Ложная истинная или спасти нельзя жениться

Он шагнул вперёд, и я увидела его улыбку шире. Губы разъехались, обнажив щербатые зубы. Улыбка не добралась до глаз, те остались холодными, внимательными, они шарили по моему лицу, по Милли, по нашим сумкам.

— Две девки, — он хмыкнул. — Везёт мне сегодня.

Милли вцепилась в мой рукав. Я чувствовала, как её пальцы дрожат.

Он подошёл ближе, на два шага, снова улыбнулся, и в этой улыбке было что-то, от чего у меня свело живот.

— Бросьте сумки, — сказал он нежно. — И идите со мной тихо. Обе будете живы. Некоторое время.

Он облизнул губы. Взгляд задержался на моей груди, потом переполз на Милли, и улыбка стала шире.

— А эта помоложе будет, — протянул он. — Тоже ничего.

Он сделал ещё шаг. Его меч смотрел в пол, но рука не расслаблялась, он мог поднять клинок за долю секунды.

— Я сказал, бросьте сумки, — повторил он, и в голосе прорезалась сталь. — Не заставляйте меня...

Я шагнула вперёд.

Правая рука рванула нож из голенища. Левой я толкнула Милли в стену, прочь от его меча. Всё решили три вещи: его самоуверенность, мой рост и тот факт, что он ждал мольбы или бегства, а не атаки.

Я ушла под его правую руку, вжалась в корпус, и лезвие вошло в шею. Я знала анатомию.

Нож вошёл легко, почти без усилия.

Кровь брызнула тёплой струёй мне на руку, на лицо. Валдорец захрипел. Меч выпал из его пальцев, загремел по каменному полу. Он схватился за шею обеими руками, но кровь сочилась между пальцами, и глаза его стали круглыми, детскими, непонимающими.

Он рухнул на колени, потом на бок, дёрнулся пару раз и затих.

Кровь растекалась по каменным плитам, заползая в щели между ними.

Милли стояла, прижавшись спиной к стене, и тряслась так, что зубы стучали. Лицо у неё было белое, губы синие.

Я вытерла нож о штанину мёртвого, сунула в голенище. Схватила Милли за запястье и потащила к двери черного входа.

Дверь оказалась не заперта. Я толкнула её плечом, и мы вывалились в ночной сад.

Холод ударил в лицо. Слева, за деревьями, полыхало крыло поместья. Крики, звон мечей, редкие вспышки магии — красные, зелёные, белые.

Я огляделась. Конюшня стояла в сорока метрах, крыша цела, ворота распахнуты. Внутри горел фонарь.

— Бежим, — прошептала я.

Мы пересекли сад, пригибаясь к земле. Милли споткнулась о корень, я подхватила её под локоть. У конюшни валялось тело — один из конюхов, с перерезанным горлом. Я отвела взгляд. Сколько бы трупов я не видела за свою карьеру врача, горечь от их вида никогда не исчезала.

Внутри пахло сеном, навозом и кровью. Две лошади в дальних стойлах били копытами, ржали. Остальные, видимо, разбежались или были уведены.

Я схватила уздечку с гвоздя, сунула её в руки Милли.

— Седлай вороную. Вон ту.

— Я не умею...

— Смотри.

Я показала на серой кобыле — накинула попону, седло, затянула подпругу. Элинор училась этому от старого конюха в детстве. Милли повторяла, пальцы её тряслись, но она справилась. Вороной жеребец фыркал, косился на пламя за окном.

Из кармана я вытащила кусок сухаря, сунула обеим лошадям под нос.

Мы вывели их через задние ворота конюшни, туда, где сад переходил в поле. Калитка в каменной ограде была открыта, кто-то сломал запор.

Я вскочила в седло. Милли повозилась, но забралась на своего жеребца, вцепившись в гриву.

Сзади грохнуло — рухнула крыша восточного крыла. Столб искр взлетел к небу, освещая округу оранжевым.

— Госпожа, — Милли всхлипнула, — а если они нас увидят?

— Не увидят, — я дёрнула поводья, разворачивая кобылу к лесу.

Мы поехали рысью, потом галопом, когда поле осталось позади. Я не оглядывалась, но слышала треск пламени, звон металла, чьи-то крики.

Лес принял нас тишиной. Кроны сомкнулись над головой, скрывая зарево. Под копытами хлюпала прошлогодняя листва, ветки хлестали по лицу.

Милли ехала сзади, тяжело дыша.

Я сжала поводья крепче.

За спиной всё ещё гудело поместье Дрейвенов. Я подумала об Адаме — холодном, высокомерном, больном. Справится ли он? Да какая разница. Он собирался меня убить.

Я тряхнула головой, отгоняя мысли.

Лошади шли по лесной тропе, фыркали и прядали ушами. Где-то ухал филин.

