Ты меня выдумал

Профессор взмахнул рукой, и картинка сменилась: лица, старинные портреты, красные печати на древних документах.

— Что это были за люди? Исторические личности, которые двигали тектонические плиты эпохи до Исхода… Они не были святыми, о нет! Это были безумцы, влюбленные в порядок, мечтатели с холодными умами. Они пытались построить мост над бездной. И сегодня, когда мы с вами идем по четыреста первому году нашего шествия, мы должны понять: почему этот мост рухнул? И почему всё то, что мы имеем сегодня в Синьюй — наши законы, наш Синклит, сама наша жизнь в неизвестности — это лишь попытка переписать набело тот прекрасный, трагический черновик, который назывался Минсин? Попробуем разобраться…

Лицеисты сидели за тяжелыми металлическими партами, но никто не смотрел в окна, за которыми плавно садилось искусственное солнце. Ни у кого из подростков за ушами не мерцали привычным, сизым огоньком нейро-узлы. Профессор Корсарин с самого порога, резким и не терпящим возражений жестом, потребовал полностью отключить «Лотосы». Он властвовал над залом той гипнотической, чуть вальяжной харизмой великих лекторов, которая заставляет ловить каждое дыхание.

— Факты — это дешевка! Факты — это сухой, безжизненный скелет. Моя задача — вернуть этому скелету горячую плоть, заставить его истекать кровью прямо на ваших глазах. Сегодня мы говорим о так называемом Празднике Очищения. О дне, когда больше тысячи лет назад Империя Минсин едва не захлебнулась в собственной, вязкой и зловонной гордыне.

Он резко повернулся на каблуках, стремительно приблизился к кафедре и коротко постучал кончиком указки по сенсорной панели голопроектора. Картинка сменилась хронологической шкалой.

— Зафиксируйте дату, которую вы обязаны помнить, даже если вас посреди ночи оглушит сирена аварийной тревоги: 2250 год Эры до Исхода[2]. День двухсотлетия той самой древней Империи Минсин. Великий юбилей, который должен был стать абсолютным триумфом Вольфрамового Трона, а обернулся едва ли не смертельной раной на теле государства.

Корсарин заложил руки за спину и устремил взгляд в потолок, словно читал невидимый текст.

— Посмотрите на эту пугающую симметрию, которую наш далекий предок, Император Лун Вэй Мин, оставил миру. Каждая из его дочерей была гранью идеального кристалла. Старшая, Юэ Цзя. «Луна в Доспехе». Воплощенный, выжженный внутри долг, воинский гений, чье сердце с младенчества было заковано в безупречную сталь отцовского воспитания. Третья дочь — Су Хэ, «Чистая Река», королева экологии, безраздельно державшая в руках остров-завод «Ляньхуа-Бай» и управлявшая отходами целой планеты. Четвертая — Фэй Янь, «Летящая Ласточка», командующая воздушным флотом, лицо магнитодинамической авиации, женщина, которая буквально подчинила себе небо! Три сестры строили и защищали этот мир. Но была вторая дочь… Наша сегодняшняя главная героиня. Юй Линь. 玉凛. Вдумайтесь, господа, в этот поразительный оксюморон! «Юй» — это благородный императорский нефрит, священный символ пяти конфуцианских добродетелей. Это камень, который может только расколоться, но никогда, ни при каких обстоятельствах не гнется. А «Линь»? О, присмотритесь к этому иероглифу. Он держит в себе ключ «лед». Линь — это пронизывающая, леденящая стужа, безжалостная и суровая. Ее имя буквально означает «Ледяной Нефрит».

Лектор замер в самом центре аудитории, его глаза в полумраке мягко и страстно блеснули.

