Ты меня выдумал

— Ах, как поэтично… — раздался среди общего гневного ропота ехидный, чистый и удивительно звонкий голос Мин Чжао. Он с хрустом откусил кусок яблока, демонстративно прожевал и сладко зажмурился. — Какое великолепное собрание неслучившихся величий. Прямо-таки элитный клуб любителей воображаемых корон.

Тянь Шу резко, по-куриному повернул к нему голову. Его идеальные брови сошлись на переносице, а в глазах полыхнуло опасное пламя:

— Мин Чжао, придержи язык! Ты еще слишком молод и глуп, чтобы понимать священные законы престолонаследия.

— О, куда уж мне до Вашего Высочества, — Мин Чжао притворно вздохнул, сокрушенно покачав головой и приложив ладонь к сердцу. — Мой скромный, зачаточный разум может осилить лишь правления нашей матушки. Вот скажи мне, о великая и незаменимая «Небесная Ось», если бы наш добрый Сюэ Мо не совершил этот уморительный финт ушами и остался на троне… когда бы ты получил власть? Ну, чисто теоретически?

— По закону старшинства, после него… — высокомерно начал Тянь Шу, расправив плечи.

— После него трон достался бы его детям, дорогой мой старший брат! — Мин Чжао весело, подался вперед всем телом, уперев подбородок в ладони. — У Сюэ Мо пока нет наследников, но поверь мне, его Пульс[2] работает исправно. Давайте наконец снимем эти пафосные маски и признаем очевидное: все мы, сидящие за этим столом — лишь статисты в очереди, которая никогда не должна была до нас дойти.

Лицо Тянь Шу на глазах начало наливаться дурной, багровой кровью. Хань Сюй, Цзин Вэй и другие замерли с открытыми ртами, не в силах переварить такую наглость.

— Жоу Ган не просто забрала Трон, — продолжал издеваться Мин Чжао. — Она совершила настоящее чудо. Она вытащила корону из семейного склепа Сюэ Мо и швырнула её в нашу сторону, подарив нам хоть какой-то шанс. Да, она выбрала себя, но согласись, Тянь Шу, это хотя бы разнообразит наши скучные семейные ужины! Теперь ты можешь до конца дней ненавидеть её лично, а не сетовать на абстрактную генетику и порядок рождения. Какое облегчение для твоей гордости, а?

— Немедленно закрой рот! — прошипел Тянь Шу, в ярости грохнув тяжелым кулаком по столу. Фарфоровые пиалы жалобно звякнули. — Ты защищаешь эту выскочку только потому, что сам ни на что не способен и ни на что не претендуешь! Тебе в этой жизни достались лишь жалкие остатки со стола!

— Мне достались глаза, брат, — Мин Чжао нагло подмигнул ему, ни на секунду не испугавшись вспышки гнева. — И этими самыми глазами я отчетливо вижу, что наша сестричка сидит на вольфрамовом монолите так прочно, будто родилась в нем. Ты ведь ходил отчитывать её вчера, верно? И как успехи? Сильно дуло из её тени? Говорят, дворцовые гвардейцы до сих пор соскребают остатки твоей спеси с пола Тронного Зала.

По столу пронесся тихий, испуганный смешок кого-то из младших слуг, который тут же испуганно зажал себе рот. Мин Чжао бил без промаха, точно в самую рану. Тянь Шу тяжело, прерывисто дышал, его дутый авторитет перед остальными сиблингами трещал и осыпался под бритвенными шутками младшего.

— Скучная эпоха закончилась, Тянь Шу, тут ты абсолютно прав, — Мин Чжао внезапно резко переменился в лице, став пугающе серьезным, хотя на его губах все еще блуждала тень прежней улыбки. Он неторопливо доел яблоко и аккуратно положил огрызок в самый центр серебряного подноса. — Но Жоу Ган — не слабый монарх и не самодур. Она — тот самый болезненный спазм, который заставит одряхлевший организм Синьюй выжить в этой космической глуши. И пока ты здесь пьешь коллекционное вино и театрально жалеешь себя, она строит мир, в котором твоя «Небесная Ось» вообще будет хоть кому-то нужна. Так что… кушай рыбку, брат. В ней много фосфора. Говорят, исключительно полезно для ума.

Мин Чжао плавно поднялся со своего места, одернул ханьфу и отвесил присутствующим легкий, подчеркнуто изящный, но глубоко издевательский поклон. Затем, заложив руки за спину и негромко насвистывая старинный мотив, он неторопливо покинул зал, даже не обернувшись.