Мы сбежали.

Глава 7. Дорога в никуда

Лес кончился через час. Мы выехали на проселочную дорогу, и лошади сами сбавили шаг до утомительной рыси. Справа тянулось поле, заросшее бурьяном, слева — чахлые кусты, а над всем этим нависало серое небо, обещающее дождь к вечеру.

Милли ехала сзади, вцепившись в поводья обеими руками. Её жеребец, длинномордая вороная кобыла с кривыми передними ногами, то и дело норовил ущипнуть мою лошадь за круп.

— Расслабь руки, — сказала я через плечо. — Ты тянешь поводья на себя, он думает, что нужно остановиться.

Я покрутила головой, разминая затекшую шею. Спина горела после двух часов в седле. В прошлой жизни я могла простоять за операционным столом восемь часов подряд, а сейчас мои мышцы ныли от такой короткой верховой езды. Тело Элинор было слабым, и эта слабость раздражала хуже любой боли.

— Нам нужно свернуть на северо-восток, — сказала Милли, когда мы проехали очередной перекресток, где ржавый указатель с покосившейся стрелкой обещал столицу в двадцати милях. — К Скальному Клину.

— Твоя тетя там живет?

Милли кивнула. Косынка сползла ей на глаза, она поправила её дрожащими пальцами.

Где-то слева ухнула сова. Милли вздрогнула и чуть не вывалилась из седла.

— Тише, — сказала я. — Это просто птица.

— Я знаю, — она шмыгнула носом. — Я просто... госпожа, вы его убили.

— Да.

— Вы его убили ножом.

— Да, Милли. Я его убила.

Она замолчала на несколько минут.

— Откуда вы умеете? — спросила она тихо. — Вы же раньше в обморок от вида крови падали.

Я вздохнула.

— Я не Элинор, — сказала я.

Милли не ответила. Она просто ехала дальше, глядя на гриву своего жеребца.

— Я думала, это просто страх сделал вас храброй. Вы бы раньше не осмелились бежать... Но когда вы достали нож...

— Элинор мертва, — сказала я. — Я не знаю, как это объяснить. Она пыталась провести ритуал, призвать сущность, которая помогла бы ей стать сильнее. Что-то пошло не так. Вместо сущности пришла я.

— Кто вы?

— Меня зовут Алина. В моём мире я была врачом. Лечила людей. Потом я умерла, и я очнулась в теле Элинор.

— То есть, — сказала она медленно, — госпожа Элинор...

— Она мертва.

Милли закрыла рот. Потом открыла снова.

— А вы... вы лечили людей? В своем мире?

— Да.

Милли передернула плечами.

— И вы умеете убивать людей ножом?

Я помолчала. Вспомнила первую смерть, которую увидела — пациент с оторванной ногой, я ещё была интерном. Кровь хлестала фонтаном, я накладывала жгут, а он улыбался и говорил: «Сестричка, не бойтесь». Потом были другие.

— В моём мире врачи видят много смертей, — сказала я. — Я не училась убивать. Но когда человек хочет убить тебя, у тебя есть две секунды, чтобы решить, кто из вас двоих пойдёт в могилу.

Милли долго молчала.

— Я верю вам, — сказала Милли наконец. — Вы не похожи на сумасшедшую. И сумасшедшие обычно не заботятся о чужих служанках.

— Ты мне не чужая, — сказала я. — Элинор тебя любила.

Милли всхлипнула.

— Она хорошая была, — прошептала Милли. — Добрая.

Мы поехали дальше. Я рассказывала про больницу, про операционные, про аппараты, которые помогают человеку дышать. Милли слушала, открыв рот, и иногда переспрашивала.

Через пару часов мы остановились отдохнуть. Лошадей привязали к сосне, бросили им охапку травы. Я достала из сумки сухари, разделила пополам, протянула половину Милли

Я сидела на корнях, прислонившись спиной к стволу. Пахло мокрой корой, прелыми листьями и лошадиным потом.

— Моя тётя, — сказала Милли вдруг. — Она живёт в посёлке Скальный Клин. Это на северо-востоке, у самой границы с Валдором. У неё свой дом, большой, с садом.

— Чем она занимается?

— Тётя Агнес была фрейлиной при дворе двадцать лет назад. Потом вышла замуж за торговца шерстью. Подрабатывала швеей. У них было большое поместье, земли. Дядя умер пять лет назад, — Милли откусила сухарь, прожевала с трудом. —Она перестала выходить из дома. Почти не говорит. Иногда плачет без причины. Она как будто... перестала хотеть жить. Её поместье разваливается, слуги разбежались. Она даже не заметит, если мы приедем. С тех пор она не выходит из своей комнаты. Говорят, она сошла с ума. Я была у неё два года назад.