— И вот эту невероятную женщину имперская воля назначает полновластной хозяйкой «Желтой Бездны» — жуткой тюрьмы, куда Минсин веками сбрасывала человеческий шлак всех мастей. И именно здесь, господа лицеисты, начинается подлинная, не отретушированная цензурой история. Забудьте казенные сказки о «мелком заговоре каторжников», которыми вас кормили в младших классах! Юй Линь была единственной реальной угрозой Империи за все века ее благополучного существования! Поймите истинный масштаб этой фигуры! Она была единственным человеком во всем мире, который мог смотреть прямо в глаза суровой, деспотичной Алой Императрице Юэ Цзя, и не склонять головы. Юй Линь — это титан уровня самой Юэ Цзя, абсолютно равная ей по сокрушительной силе воли, по изощренному интеллекту, по той страшной, породистой крови, что отличала великую династию Лун. Если бы ее заговор в 2250 году удался, мир внутри Минсин и, следовательно, в нашем современном Синьюй, изменился бы навсегда. Стужа Бездны просто уничтожила бы сталь Кодекса.

Профессор медленно подошел к столу, бережно, почти благоговейно взял в руки старую, пожелтевшую от времени бумажную книгу и открыл заранее заложенную страницу.

— За час до того, как первые штурмовые отряды Желтой Бездны хлынули на залитую светом праздничную площадь, Юй Линь вышла к своим людям в сыром подводном каземате. Послушайте эту безупречную, страшную поэзию бунта. Послушайте, как женщина сознательно подписывает себе смертный приговор, до предела расширяя границы человеческой воли.

«Если наш план провалится, мы все рискуем головами! Но я покажу вам пример, я пойду первая! Я никогда не склоню головы перед тиранией сестры! Нефрит никогда не гнётся! Я предпочитаю быть расколотой, чем пребывать в тени Юэ Цзя и жить под ее гнетом! Пусть эта вольфрамовая клетка, которую наш отец назвал Империей, разлетится на осколки. Пусть обжигающая стужа Бездны поднимется со дна и сокрушит хребет Алой Императрицы! Мы — те, кого замуровали заживо, но сегодня мы станем лавиной. Освободим Минсин!»

В аудитории повисла тишина. Корсарин медленно, с каким-то особым, сектанским трепетом закрыл пожелтевшую книгу.

— Каков слог, а? — профессор окинул ряды лицеистов долгим, торжествующим взглядом. — Какая безумная амплитуда! Но теперь, господа мыслители, давайте на минуту отложим в сторону поэтический восторг и включим холодный меритократический анализ. Давайте посмотрим, как эта великая заговорщица, сама того не ведая, шаг за шагом, строчка за строчкой напророчествовала каждую секунду своего грядущего кошмара. Это то, что в большой литературе и в большой истории называют «безупречной рифмой судьбы».

Он остановился перед первыми рядами и начал медленно загибать длинные пальцы, чеканя каждое слово:

— Первое. Вглядитесь в текст. Она кричит: «Я никогда не склоню головы перед тиранией сестры!» И что же делает Юэ Цзя? Когда заговор с треском рушится прямо посреди площади Очищения, в самый разгар двухсотлетия Империи, Алая Императрица поднимает тяжелое церемониальное цзи своего отца. И она не дает Юй Линь ни единого шанса склонить голову. Зачем склонять то, что можно просто отсечь? Одним молниеносным режущим ударом вольфрамового лезвия голова Юй Линь слетает с плеч. Физически. Буквально. Метафора замкнулась. Гордая голова не склонилась, она покатилась по серым каменным плитам площади под ноги гвардейцам.

Второе. «Нефрит никогда не гнется! Я предпочитаю быть расколотой!» И ее статус, ее воля, ее права великой принцессы крови действительно раскалываются вдребезги. На глазах у всей онемевшей Империи, посреди священного юбилея, незыблемый образ идеальной семьи Лун дает кровавую трещину. Цзи Императора раскалывает «Ледяной Нефрит» ее имени, превращая монолит в горсть острых осколков.

Корсарин медленно подошел к широкому окну и вгляделся в алый закат, имитируемый титаническим экраном над всей столицей.

