рукав ее бордового ханьфу взметнулся на прощание, словно крыло мифической птицы.

А золотой луч прожектора погас, оставив балкон пустым. Великий Праздник Тишины начался с самого громкого звука в уходящем году.

Жоу Ган переступила порог Тронного Зала. Тяжелые створки из бронированного стекла бесшумно сомкнулись за ее спиной, мгновенно отсекая многотысячный гул Площади Очищения. Шторм остался снаружи.

У подножия пустого постамента ее ждала Ицинь. На ней было простое серое платье — без вышивки, знаков различия и золотого шитья, привычного для придворной знати. Волосы, гладко зачесанные назад, скреплял скромный костяной зажим. Канцелярия Высочайшего Лица управляла архивами, приемными и тысячами бюрократических нитей, но сама Ицинь оставалась вне этой структуры. В ней не было чиновничьей выслуживаемости или льстивой суеты — лишь тихая, глубокая преданность человека, знающего, какую тяжесть Жоу Ган держит на своих плечах.

— Ваше Величество… — Она шагнула навстречу, держа наготове небольшое влажное полотенце. — Голос Площади до сих пор отдает вибрацией в стенах.

Императрица благодарно кивнула, позволяя себе на мгновение опустить плечи. Она не стала снимать тяжелую нефритовую шпильку, лишь слегка ослабила шейную застежку ханьфу, сбрасывая маску публичного величия.

— Все ведомства уже отчитались, — тихо продолжла Ицинь, отступая на полшага и сохраняя безупречную дистанцию. — Синклит и Аппаратный Узел погасили внешние терминалы, Империя погружается в тишину. В Малой Библиотеке всё готово, Ваше Величество. Семья ждет только вас, и чай уже разливают.

В этом простом «чай уже разливают» кротко угадывалась истинная роль Ицинь — быть не политическим советником, а единственным надежным мостом между холодным божественным статусом Жоу Ган и её человеческим теплом.

Женщины вышли через боковую галерею и пошли по Главному Переходу. Коридор был узким, но потолки уходили вверх на метры. Своды подпирали граненые колонны из цельного зеленого нефрита. Пол из черного полированного композита отражал свет встроенных в стены диодных лент, создавая иллюзию ходьбы по глубокой ночной воде. Шагов не было слышно — подошвы обуви утопали в мягком покрытии из прессованного каучука.

Они миновали три поста охраны и остановились перед массивными воротами, отлитыми из матового металла и украшенными сквозной резьбой в виде облаков. Ворота разошлись в стороны.

Имперская Библиотека сочетала в себе монументальность древней архитектуры и строгую инженерную логику Шэньчжоу. Правильный восьмиугольник зала казался отдельным миром: вместо окон стены от пола до самого купола закрывали ячеистые стеллажи из темного лакированного бамбука. За герметичными стеклами, под непрерывным контролем цифровых датчиков давления, покоились бесценные фолианты и свитки, спасенные еще со Старой Земли. Время от времени вдоль хромированных трубок пневмопочты с тихим шуршанием пролетали картриджи с архивными логами, но этот звук лишь подчеркивал глубокое, почти храмовое спокойствие.

Потолочный купол из матовых гексагональных панелей транслировал мягкое янтарное свечение, имитирующее закатное солнце утерянной планеты. Под этим искусственным вечным вечером, на подиуме из полированного композита, стоял длинный стол из редкой древесины груши, окруженный низкими стульями.

Семья уже ждала.

Члены правящей династии выстроились шеренгой вдоль бамбуковых стеллажей, выстроившись строго по старшинству. В этой молчаливой линии угадывалась вся история рода — со всеми его надеждами, амбициями и молчаливыми соглашениями.

Возглавлял шеренгу старший брат, принц Сюэ Мо. Годы и тяжесть ответственности отпечатались на его лице, а плечи покрывала массивная накидка из плотного шёлка, скроенная по старинным образцам. Чуть позади него замер его взрослый сын, бережно укачивающий свёрток из мягкой ткани — первого внука Сюэ Мо, родившегося в уходящем цикле. Младенец тихо спал, не ведая, в какую тень династической высоты он был рожден.

