Ты меня выдумал

— Ровно тридцать дней, профессор, — отозвался Куй Син, даже не шелохнувшись под взглядом наставника. — Ни больше, ни меньше.

— Тридцать дней! — Корсарин поднял указательный палец, смакуя это слово, словно глоток дорогого вина. — Симметрия, от которой у древних философов остановилось бы сердце. Триста шестьдесят дней в году… Вы с детского сада привыкли к этой стерильной сетке. Вы воспринимаете ее как воздух. Но задумывался ли кто-то из вас, какую цену платит человеческая психика за эту победу над хаосом природы?

Под потолком голограмма сменила изображение: идеальный круг календаря раскололся, и между двенадцатым и первым месяцем образовалась пустая лакуна.

— Наша идеальная тридцатидневная система — это величайший инструмент ментального укрощения, — тихо, почти интимно произнес Корсарин, но его шепот прорезал зал, как лазер. — Древний человек жил в тревоге, но в этой тревоге была лазейка для случайности, для чуда… А в Синьюй случайность убита алгоритмом. Когда каждый ваш месяц математически идентичен предыдущему, время превращается в рельсы. Империя дала нам стабильность, но забрала у нас право на непредсказуемость бытия. И если гнать человеческое стадо по этим идеальным рельсам бесконечно, пружина внутри нас лопнет. Психика сотрется в порошок от монотонности этого совершенства.

Он сделал паузу, обводя притихших студентов торжествующим взглядом.

— Наши предки были не только гениальными инженерами, но и пугающе глубокими психологами. Они оставили нам предохранительный клапан. Те самые Пять Дней Тишины, которые начнутся сразу после того, как хронометр отсчитает последнюю секунду триста шестидесятого дня. Пять дней, которые не принадлежат ни одному месяцу. У них нет номеров в календаре. Нет названий. Они официально существуют вне имперского времени. В эти дни вся гигантская машина Ковчега Шэньчжоу официально замирает для тотальной ревизии. Тысячи техников, механиков и операторов спускаются в самые темные, мазутные, титановые недра нашего мира. Пока граждане отдыхают, эти люди перебирают износившиеся детали станин, калибруют вакуумные затворы, латают обшивку, вылизывают генераторы гравитации. Это великая техническая необходимость. Машина должна пройти через диагностику, чтобы не подвести нас в пустоте.

Но это лишь внешняя, прагматическая сторона медали! А каков метафизический смысл Тишины для остальной Империи? Для тех миллиардов, что живут на верхних ярусах и в трущобах Нижнего Хая? В эти пять не-календарных дней во всем Синьюй затихает вообще всё. Не работают конвейеры, не приходят калибровочные коды, замирает документооборот, закрываются канцелярии и суды. Наступает тональная пауза. Империя погружается в легализованный анабиоз.

Профессор опустился в свое кресло, которое жалобно, но привычно скрипнуло под его весом. На его лице появилось выражение усталости.

— Это время, когда человеку милостиво возвращают его право быть человеком, а не шестеренкой. Люди запираются в своих квартирах. Семьи собираются в одном месте, усаживаются за столы. Варится традиционный утиный бульон, заваривается крепкий, густой чай, который пили наши предки еще на Земле. В эти пять дней никто не имеет права потребовать от тебя отчета. Ни один офицер СИБ не постучит в твою дверь, потому что закона в эти дни тоже… как бы нет. Есть только Тишина. Та самая первозданная пустота, из которой когда-то выкристаллизовался человеческий разум, и в которую мы обязаны возвращаться раз в год, чтобы просто не сойти с ума от блеска имперского шелка.

Корсарин замолчал, уставившись на качающийся маятник старого хронометра в своей руке. Лимонный свет над головами студентов стал совсем тусклым, почти серым, имитируя сумерки.

— И последнее, господа. Перед тем как вы покинете эти стены и растворитесь в блаженной праздности, включите ваши «Лотосы» и взгляните на тему итогового эссе. Тема звучит так: «Человек Синьюй: венец творения или углеродная смазка для суставов Дракона?»…