— И, наконец, третье. Самое жуткое, господа мои. «Пусть обжигающая стужа Бездны поднимется со дна…» Она исступленно призывала холод, она сама была этим холодом — Юй Линь, лед, сковавший суровый закон Желтой Бездны. Но когда лезвие перерубает ей горло, происходит страшный физиологический и сакральный катарсис. Горячая, обжигающая, истинно императорская кровь Юй Линь… Кровь живой, страстной женщины, которая так отчаянно хотела свободы и величия, — хлынула колоссальным, безудержным потоком на серый гранит площади. И эта теплая, живая кровь в одно мгновение расплавила всю ледяную стужу ее заговора. Стужа Бездны захлебнулась в алом тепле ее собственного поражения. Очищение состоялось, но это было очищение кровью. Столкновение двух абсолютно равных титанов, где один целиком и без остатка поглотил другого.

Профессор резко повернулся к классу. Его лицо теперь было пугающе серьезным, полностью лишенным прежней вальяжной иронии.

— Вот почему эта дата в наших учебниках называется Днем Очищения. Не потому, что прагматичная Империя Минсин избавилась от горстки опасных предателей. А потому, что тогда мир окончательно осознал: закон меритократии — это холодная сталь Кодекса. И перед её лезвием нет ни господ, ни слуг — любые нефриты, и рабские, и императорские, раскалываются с одинаковой безжалостностью.

Он подошел к кафедре, и над ней снова ровно и плавно развернулась голографическая проекция, объединяя три сияющих символа.

— Это фундамент, это несущая ось всей нашей нынешней цивилизации. Император, Ковчег Шэньчжоу, народ Синьюй. Это три неразрывные части одного колоссального целого. И ни одна из этих граней, ни одна человеческая воля не имеет права возвышаться над остальными, ломая ровное, математически выверенное шествие нашей Великой Империи по бесконечному космическому полотну.

Вдруг индикатор времени в углу сенсорной доски тихо пискнул.

— Урок окончен, господа! — Корсарин устало, но как-то очень мягко улыбнулся. — Включите свои «Лотосы» и посмотрите на домашнее задание.

По амфитеатру прошел едва слышный шелест: лицеисты потянулись к заушным модулям, и пространство вокруг их лиц на секунду озарилось знакомым, призрачно-сизым мерцанием.

— Мне нужно от вас полноценное, глубокое и, я очень на это надеюсь, живое эссе…

---

1. Минсин (明心) — «Ясный Разум»

2. 2250 год от Р.Х.

Глава 2. СИГНАЛ

422 год Эры Исхода

Высшая Диагностическая Палата, будучи частью Монархической Ветви правления, со всеми своими кабинетами и допросными располагалась в величественном Императорском Дворце.

Мин Чжао со злостью швырнул на стол толстую папку с тисненым клеймом благотворительного общества «Тяньшу Чжифу». Из папки веером посыпались накладные на поставку гидропонных пайков, счета за медицинский текстиль и списки волонтеров Нижних Палуб.

— Благотворители… Мать вашу за ногу, святые угодники космического разлива, — прошипел принц, яростно потирая воспаленные от бессонницы глаза. Он потянулся к фарфоровой чашке, глотнул остывший чай и поморщился. — «Фонд Небесного Благоденствия». И этот упрямый баран думает, что я не вижу, куда текут его субсидии?

Принц откинулся на спинку кресла, запустил пальцы в растрепанные волосы и заговорил в пустоту кабинета — это была его старая, дурная привычка, помогающая упорядочить хаос в голове. Это напоминало дементивный стариковский бред, но с изяществом великого принца.