Тянь Шу так и остался сидеть в тишине. Окружающие его братья и сестры уныло отводили взгляды, не зная, куда деться. Гнетущая атмосфера заговора сменилась трезвым, пугающим осознанием простой истины, которую так цинично и легко обнажил младший принц: Синьюй изменился навсегда. И старые правила больше не защищали никого из них…

Мин Чжао резко моргнул, возвращаясь из глубин памяти в холодную, стерильную реальность Высшей Диагностической Палаты 422 года.

Он тяжело вздохнул, потирая виски. Спустя шесть лет Тянь Шу так ничего и не понял. Он все еще пытался играть в свои мелкие, обиженные игры, прикрываясь благотворительностью.

Он подчеркнул красным маркером имя брата в первой накладной. Пора было заканчивать этот затянувшийся семейный театр.

Здесь предпочитали бумагу, запах чернил, и тишину, которую не нарушал писк вездесущих нейро-уведомлений. На стене, словно бесполезный памятник прогрессу, сиротело покрытое слоем пыли стекло терминала общей имперской сети. К нему годами никто не прикасался. Мин Чжао искренне презирал этот безликий ящик, подключенный к вечно шумящему цифровому улью Синьюй.

Но посреди ночной тишины монолитное стекло вдруг ожило. Секундой позже кабинет Мин Чжао залило густым, тревожным алым светом. Этот багровый отсвет рванул по стенам, окрасив полированный нефрит и шелк ханьфу в цвет свежей крови.

Принц резко обернулся, и его пальцы судорожно сжали маркер. Сердце пропустило удар. Специфика этого сигнала была страшной. Алый канал означал, что сообщение пробилось через выключенное питание, через алюминиевые заглушки преемников, через любые локальные блокировки. Это был Высший Императорский Канал Связи. Канал, который активировался лишь в двух случаях: начало тотальной космической войны или…

Терминал заговорил. Голос синтезатора был звонким, металлическим, совершенно лишенным человеческих интонаций. Он резал тишину кабинета, как скальпель: «Внимание всем узлам Шэньчжоу.

В два часа сорок три минуты зафиксирована необратимая остановка биологических процессов ее Высочества, Чжу Ли. Императрица-мать скоропостижно скончалась. Официальное заключение Медицинского Корпуса: внезапная деструкция сердечно-сосудистой системы, вызванная хроническими особенностями здоровья Её Высочества. Всем членам Династии предписано немедленно прибыть в Тронный Зал».

---

1. Тянь Шу (天枢) — «Небесная Ось»

2. Сюэ Мо (血脉) — «Пульс Крови» или «Кровеносные Сосуды»

Интермедия 2

401 год Эры Исхода

Профессор Корсарин молча выслушал последние, затихающие в коридорах сигналы сирены, извещающие о начале занятий. А затем медленно, с легким прищуром обвел взглядом притихшую аудиторию.

— Ну что же, господа мыслители, — Корсарин прервал молчание, мягко опустив ладони на полированную поверхность кафедры. — Я внимательно читал ваши сетевые черновики. И, признаться, остался в некотором унынии. Большинство из вас предсказуемо скатилось в банальное, серое оправдание так называемой государственной целесообразности. Вы защищали систему просто потому, что она победила. Но один текст… один текст заставил меня отложить в сторону чашку чая и по-настоящему задуматься. Господин Куй Син, прошу вас к доске. Прочтите нам свою работу. И, ради всего святого, не бубните под нос, как на экзамене по навигации. Вдохните жизнь в свои пятьсот слов.

Высокий, с ровной, как арматура спиной лицеист неловко поднялся со своего места, судорожно сжимая в пальцах матовый голографический планшет. Он медленно вышел на середину, к сенсорной доске, тихо откашлялся и, бросив быстрый, ищущий взгляд на замершего у стены профессора, начал читать. Его голос, поначалу глуховатый и неуверенный, удивительно быстро набрал ту особую, искреннюю плотность, которую Корсарин ценил в людях превыше всего.

«Расколотый Нефрит: почему мир до Исхода не принял правду Юй Линь?»