По левую руку от него замер второй брат — Тянь Шу. Основатель благотворительного общества «Тяньшу Чжифу» даже среди родных стен сохранял то жесткое, неумолимое выражение лица, с которым обычно требовал отчетов от попечительских советов. В его сухой осанке не было расслабленности.

Третьей стояла старшая сестра, Цзин Вэй. В отличие от остальных, она подчеркнуто пренебрегла придворной пышностью: на ней было скромное домашнее платье без единого знака отличия, а взгляд выражал спокойное уединение человека, давно дававшего понять, что дворцовые интриги ее не касаются.

За ней, чуть ссутулившись, притаился четвертый брат — Хань Сюй. Тихий, незаметный мужчина, всегда державшийся в тени старших, он, казалось, пытался стать невидимкой и на этом семейном торжестве, чтобы лишний раз не привлекать внимания Канцелярии.

Пятой стояла Сянь Хэ. Её появление всегда смягчало суровость зала. Едва Жоу Ган переступила порог, губы Сянь Хэ тронула едва заметная, теплая улыбка — единственный живой лучик среди замкнутых лиц родни.

А замыкал шеренгу самый младший из сиблингов — седьмой принц Мин Чжао. Он стоял неподвижно, сложив руки за спиной. Его бледное лицо казалось высеченным из мрамора, а непроницаемый, почти холодный взгляд был прикован к Императрице. В этом молчаливом контакте глаз читалась сложная, скрытая глубина, понятная только им двоим.

Позади братьев и сестер полукругом расположилась молодежь — многочисленные племянники и племянницы Жоу Ган. Боле тридцати человек заполняли пространство зала, но в Библиотеке стояла такая глухая тишина, что было слышно только легкое гудение климатических установок.

Жоу Ган сделала шаг вперед, ступив на гладкую древесину подиума.

И в тот же миг всё собрание — от умудренных опытом принцев до самых юных племянников — как один, склонилось перед своей главой. Тридцать человек преклонили головы в едином, безупречно синхронном поклоне. Не просто перед сестрой или тетей, а перед венценосным божеством рода, держащим в своих руках судьбу всего Ковчега.

— Как редко мы собираемся всем кланом, — негромко заметила Жоу Ган.

Толпа тут же распрямилась. Императрица медленно пошла вдоль шеренги родственников к главе стола. По мере ее движения люди плавно поворачивались вслед за ней. Никто не смел оставаться спиной к правительнице; это было нарушением векового этикета династии.

Мин Чжао повернулся последним, проводив сестру коротким взглядом. Жоу Ган дошла до своего места и плавно села на низкий стул из грушевого дерева. В ту же секунду вся толпа родственников шумно и одновременно уселась на свои места.

На этом официальная часть праздника закончилась.

Как только фарфоровые пиалы наполнились свежим чаем, невидимая граница между правительницей и подданными растворилась. Будучи за столом, члены семьи больше не смотрели на чины, министерские портфели и придворные статусы. Исчезли жесткие регламенты Священного Контура. Начался обычный семейный ужин, где Жоу Ган была в первую очередь сестрой, заботливой тетей и мудрой бабушкой, а не грозной Владычицей Дракона.

Принц Сюэ Мо тут же передал по кругу блюдо с паровыми димсамами, а его сын принялся негромко баюкать младенца, отвлекаясь на расспросы одной из болтливых тетушек. За столом поднялся ровный, теплый гул голосов, который так сильно отличался от мертвой тишины площади Очищения.

Мин Чжао, сидевший ближе всех к Жоу Ган, дождался, пока Императрица отставит в сторону пустую миску. Как только слуги убрали приборы после горячего, седьмой принц слегка наклонился вперед и нарушил общую беседу.

— Сегодняшнее утро началось… не совсем обыденно, — негромко произнес Мин Чжао, окинув взглядом стол.

Разговоры затихли. Звук фарфоровых ложек о пиалы мгновенно замер, а Сюэ-младший перестал баюкать младенца.