— Тянь Шу, Тянь Шу… Ну какая ты, к черту, «Небесная Ось»[1]? Ты обычное ржавое шило в заднице нашей семьи. Шесть лет прошло! Шесть лет, а этот осёл всё никак не переварит, что корона уплыла мимо его драгоценного носа. Конечно, Сюэ Мо облажался в четыреста шестнадцатом, тут спорить нечего. Слабак. Устроить такой проходной двор из мигрантов на Второй Палубе, распустить сопли, а потом прийти к матушке Чжу Ли и заявить: «Я устал, я ухожу». Матушка-то ладно, ей тогда как раз шестьдесят стукнуло, она с облегчением скинула этот вшивый трон, отреклась к чертовой матери и ушла обратно в свой любимый госпиталь резать аппендиксы и слушать пульс. Но ты-то, Тянь Шу! Ты-то почему решил, что трон автоматически твой?

Мин Чжао злобно хмыкнул, перебирая пальцами выписку по счетам старшего брата.

— Обойденный гений. Жоу Ган тогда за шкирку этого слюнтяя Сюэ Мо из кризиса вытаскивала. Синклит посмотрел, как девчонка одной левой закручивает гайки мигрантам, и сразу понял, у кого в этой семье есть яйца. Сначала регентство, потом полноценная корона. А Тянь Шу до сих пор из своего благотворительного угла ядом брызжет. Думает, если Цзинь Вэй, Хан Сюй и Сянь Хэ в первое время его обиженный бунт поддержали, то они теперь оппозиция. Да они через месяц приползли обратно, уткнулись в свои кормушки и носа в политику не кажут, слава богам, сидят тише мыши… А этот всё копает. Всё строит из себя защитника бедных и угнетенных…

Принц подпрыгнул в кресле так, словно под матовую кожу сиденья подвели оголенный кабель питания. Центр тяжести почтенного антикварного кресла-качалки, которое Мин Чжао с трудом выбил себе со складов Управления снабжения, фатально сместился назад. Принц нелепо взмахнул руками, пытаясь ухватиться за воздух. Фарфоровая чашка жалобно звякнула о блюдце, а длинные ноги в дорогих туфлях взлетели выше столешницы. Секунду-другую великий инквизитор Синьюй вел отчаянную, но обреченную на поражение борьбу с законами физики, пока кресло окончательно не завалилось на бок, едва не похоронив под собой августейшую особу.

Из-за угла шкафа к столу, бесшумно шагнул Чернилка. На его лице блуждала та самая, неизменная, едва заметная и до безобразия вежливая улыбка.

— Простите великодушно, — Чернилка склонил голову, протягивая руку, чтобы помочь принцу подняться, хотя в его глазах плясали откровенно издевательские огоньки. — Не думал, что мои скромные шаги могут так… дестабилизировать обстановку в Высшей Диагностической Палате.

Мин Чжао выглянул из-под груды ткани и тяжёлой качалки. Произойди эта оказия в Синклите или другом важном месте, он приказал бы наказать всех: от завода, производящего эти качалки, до самого кресла. Но он просто улыбнулся своей неуклюжести. Он никогда не держал официального фасада в своем ведомстве, а особенно — перед Чернилкой.

Принц охотно ухватился за протянутую руку, легко поднялся и принялся бережно расправлять складки ханьфу. Широкие многослойные рукава, расшитые золотой нитью по подолу, слегка перекрутились при падении, и Мин Чжао с деланным вздохом вернул их на место, попутно приглаживая растрепанные огненные волосы.

— Когда ты пришел? Клянусь детьми Тянь Шу, я всё-таки вкачу официальное прошение государыне, чтобы тебе в подошвы вшили колокольчики для скота, — проворчал принц, водружая кресло-качалку на место. — Какого рожна ты крадешься? У меня тут, между прочим, государственные тайны на столе, а я летаю по кабинету, как подбитый челнок.

— Государственные тайны? — Чернилка понимающе кивнул, скользнув взглядом по разбросанным накладным «Тяньшу Чжифу», — Государственные тайны прямо сейчас переживают не лучшие времена. Я пришел доложить, Ваше Высочество, что наши доблестные птицы уже час как шуршат крыльями в главных офисах благотворительного общества вашего старшего брата. Вынимают серверы, потрошат архивы, пугают волонтеров Нижних Палуб. Ввиду столь… бесцеремонного вторжения, полагаю, имеет смысл в самое ближайшее время ожидать ответного визита великого принца Тянь Шу.