«Правда Второго Титана Империи, принцессы Юй Линь, была слишком чистой, слишком абсолютной для прагматичного, шестереночного мира на планете Земля. Когда в 2250 году, в день двухсотлетия государства, хозяйка Желтой Бездны подняла бунт, она апеллировала к первородной свободе, к праву человека быть личностью, а не безликим элементом государственного механизма. Но парадокс и трагедия Юй Линь заключались в том, что Минсин — это не просто политический режим…»

Куй Син читал спокойно и уверенно. От его недавней лицейской неловкости не осталось и следа. Строчки текли ровно, препарируя историю доисходной Империи с пугающим чувством времени и человеческой психологии. Он говорил о «вольфрамовой клетке» империи, о жестком Кодексе меритократии и о том, почему обыватели всегда выбирают предсказуемую тяжесть стального доспеха Юэ Цзя, а не обжигающую стужу Бездны. Когда он дошел до финала, его голос опустился до едва слышного, но отчетливого шепота:

«…в мире карающей стали и безупречных расчетов поэзия бунта всегда проигрывает прозе порядка. Леденящий Нефрит разбился, оставив Минсин в жестких, но спасительных объятиях Алой Императрицы».

Куй Син опустил планшет. В аудитории повисла тишина.

Профессор Корсарин медленно, нарушая оцепенение, зааплодировал. Его ладони издавали сухие, редкие, но веские хлопки.

— Браво, господин Куй Син. Вы не просто пересказали события, вы заглянули в самую суть исторического краха. «Поэзия бунта проигрывает прозе порядка» — чертовски хорошо сказано, я бы сам лучше не сформулировал. Садитесь, высший балл.

Профессор снова вышел в центр амфитеатра, и его глаза весело и лукаво блеснули:

— Ну что, господа лицеисты, кто готов оспорить тезисы господина Куй Сина, или Алая Императрица подчинила себе и ваши молодые умы? Кто рискнет защитить Юй Линь?

На самом дальнем ряду, у самой стены, главный бунтарь лицея пафосно, подчеркнуто резко вскинул руку.

— Разве мы обязаны соглашаться с решением Алой Императрицы просто потому, что она так авторитетна и уважаема? — в голосе Лиама звенел чистый, неразбавленный юношеский максимализм. — Я не считаю, что смертная казнь, а тем более, публичная, варварская казнь великой принцессы крови — это допустимая практика в двадцать третьем веке. Хорошо, что мы живем в цивилизованном, демократичном и миролюбивом времени. Лично я… я бы никогда не поступил так, как Юэ Цзя.

Куй Син обернулся и улыбнулся — медленно, чуть прищурив глаза, с той самой тонкой, слегка покровительской миной, которую все они ежедневно наблюдали у самого профессора Корсарина. Он не стал оправдываться, а тем более спорить. Он лишь мягко, аккуратно опустил планшет на колено, словно приглашал заносчивого оппонента к шахматной доске, где сокрушительный мат уже был поставлен три хода назад.

— Твоя гуманность делает тебе честь, Лиам, — негромко, но отчетливо произнес Куй Син, и его юношеский голос зазвучал в притихшем классе достаточно веско. — Мы действительно до неприличия избалованы сытым, стерильным покоем нашего миролюбивого века. Но твоя главная ошибка в том, что ты пытаешься примерить мягкие бархатные перчатки современности на железные кулаки сурового двадцать третьего столетия. И, что еще хуже, Лиам, ты фатально недооцениваешь саму Юй Линь.

Он плавно поднялся со своего места и сделал один короткий шаг в сторону притихшего бунтаря, чеканя каждое слово:

— Решение на площади Очищения не было актом слепой, маниакальной жестокости. Это был страшный, выходящий за рамки любых юридических протоколов, но единственно верный выбор. Сама Юй Линь в своей манифестарной речи ясно дала миру понять: на свете нет силы, способной согнуть её мощный нефритовый хребет. Она была истинным титаном. А титаны, как известно из истории, не поддаются перевоспитанию. Алая Императрица понимала это лучше, чем кто-либо другой. Оставить Юй Линь в живых, запереть её обратно в подводные казематы, сослать под конвоем на дальние провинции — что бы это значило для Империи?

Куй Син медленно обвел притихшую аудиторию серьезным взглядом.

— Это значило бы обречь всю Империю на вечную паранойю. На существование в постоянном, неизбежном ожидании нового, еще более кровавого заговора. Ведь «нефрит никогда не гнется», Лиам. Юй Линь никогда бы не смирилась, не раскаялась в содеянном и не отступила. Её лед растаял бы только вместе с её сердцем. Юэ Цзя не тешила себя глупыми иллюзиями. Она прекрасно знала: перед ней стоит чудовищная, абсолютно равная ей по силе угроза, которую невозможно укротить. Её можно было только выжечь, только уничтожить. Только глубый посчитает, что казнь на площади была личной местью жестокой сестры.