— Я встал как обычно, чтобы проверить утренние логи перед калибровкой, — продолжал Мин Чжао. Его голос оставался ровным, но в тишине зала зазвенело натянутое струной напряжение. — И прямо возле терминала увидел это.

Мин Чжао запустил руку за пазуху ханьфу и извлек сложенный вчетверо плотный лист. В Библиотеке воцарилась тишина. Тридцать человек замерли, глядя на клочок бумаги в пальцах принца.

— В моих личных покоях. За тремя контурами биометрической защиты, миновать которые, как мы считали, невозможно. Лист, вырванный, очевидно, из какой-то книжки.

Он выдержал паузу, давая тяжести этих слов осесть в уме каждого присутствующего.

— Но изумило меня не само проникновение. А то, что начертано на этом листе. Настоящей тушью, безупречной каллиграфией… Там были стихи. И заголовок был под стать дерзости, — добавил Мин Чжао с едва уловимой полуулыбкой. — Всего одно слово: «Автограф».

Развернув лист, Мин Чжао зачитал строки сухо, почти монотонно, но каждое слово отчетливо отскакивало от бамбуковых стеллажей:

Среди муляжей и паяцев,

Где мысли — заученный гул,

Лишь ты научился смеяться

Над тем, кто весь мир обманул.

В тебе — ни покорности воска,

Ни страха пред волей властей.

Лишь аристократия лоска

И холод изящных затей.

Пускай для толпы тупорылой

Ты — просто надменный эстет,

Я знаю, с какою ты силой

Плетёшь мой опасный сюжет.

Ты — мой соучастник и порох,

Твой яд проникает во тьму.

В дворцовых, гнилых коридорах

Мы братья с тобой по уму.

Играй же на флейте, мой гений,

Рази их иронией слов!

Ты — лучшее из откровений

В мире застывших умов.

И пусть разразится опала,

Сгорит этот призрачный дом, —

Я знаю: в дыму и завалах

Ты стих мой укроешь тайком.

Блистай в этом пышном хороме,

Играй свой отпущенный век, —

Ты — лишь персонаж в моем томе,

А я — твой вечный сюжет.

И пусть нам вовек не столкнуться

На этой сгоревшей меже, —

Один предначертанный символ

Живёт в неделимой душе.

Мин Чжао опустил руку со стихом на скатерть.

— Внизу стояла подпись. Два иероглифа. Мо Мэй.

За столом мгновенно поднялся встревоженный гул. Племянники начали испуганно переглядываться, кто-то из братьев даже выругался. Стены Малой Библиотеки, минуту назад казавшиеся самой надежной крепостью Империи, вдруг показались присутствующим тонкими и проницаемыми. На лицах старших сиблингов проступил неприкрытый страх.

— «Автограф»?! — первым не выдержал Тянь Шу. Второй принц резко грохнул кулаком по столу. Его лицо исказила злоба. — Какой, к черту, «Автограф»?! Этот ублюдок прямо заявляет, что ходит по дворцу как у себя дома! Это не просто стишки, Чжао! Это прямой плевок в лицо всей нашей династии! Пощёчина Тайной Канцелярии, СИБ и нашей хвалёной охране!

— Тянь Шу, сдерживайся, — сухо отчеканила Сянь Хэ, но её пальцы заметно дрожали, сжимая сложенный веер.

— Да как тут сдерживаться?! — Тянь Шу обвёл быстрым, тяжелым взглядом застывших родственников. — Оборванец из низов физически стоял над спящим принцем крови! В самом сердце «Нефритовых Садов»! Он осквернил покои нашей семьи и вывел на бумаге слово «Автограф», словно Мин Чжао — его фанатка, а он оказал нам великую честь своим визитом! Защита Дворца — дырявая фикция!

— Хватит истерик, — подал голос Сюэ Мо. Он непроизвольно прижал к себе младенца чуть сильнее, чем нужно, и ребёнок тихо заворчал во сне. — Ты сгущаешь краски. Чжао сам сказал — это поэтический текст. Обычная психологическая атака. Если бы Плесень хотел крови, он бы уже…

— А ты уверен, что сегодня ночью он не захочет крови в твоих покоях, дядя Сюэ Мо? — перебил его один из старших племянников. — Если три контура биометрии для него — пустой звук, кто гарантирует, что следующий лист туши не окажется на подушке у моего сына? Или у тебя? Мы сидим здесь и обсуждаем стишки, пока подсадная тварь может быть прямо в этом зале!