Смешливая улыбка на лице Мин Чжао вдруг переменилась на другую, хищную и злорадную. Его медовые глаза, потускневшие от усталости весело блеснуни.

— Думаешь, заглянет на огонек? О нет, мой дорогой Чернилка, я очень сильно сомневаюсь, что у Тянь Шу сегодня найдется время для визита к младшему брату. Нашему великому принцу крови сейчас, видишь ли, слегка не до инспекций. У него появились куда более веские, я бы сказал — экзистенциальные поводы для беспокойства.

Принц выудил из рукава небрежно сложенную бумажку и демонстративно развернул.

— Этой ночью, неуловимый и вездесущий Чернильная Плесень разродился очередным шедевром. Настоящая басня в стихах, ушедшая в сеть. Хлёстко, сочно, в лучших традициях придворного пасквиля.

Мин Чжао с удовольствием зачитал пару строчек, пародируя пафосный, театральный тон старшего брата:

«…В парче партерной соловей поет о доле сирых,

В слезах клянет жестокий век и черствость душ в мундирах,

Но гаснет свет, и занавес упал — А птица в золоченой клетке

Считает прибыль от зерна, забыв о бедной ветке…»

Мин Чжао от души рассмеялся, бережно опускаясь обратно в многострадальное кресло и поправляя полы ханьфу.

— Наивные агенты СИБ еще даже не всосали контекст. Они всё еще ищут в этих строчках зашифрованные координаты складов или коды контрабанды. Но в семье, Чернилка… О, в семье уже абсолютно все посмеялись. Даже Жоу Ган нашла минутку и утром прислала мне короткое сообщение, состоящее из одного-единственного смеющегося смайла. Тянь Шу сейчас заперся в своем поместье, исходит желчью и пытается выяснить, кто из его ближайшего окружения слил Плесени детали его личных расходов. Так что пусть СИБ копает дальше. Пока брат занят спасением остатков своей репутации, мы сможем спокойно посмотреть, куда на самом деле уходили деньги «Тяньшу Чжифу».

— Басня действительно недурна, — Чернилка наклонил голову вбок, и в его мягком голосе скользнуло едва уловимое, почти профессиональное одобрение. — Автор на редкость точно уловил разницу между ценой перьев и стоимостью зерна. Полагаю, великий принц Тянь Шу теперь долго не сможет смотреть на соловьёв без легкого нервного тика.

Он сделал небольшую паузу, словно взвешивая следующую мысль, и, заложив руки за спину, неторопливо прошелся вдоль линии книжных шкафов.

— И всё же, Ваше Высочество… — Чернилка обернулся, и его взгляд стал чуть более проницательным. — Скажите, вам никогда не было искренне интересно, кто прячется под этим звучным псевдонимом? Чья именно рука выводит эти ядовитые строки? Если бы Вам назвали истинное имя Мо Мэя, Вы бы захотели его услышать?

Мин Чжао снисходительно хмыкнул, взял со стола мундштук и вальяжно откинулся на мягкую спинку качалки.

— Истинное имя? Чернилка, к чему эти пошлые, мещанские приземленности? — в голосе принца зазвучал его излюбленный, театрально-пафосный тон. — Мо Мэй — это не просто человек из плоти и крови, у которого есть прописка на Нижних Палубах и счет в банке. О, нет! Это дух самой Синьюй. Это квинтэссенция имперского сарказма, возведенная в абсолют. Плесень — явление стихийное, как космический шторм или коррозия металла. Зачем мне душить эту прекрасную, чистую иронию грубыми тисками следственных протоколов? Пусть поет, пока его песни бьют точно в цель.