Куй Син замолчал и спокойно сел на свое место.

Лиам, всё еще державший руку полуподнятой, медленно, растерянно опустил её, но на его побледневшем лице всё еще читалось упрямое, мальчишеское несогласие.

Профессор Корсарин, до этого самого момента неподвижно стоявший у окна с каменным лицом, вдруг просиял. На его губах заиграла довольная улыбка наставника, чей лучший ученик только что превзошел все мыслимые ожидания. Ответ Куй Сина попал в раскаленное ядро исторической сути.

Корсарин молча, неторопливо полез в глубокий карман своего льняного танчжуана, нащупал там маленький пластиковый пульт и незаметно, одним коротким движением пальца, нажал на сенсорную клавишу.

В ту же секунду янтарный свет в аудитории мгновенно померк. Огромный проекционный экран за спиной профессора вспыхнул, и на нем в полный рост, соткавшись из миллионов слепящих лазерных пикселей, появилось архивное, панорамное изображение.

Это была Алая Императрица Юэ Цзя.

Она смотрела прямо на класс с высоты своего Вольфрамового трона. Закованная в тяжелую, матовую, броню боевого доспеха, с лицом, словно высеченным из холодного мрамора. С махагоновыми, мертвыми глазами рожденного для убийства хищника. Она была самой богиней Ананке, сошедшей со страниц древних, докосмических хроник. Её взгляд, зафиксированный когда-то старой, несовершенной оптикой, обладал гипнотическим эффектом: казалось, она смотрела лично на каждого в этой аудитории.

Лиам на дальнем ряду, мгновенно выпрямился, словно его насквозь ударило электрическим током. Вся его напускная, протестная лицейская важность слетела в одно мгновение. Он был не в силах отвести округлившихся глаз от этого жуткого, подавляющего человеческую волю величия. По классу пробежал восторженный трепет — тот самый, который когда-то, тысячи лет назад, заставлял падать ниц целые министерства и небесные флоты.

Профессор Корсарин сделал размашистый шаг вперед, заложив руки за спину, и его громовой, раскатистый театральный хохот безжалостно разорвал удушающее оцепенение аудитории.

— А ты бы задал ей тот же самый вопрос, Лиам? Глядя прямо в эти глаза Императрицы, рискнул бы критиковать ее решение? — сквозь искренний смех спросил Корсарин, с нескрываемым, чисто педагогическим наслаждением разглядывая лицо лицейского бунтаря. — То-то и оно, мой дорогой юный друг! Рассуждать о высшем гуманизме удивительно легко, когда перед тобой на парте сидит тихий, безобидный Куй Син с планшетом. Но история Империи, запомните это, писалась и выжигалась теми, от чьего случайного взгляда у взрослых, закаленных мужчин сопряжение в нейро-узлах плавилось от первобытного страха. На сегодня всё, господа! Бегите, пока Алая Императрица лично не лишила вас стипендии!

Глава 3. СКРЕЖЕТ

422 год Эры Исхода

Тяжелый аромат белых лилий и благовоний завис над залом, который веками служил трибуной для имперских триумфов. Сегодня Зал Памяти принимал другую процессию. Панорамные окна были затенены, сквозь них пробивался рассеянный свет Священного Контура. Высокие своды тонули в янтарной полутьме, а десятки объективов Живой Летописи замерли, транслируя статичную проекцию — блеклый лотос на черном фоне.

Новость о кончине Чжу Ли парализовала сорок провинций. К вечеру следующего дня дворец превратился в испуганный улей. Сюда, под нефритовые арки, стекались тысячи людей. Аристократы Верхних Палуб в глухих черных одеждах стояли плечом к плечу с рабочими технических блоков, чье сукно пахло казенным антисептиком. Все они пришли почтить память Императрицы-матери. В математически просчитанном мире Синьюй, Чжу Ли оставалась исключением — живым символом той сдержанности и милосердия, о которых на Нижних Палубах давно забыли.