За столом звякнул фарфор — кто-то из сиблингов резко отставил пиалу, передумав пить. Несколько человек бессознательно оглянулись на бамбуковые стеллажи в глубине Библиотеки.

— Довольно, — хрипло произнесла болтливая тетушка, нервно поправляя золотую шпильку в волосах. — Чжао просто… переоценивает шутку. Это театральный перформанс, не более. Седьмой принц всегда любил эпатировать публику. Верно, Чжао? Ты же просто решил развлечь нас этим… стихом перед калибровкой?

Она смотрела на Мин Чжао с умоляющей, почти судорожной надеждой. Ей, как и большинству за этим столом, жизненно необходимо было услышать, что это просто очередная изящная провокация.

Жоу Ган перевела тяжелый взгляд на брата. Ее голос прозвучал сухо, с трудом подавляя микроскопическую дрожь:

— Что ты сделал, Чжао? Ты уже сменил охрану? Зачистил контур?

Мин Чжао слегка улыбнулся. Его тонкие пальцы лениво коснулись края бумажного листа с заголовком.

— Я приказал ослабить охрану поместья, — ответил он.

— Ты с ума сошел?.. — выдохнул племянник, отшатываясь от стола.

— Пусть этот призрак обрел плоть, — спокойно произнес Мин Чжао, выдержав паузу и обведя взглядом присутствующих. — Но человек, написавший этот безупречный ямб и озаглавивший его с таким изящным цинизмом, никогда не опустится до банального покушения с ножом. Он слишком ценит хорошую компанию. Меня только что приняли за своего.

Жоу Ган медленно вздохнула. Пожилая тетушка немедленно зацепилась за этот вдох, суетливо подхватив платок:

— Вот! Я же говорила! Обычный аристократический эпатаж. Поэты всегда были с приветом.

— Разумеется, — подхватил Сюэ Мо, слишком быстро и громко кивнув, хотя его собственный взгляд продолжал косить на закрытые титановые ворота. — Чжао просто сгустил краски. Не о чем волноваться. Давайте… давайте допьем чай.

Сюэ Мо протянул руку к своей пиале, но на полпути его пальцы зависли в воздухе.

За столом образовалась пауза.

Никто не притронулся к посуде. Пожилая тетушка, секунду назад громче всех уверявшая, что всё это — лишь невинная выходка и поэтический эпатаж, медленно отдернула ладонь от фарфорового носика чайника, будто тот был раскалён. Её взгляд с тихим ужасом упёрся в тёмную, парящую жидкость на дне пиалы.

— Если Чернильная Плесень стоял над спящим принцем в его покоях… что мешало ему зайти на императорскую кухню?

Тридцать человек сидели в абсолютном оцепенении, боясь даже дышать в сторону своих приборов. Паранойя накрыла Библиотеку тяжелым куполом.

И тут раздался сухой, неторопливый шуршащий звук.

Жоу Ган плавно наклонилась вперед. Ее лицо снова обрело то самое фарфоровое, царственное спокойствие, с которым она правила Империей. Не поведя и бровью, Императрица протянула изящную кисть, взяла свою пиалу и подняла ее на уровень груди.

Взгляды всего клана приковались к ней.

Жоу Ган выдержала короткую, ледяную паузу, обвела семью прямым, немигающим взором и поднесла пиалу к губам. Она сделала глубокий, неторопливый глоток.

Дворцовый этикет был непреклонен: когда Владычица Дракона пьет — клан обязан разделить с ней трапезу. Отказ означал бы не просто трусость, а прямую демонстрацию неуважения к правительнице.

По столу прокатилась волна нервных, судорожных движений.