Чернилка смиренно выслушал эту тираду, однако улыбка на его губах стала чуть шире.

— Ваша поэтическая широта души, как всегда, не знает границ, Ваше Высочество, — мягко заметил он. — Жаль только, что Служба Имперской Безопасности ваших восторгов не разделяет. Впрочем, они никогда и не отличались особыми успехами в столь тонких, деликатных материях. Их вольфрамовые лбы привыкли ломать двери, а не разгадывать метафоры. Вот если бы… если бы расследование дела Чернильной Плесени официально поручили нашему Оку, мы бы с вами куда быстрее сложили два и два. И, уверяю Вас, этот пасквилянт уже очень скоро давал бы нам автограф-сессию в одной из допросных.

Мин Чжао вяло улыбнулся и согласно кивнул. Он сделал это исключительно из вежливости и бесконечного расположения к своей главной птице. Принц надеялся, что, согласившись, он закроет тему.

— Ладно, уговорил, — принц лениво зевнул, потирая переносицу. — Раз уж тебе так не дают покоя лавры столичных сыщиков, давай попробуем прижать СИБ. Займись этим на досуге. Передай в Канцелярию СИБ официальное прошение о передаче всех архивных дел, связанных с расследованием личности Плесени, под юрисдикцию ВДП. Пусть поделятся макулатурой, раз сами не справляются. Черкни там от моего имени…

Мин Чжао не успел договорить.

Чернилка, не изменившись в лице ни на один мускул, с молниеносной, почти фокуснической ловкостью запустил руку в глубокий рукав своего одеяния. Секунда — и на полированную поверхность стола, прямо поверх накладных «Тяньшу Чжифу», лег идеальным почерком расписанный, официальный бланк с гербовой печатью.

Принц осекся на полуслове и уставился на документ. Из-за отточенных формулировок заявления на имя главы СИБ сиротливо выглядывала пустая графа для подписи великого принца.

— Ты…

— Превентивная исполнительность, Ваше Высочество, — Чернилка скромно опустил глаза, протягивая принцу перьевую ручку. — Я лишь позволил себе предугадать ход ваших блестящих рассуждений. Зачем терять драгоценное время на бюрократию, когда верное решение очевидно?

Мин Чжао не выдержал и коротко, сочно рассмеялся, качая косматой огненной головой.

— Чернилка, клянусь зубами Сюэ Мо, если бы тебя не существовало, тебя следовало бы выдумать! — принц Мин Чжао, очевидно, процитировал кого-то из легенд сыска, выхватил ручку и размашисто, с эффектным вензелем влепил свою подпись в пустую графу. — Держи, чудовище казенного аппарата. Иди и тешь свое самолюбие архивными папками.

Чернилка аккуратно забрал подписанный лист, спрятал его обратно в бездонный рукав и отвесил глубокий поклон.

Он отступил на шаг назад и бесшумно покинул кабинет.

Мин Чжао еще несколько секунд улыбался, провожая его взглядом. Но затем улыбка медленно сошла с его лица. Взгляд принца снова упал на разбросанные счета «Тяньшу Чжифу». Веселье кончилось, наступала монотонная и скучная, рабочая ночь. Он подтянул к себе верхний лист из папки и снова с головой погрузился в хитросплетения махинаций своего брата.

«Благотворительное общество Тяньшу Чжифу. Зарегистрировано 13 дня 7 месяца в 416 году Эры Исхода…»

Четыреста шестнадцатый. Всего шесть лет назад, а кажется — в другой жизни. Тогда они еще не делили Империю на победителей и проигравших. Тогда они еще… разговаривали. Взгляд Мин Чжао расфокусировался, скользя мимо иероглифов, и тяжелые стены Ока растаяли, уступая место призракам прошлого.

416 год Эры Исхода. Шесть лет назад.