У подножия траурного постамента собрался правящий клан. Семеро детей Чжу Ли стояли плечом к плечу — монолитная стена, призванная продемонстрировать Империи нерушимость династии. Но этот монолит уже пошел глубокими, невидимыми снаружи трещинами. Между старшими принцами и младшими веточками рода пролегали те самые сантиметры пустоты, которые в Синьюй отделяют союзников от будущих трупов. Взгляды принцесс, устремленные мимо гробницы, звенели от едва сдерживаемого торжества, пока за их спинами испуганно жалась свита. Вокруг этой расколотой стены теснился остальной дворец: бледный Канцлер Пакс, председатель Палаты представителей и министры, ловившие каждое микродвижение наследников. Чуть поодаль, словно каменные изваяния, замерли двенадцать Хранителей Кодекса, безмолвно фиксируя этот тихий парад взаимной ненависти.

Согласно традиции Синьюй, уход правителя в Живую Летопись считался завершением системного цикла — моментом торжества разума над плотью. Но сегодня всё было иначе. Внезапная смерть еще вчера энергичной Чжу Ли выбила из колеи даже закаленных циников власти. Воздух в зале дрожал от скрытой паники. Неподалеку, укутавшись в тяжелую парчу, седовласый старик с массивной брошью в виде золотой лапы дракона прижимал к лицу платок и плакал, не скрывая слез. Это был Ма Ин, бывший Императорский советник, прошедший с Чжу Ли через всю «скучную эпоху». Его надрывный всхлип эхом бился о колонны, ломая остатки придворного этикета.

Мин Чжао стоял в стороне, опершись на перила галереи, и с брезгливым удивлением наблюдал за театром скорби. Он видел насквозь фальшь на лицах министров и испуг братьев, просчитывающих новые расклады сил в Империи. Это был крах системы. Момент, когда у бешено вращающегося механизма извлекли последнюю изолирующую проладку, и его шестерёнки начали скрежетать напрямую друг о друга, высекая искры

В какой-то момент он перевел взгляд на противоположный конец зала. Навстречу его взору обратилось лицо Жоу Ган.

Императрица стояла неподвижно. Траурное платье из особого светопоглощающего материала не отражало бликов, превращая её фигуру в плотный черный провал посреди зала. Но когда Мин Чжао встретился с ней взглядом, иллюзия дала трещину. Пальцы женщины, одним словом выжигавшей целые сектора, судорожно впились в тяжелую ткань подола, сминая её до белизны в суставах. Она не смотрела на гроб матери. Её расширенные, лихорадочно блестящие зрачки метались по лицу брата, словно пытаясь прочесть на его коже собственный приговор. Этот безмолвный взгляд сказал Мин Чжао больше любых донесений СИБ: Жоу Ган услышала оду Плесени, и ее споры упали в благодатную почву. Императрица уже чувствовала, как на её шее затягивается невидимая петля.

Паника Жоу Ган была почти осязаемой, и от этого зрелища у Мин Чжао пересохло во рту. Сладкий, удушливый запах лилий внезапно показался невыносимым — он забивал лёгкие, мешая дышать. Не желая больше оставаться частью этого скорбного фарса, принц сделал шаг назад и отступил в глубокую тень за ближайшую нефритовую колонну, выставив её между собой и лицемерной толпой.

Оказавшись в одиночестве, он запустил руку в глубокий рукав траурного ханьфу. Пальцы нащупали холодный пластиковый блистер. Мин Чжао выдернул пачку «Кофеина-merus» — армейского стимулятора, который инквизиторы ВДП использовали в крайних случаях. Ногти пробили фольгу. Он швырнул в рот сразу две тяжелые, горькие таблетки и с трудом проглотил их, не запивая.

Секунда. Другая.

Химический удар последовал незамедлительно, словно в основание черепа вкрутили оголенный провод. Мин Чжао выдохнул, его пальцы впились в шероховатый нефрит. Черные зрачки расширились, затопив радужку. Время замедлило ход, став вязким, как мазут. Внутреннее ухо взорвалось каскадом звуков. Теперь Мин Чжао отчетливо видел на другом конце зала прерывистое, сбивчивое дыхание Жоу Ган. Кофеин выжег остатки усталости, обнажив звенящий разум.

***

К середине ночи официальный ритуал окончательно истощил скорбящих, и дворец охотно перетек в банкетный зал — подальше от гроба и поближе к жизни. Траур уступил место голоду. На длинных столах, сменяя друг друга, дымились блюда: запеченная дичь, редкая глубоководная рыба и пряные соусы. Густой, тяжелый аромат горячей еды бесцеремонно вытеснял из легких застоявшийся запах лилий, и гости с видимым облегчением потянулись к кубкам, торопливо смывая алкоголем липкий похоронный страх.

Когда гости заняли места и прозвучали первые тосты за упокой души Чжу Ли, Мин Чжао уже сидел во главе одного из малых столов.