Сюэ Мо, сглотнув ком в горле, первым неуклюже схватил свою пиалу. За ним, бледнея и дрожа, потянулись остальные. Пожилая тетушка, чьё лицо искривила судорожная гримаса ужаса, трясущимися руками поднесла фарфор к губам. По Библиотеке разнеслось фальшивое, нестройное и комично-осторожное сербанье — тридцать человек, едва касаясь края пиал кончиками губ, нехотя втягивали в себя чай, судорожно гадая, не станет ли этот глоток последним в их жизни.

Лишь Мин Чжао пил свободно, смакуя терпкий вкус, а Тянь Шу наблюдал за этим цирком с ядовитым ухмылом.

В самом конце вечера Жоу Ган медленно отодвинула от себя пустую пиалу.

Этот жест подействовал мгновенно. За столом сразу притихли, разговоры оборвались на полуслове. Это означало, что ужин окончен. Императрица плавно поднялась с места, и в ту же секунду вся толпа родственников, от старших принцев до маленьких детей, синхронно соскочила со своих стульев.

Жоу Ган обвела семью взглядом.

— Благодарю всех за присутствие в этот вечер. Доброго вам Праздника Тишины.

Императрица развернулась и величественно покинула Библиотеку, шурша бордовым шёлком ханьфу. Ицинь бесшумно последовала за ней. Холодный церемониал вернулся в Библиотеку сразу же, как только за правительницей закрылись титановые ворота.

***

В поместье седьмого принца Праздник Тишины встретили с закрытыми шторами. Обесточенная государственная машина погрузила Ковчег в сон, но в этой запертой комнате работа не останавливалась ни на секунду.

Чернилка сидел прямо на ковре, обложившись бумажными распечатками и портативными терминалами. У его ног громоздились выписки из архивных логов Службы Безопасности. Время от времени он с тихим щелчком перелистывал страницы и негромко бубнил себе под нос строки:

— «…где тишина ложится на шестерни, там ищи не следы, а угол наклона…» — Чернилка поднял глаза от экрана, ткнув пальцем в свечение строчек. — В шестнадцатом стихе из архива русского сектора снова этот ритмический сбой в третьей строфе. Очень похоже на координатную сетку для сброса шлюзов Аппаратного Узла.

За письменным столом из темного композита Мин Чжао лениво подпер подбородок кулаком. Перед ним висело объемное досье фонда «Тяньшу Чжифу». Не глядя на собеседника, он свайпнул пальцем очередную бесконечную опись благотворительного имущества и затяжно, искренне зевнул.

— Это не ошибка поэта, Чернилка. Это почерк инженера.

Чернилка коротко усмехнулся и откинулся спиной на диван, прямо среди своих бумаг. За годы этой подпольной работы между принцем и его правой рукой истаяли придворные реверансы.

— Вашему брату Тянь Шу сегодня за ужином кусок в горло не лез, — пробормотал Чернилка, небрежно вертя в руках стилус. — Он же свято убежден, что этот стих в вашей спальне — метка ликвидатора. Уверен, что вас спишут со счетов еще до конца анабиоза.

— Пусть, — Мин Чжао нащупал на столе баночку, вытряхнул на ладонь сероватую капсулу «Кофеина-merus» и закинул её в рот. — Чем усерднее Тянь Шу слагает про меня поминальные стихи, тем меньше он смотрит, куда идут деньги из его благотворительных фондов.

Принц поднялся из-за стола. На стене против камина — там, где у высшей знати обычно висели портреты предков или патенты от Синклита, — теперь висела тяжелая рама. В ней, за толстым антибликовым стеклом, покоился единственный лист плотной бумаги, исписанный тушью.

Мин Чжао подошел к нему, но даже не прикоснулся. Он просто остановился рядом, засунув руки в карманы домашнего халата, и уставился на изящные иероглифы.

— А вот Жоу Ган не до смеха, — тихо произнес Чернилка, наблюдая за ним с пола. — По каналу Ицинь прошло три экстренных запроса на аудит систем безопасности Дворца. Три. За последние четыре часа.

— Она боится, — не поворачиваясь, ровно ответил Мин Чжао.