Жоу Ган только что возглавила Империю. По всем палубам и жилым блокам Синьюй, вибрируя в «Лотосах» граждан, гремел ее новый, грозный титул — «Владычица Дракона». Но здесь, на уединенных террасах Четвертой Палубы, этот грохот казался далеким, почти нереальным.

Поместье великого принца Тянь Шу было чистейшим, вызывающе дорогим воплощением монументального классицизма третьего века. Вдали от грохота портовых доков и вечной технологической суеты нижнепалубных секторов, «Небесная Ось» с маниакальной точностью воссоздал эстетику древних резиденций доисходной знати. Массивные опорные балки из темного, гасящего любые вибрации композита сочетались с настенными панелями из полированного, светящегося изнутри нефрита. За панорамными окнами в фонтане шумела вода.

Застолье было шикарным. Тянь Шу любил пускать пыль в глаза, особенно когда его эго было уязвлено. Столы буквально ломились от редчайших деликатесов суши и глубоководной фауны, выращенной в провинциальных биомах. Все это великолепие подавалось на коллекционном, тончайшем фарфоре, который звенел от малейшего вздоха. Вот только аппетита ни у кого не было. Атмосфера за столом стояла гнетущая, тяжелая, как свинец.

Сюэ Мо здесь, разумеется, не было. Его, добровольно сдавшего позиции и подписавшего отречение, старшие сиблинги просто вычеркнули из списков живых. Слабых не прощали. Жоу Ган тоже отсутствовала: Новая Императрица безвылазно дневала и ночевала в Тронном Зале, намертво закручивая гайки в портах и накладывая свой знаменитый «Стальной Жгут».

Тянь Шу восседал во главе стола, бледный, с хищно заострившимися чертами лица. Он почти не притрагивался к еде, лишь то и дело раздраженно крутил в длинных, холеных пальцах серебряный кубок с красным вином.

— Это позор для династии, — наконец глухо произнес Тянь Шу. Его голос, налитый яростью, мгновенно заставил замолчать музыкантов, перебиравших струны традиционных цитр в углу зала. — Сюэ Мо проявил непростительную слабость. Он испугался Синклита, испугался Хранителей. Но самое страшное — этот слюнтяй обнулил Небесный Порядок. Отдать трон девчонке в обход четырех старших… в обход меня! Это не просто каприз, это плевок в лицо самой структуре Синьюй.

— Она еще пожалеет об этом, — подала голос Цзин Вэй, третья в очереди на престол. Она с брезгливым выражением лица ковыряла палочками спинку редкой рыбы. Ее губы были сжаты в тонкую линию. — Управлять СИБ и выжигать мозги шпионам «Синтеза» — это одно. А держать баланс сорока одного ковчега — совсем другое. Травоядная эпоха матушки Чжу Ли закончилась. Сейчас не время для бабьего самодурства.

— Именно! — хмуро буркнул четвертый в очереди, Хань Сюй. — Жоу Ган наивно думает, что её «сталь» и карательные отряды решат проблему с бесчисленным количеством голодных ртов в порту. Нам нужен был системный лидер. Нам нужен был ты, Тянь Шу. Мы все здесь согласны с тем, что этот фарс долго не продлится. Синклит очень скоро завоет от её диктатуры и приползет к тебе.

За столом поднялся одобрительный, согласный гул. Обиженные, обойденные вниманием старшие наследники наперебой соревновались в пророчествах скорого и неизбежного краха новой Императрицы. Атмосфера буквально дышала заговором, уязвленной гордостью и ядом.

И только на самом дальнем конце стола, лениво развалившись на расшитых шелковых подушках, сидел младший ребенок Чжу Ли, Мин Чжао. На нем было слегка помятое, нарочито неформальное светлое ханьфу, контрастировавшее с траурно-парадными одеждами сиблингов. Мин Чжао с абсолютно скучающим видом подбрасывал в воздух спелое наливное яблоко, ловил его одной рукой и с нескрываемым садистским удовольствием наблюдал за этим парадом ущемленного эго.