Крепкое темное вино, едва коснувшись желудка, вступило в бурную реакцию со стимулятором. Ледяная ясность, которую так бережно удерживал «Кофеин-merus», вдруг треснула и осыпалась острыми осколками. Мин Чжао ощутил, как по вискам ударил горячий пульс. Мир вокруг качнулся, ломая прямые линии дворцовой архитектуры. Годы выучки, глухие ментальные блоки и холодная броня инквизитора растворились в один миг, обнажив скопившуюся внутри ярость.

Он даже не заметил, как сполз набок, навалившись тяжелым плечом на соседа — седовласого Имперского Советника. Траурный шелк ханьфу распахнулся на груди, обнажая ключицы, а пальцы, сжимавшие кубок, едва заметно подрагивали. Покачивая темную влагу в стекле, Мин Чжао уставился на старика шальными, неестественно блестящими глазами и лениво протянул:

— Люди… вы все… слишком заняты поисками смысла. Ищете его в формулах, в указах Синклита. А ведь вся ваша хваленая жизнь — это просто затянувшийся прыжок из п…зды в могилу. И всё, что вы можете сделать в этом полете — это либо красиво сгруппироваться, либо смешно дрыгать ножками.

За столом мгновенно выключили все звуки. Офицеры застыли с поднесенными к губам кубками, а пожилые дамы из Палаты представителей вдруг уставились в свои тарелки, словно надеялись разглядеть там государственные тайны. Слышно было лишь, как жирная капля соуса с тихим шлепком сорвалась с чьей-то вилки на накрахмаленную скатерть. На лице старого советника проступили багровые пятна. Он с сухим грохотом отодвинул стул, шурша тяжелыми шелковыми полами.

Мин Чжао даже не повернул головы, лишь лениво приподнял веки:

— Ну куда ты, советник?..

Старик зашагал к выходу, чеканя шаг от ярости. Принц проводил его мутным взглядом и пренебрежительно отмахнулся свободной рукой:

— А, к черту тебя, ветошь министерская…

Отбросив пустой бокал, который со звоном покатился по столешнице, Мин Чжао перехватил за горлышко бутылку коллекционного вина. Клейкая сладость обожгла горло, но взвинченный мозг требовал новой пищи.

Чернилка вырос из полумрака за спиной так тихо, будто всегда был частью его тени. А его движения были выверены до миллиметра — так двигаются те, чья работа заключается в том, чтобы убирать за хозяевами грязь до того, как её заметят. Его пальцы стальными тисками легли на плечи Мин Чжао, мягко, но непреклонно лишая его возможности дотянуться до следующей бутылки.

Принц хмыкнул, послушно навалившись на верного помощника всей своей потяжелевшей массой. Они двинулись к выходу, глубоко увязая в пушистом ворсе ковров. Мин Чжао шел, волоча ноги, но его язык, подстегнутый остатками армейской химии, отказывался молчать. Он заговорил — громко, сочно, совершенно не заботясь о том, что его голос разносится над притихшим залом:

— Чернилка… дорогой мой, ты только посмотри на них. Мои братья… это ведь чистейшие идиоты. Живая Летопись должна зафиксировать этот паноптикум. Интриги плетут, потому что им власти не хватает! Жалкие… Да какая вам власть? Вы все — обыкновенные евнухи в коронах. Не будь вы членами семьи, клянусь Кодексом, я бы вас поганой метлой разогнал по дальним провинциям, чтобы вы там кочегарам портянки стирали!

Посреди зала Мин Чжао резко затормозил, едва не утянув Чернилку за собой. Лицо принца на мгновение разгладилось, глаза округлились, а затем зал содрогнулся от его хохота. Этот дикий, кощунственный смех взлетел под высокие своды, заставляя министров втягивать головы в плечи от неловкости.

— Знаешь, что я скажу про моих старших братьев, Чернилка? Они как лысые черти, которые насмерть дерутся за расчёску! Это же уникальное эстетическое наслаждение — следить за тем, как эти кастрированные боровы раздувают щеки и строят из себя альфа-самцов большой политики…

Смех оборвался на полувздохе, превратившись в сиплый хрип.

Сквозь мутную пелену Мин Чжао наткнулся на неподвижную фигуру в проеме дверей. Жоу Ган стояла там, словно вырезанный из ночи силуэт. Два немигающих, мертвых глаза буравили его насквозь ледяной яростью правителя, чей цепной пес сорвался с поводка во время чумы.