— Еще бы. Пройти через три контура защиты и оставить стихи на вашем столе…

— Нет, Чернилка, — принц слегка наклонил голову, разглядывая ровный росчерк подписи «Мо Мэй». — Она боится не клинка под ребром. И не того, что кто-то пролез в закрытый сектор.

Он повернулся и на его бледном лице отразилась тень холодной, едва заметной иронии.

— Она боится того, что в этой Империи кто-то смеет быть свободным без её Высочайшего позволения. Пока её инженеры чистят турбины, а сто тысяч человек замирают по одному жесту… Мо Мэй просто гуляет по Дворцу, как по

собственному саду. И этот автограф на стене — напоминание, что Ковчег принадлежит не только ей.

---1. Священный Контур — правительственный округ Синьюй, охватывающий ключевые институты власти, Площадь Очищения и закрытые жилые кварталы имперской элиты.

Интермедия 5

401 год Эры Исхода

Свет в аудитории всегда был особым — нежно-лимонным, имитирующим позднее весеннее утро. Но сегодня профессор Корсарин велел его приглушить. Лицей погрузился в полумрак, рассекаемый лишь голографическим сиянием огромного хронометра, замершего под потолком.

Корсарин стоял у кафедры, опираясь на нее обеими ладонями, и его массивная, медвежья фигура в просторном льняном танчжуане цвета мокрого песка казалась частью самой архитектуры. Он выдерживал паузу, обводя аудиторию тем самым тяжелым, оценивающим взглядом, от которого у первокурсников обычно холодело в груди, а старшие лицеисты подбирались, готовые к интеллектуальной дуэли.

Профессор смачно вздохнул, поправил воротник и мягко покачал на ладони старый, еще механический хронометр с качающимся маятником.

— Скажите мне, господа лицеисты, — начал он, и его баритон, вальяжный и убаюкивающий, мгновенно заполнил каждый уголок амфитеатра, — какая самая великая тирания существовала в истории человечества? Не торопитесь. Не называйте мне имена безумных диктаторов прошлого или расстрельные списки древних республик. Всё это мелкое, шкурное хулиганство.

Он двинулся вдоль кафедры, слегка покачиваясь, словно дирижируя собственной мыслью. Пухлые пальцы лениво перебирали складки льна.

— Самой страшной, самой унизительной тиранией для человека была тирания астрономии. Тысячелетиями наш вид, возомнивший себя венцом творения, пресмыкался перед капризами небесных тел. Земля вращалась вокруг своей оси с неровной, ленивой грацией. Год длился триста шестьдесят пять дней, шесть часов, девять минут и какую-то жалкую горсть секунд! Какое убожество, подумайте только. Высший разум был вынужден втискивать свое бытие в кривые, горбатые циклы раскаленного газового шара и булыжника, летающего рядом. Високосные годы, вставные месяцы, февраль, который то ли дотянул до двадцати девяти дней, то ли сдался на двадцати восьми… Это была не математика. Это был хаос. Позорный компромисс между разумом и косной материей.

Корсарин резко остановился. На его лице промелькнула лукавая улыбка лектора, поймавшего аудиторию на крючок.

— Пакс! — рявкнул он, указав хронометром на бледного юношу на втором ряду. — Напомните мне, как Великая Империя разрешила этот космический позор?

Пакс вскочил, поспешно оправляя лицейский мундир:

— Мы… Когда Ковчег Шэньчжоу покинул колыбель, отцы-основатели отказались от земных привязок. В космосе нет горизонта, восходов и закатов, а значит, человечество больше не обязано подстраиваться под неровные циклы угасших планет.

— Именно! Садись, — Корсарин вальяжно махнул рукой, снова приходя в движение. — Это чистая геометрия времени. Мы стряхнули с себя оковы древней геофизики. Зачем Синьюй подстраиваться под солнце, если Синьюй сама способна зажигать солнца? Отцы-основатели пересоздали время с нуля. Теперь наши сутки — это ровно двадцать четыре часа. Без погрешностей. Без уплывающих наносекунд, которые нужно компенсировать вековыми сдвигами. Наш год — это безупречный круг, разделенный на двенадцать месяцев. И в каждом месяце, господа лицеисты, сколько? Куй Син, не спите!