Ложная истинная или спасти нельзя жениться

Аннабель дёрнулась. Её лицо, ещё секунду назад белое как мел, пошло красными пятнами. Она открыла рот, закрыла. Потом медленно, очень медленно перевела взгляд на Кристиана. Губы у неё тряслись.

Кристиан отдёрнул руку от своего плеча, где только что проступила метка. Он смотрел на меня так, будто хотел вырвать язык.

Но заговорить не успел — мать Кристиана поднялась с места, и её голос разрезал гул:

— Леди Кроуфорд, это правда? Вы уже...

Она не договорила. Взгляды всех пятидесяти гостей впились в Аннабель, оценивая, ощупывая, раздевая. Кто-то из мужчин хмыкнуд.

Аннабель втянула воздух, будто ныряла в ледяную воду. Она посмотрела на меня, и в её глазах впервые за всё время появилась настоящая ненависть.

— Ты заплатишь, — сказала она тихо, одними губами.

Я всхлипнула громче и уткнулась лицом в ладони.

Кристиан рванул ко мне. Лицо перекошено, в глазах красные вспышки. Но Адам оказался быстрее. Он шагнул между нами, и холод ударил от него такой волной, что Кристиан отшатнулся.

— Всё ясно, — голос лорда Блэквуда-старшего прозвучал как приговор. Он смотрел на сына с такой холодной яростью, что я почти пожалела бывшего жениха. — Закон истинных пар выше любого контракта. Ты женишься на Аннабель Кроуфорд.

— Нет, — Кристиан отступил на шаг. — Отец, нет. Это разорит нас.

— Ты должен был подумать об этом раньше, — лорд Блэквуд повернулся к священнику. — Обряд продолжается с другими новобрачными.

Я выдохнула.

Аннабель рухнула на скамью. Она закрыла лицо руками, плечи тряслись. Кристиан даже не посмотрел в её сторону. Он смотрел на меня.

— Ты за это ответишь, — сказал он тихо.

— Посмотрим, — ответила я.

Адам взял меня за руку. Его пальцы были холодными, но не враждебными

— Начинайте церемонию.

Священник замялся, но кивнул.

Церемония заняла семь минут. Священник читал сокращённую версию, проглатывая окончания, путая слова. Гости были определенно в восторге от такого количества событий.

Кристиан стоял у окна, вцепившись в каменный подоконник. Аннабель сидела на скамье, обхватив себя руками. Её тихое рыдание разносилось под сводами, как эхо.

Я смотрела на Адама. Когда священник сказал «Теперь вы муж и жена», Адам кивнул и отпустил мою руку.

— Поздравляю, принцесса, — сказал он.

Я кивнула.

В зале было шумно. Гости расходились, перешёптываясь, бросая косые взгляды. Кристиан уже ушёл. Аннабель поднялась со скамьи, шатаясь. К ней подбежала служанка, подхватила под локоть.

Адам повернулся ко мне:

— Идём, — сказал он и положил ладонь мне на поясницу.

Я не успела пикнуть — воздух вокруг схлопнулся. Резкий холод ударил в лицо, перед глазами всё пошло белыми искрами, как в моей комнате прошлой ночью.

Пол ушёл из-под ног. Меня повело в сторону, я вцепилась в рукав камзола Адама, и в тот же миг мои туфли стукнули по другому полу.

Я моргнула. Искры погасли.

Мы стояли в огромной спальне. Под потолком висела хрустальная люстра с сотнями свечей, стены обиты тёмно-зелёным бархатом, на полу — ковёр, такой толстый, что туфли утонули по щиколотку. В углу трещал камин.

Я перевела дух.

— Ты устроила балаган, — сказал Адам. Голос ровный, но я услышала под ним холодную ярость.

— Я хотела отомстить Кристиану и Аннабель хотя бы так, — я подошла к камину, протянула руки к огню. Пальцы мёрзли от его присутствия.

— Теперь все думают, что я вмешался в чужой брак ради женщины, которая покрывала любовников, — сказал он, не оборачиваясь. — Моя репутация...

— Твоя репутация, — перебила я, — переживёт. Ты принц, в конце концов.

Адам молчал. Его профиль вырисовывался на фоне тёмного стекла — острые скулы, прямой нос, поджатые губы.

— Блэквуды не простят тебе этого, — сказал он наконец.

Адам прошёлся по комнате. Шаги его были бесшумные, как у кошки. Остановился у кровати, посмотрел на меня. В его взгляде не было ни капли интереса.

— Не беспокойся о брачной ночи, — сказал он. — Я не прикоснусь к тебе. Твой дар мне нужен только через два месяца, а до этого ты можешь спать спокойно.

Я почувствовала укол какой-то глупой обиды, хотя и сама бы не согласилась на настоящую брачную ночь, даже если бы он предложил.

Он развернулся и вышел, хлопнув дверью.

Я осталась одна.

Глава 4. Холодный завтрак

Я проснулась от холода.

Нога высунулась из-под одеяла, и ступня замёрзла так, будто я спала на улице. Я втянула ногу обратно, натянула пуховое одеяло до подбородка. В спальне было светло, сквозь тяжёлые портьеры пробивался серый утренний свет. Под потолком догорали свечи в хрустальной люстре, половина оплыла, воск застыл некрасивыми каплями на серебряных подвесках.

В прошлой жизни я просыпалась от будильника в шесть утра, пила растворимый кофе и бежала на смену. Пол в съёмной квартире скрипел, батареи грели через раз, а сосед сверху включал перфоратор в восемь утра каждый день, кроме воскресенья. Я злилась на этот перфоратор, на холодный пол, на вечно забитую раковину. Сейчас я отдала бы всё, чтобы снова услышать этот треск в восемь утра.

Я повернула голову. Подушка рядом оказалась холодной, на простыне не было ни вмятины от головы, ни следа тепла. Адам или не ложился, или встал несколько часов назад. Может, он вообще собирался ночевать в другой комнате. В конце концов, какое дело принцу до слухов.

Я встала и пошла к зеркалу в тяжёлой дубовой раме.

Отражение не радовало – бледная до синевы, тонкие черты лица, огромные серые глаза. Светлые волосы спутались в колтуны, торчали в разные стороны. Кожа на скулах была почти прозрачной, под ней проступали голубоватые прожилки вен. Шея тонкая, ключицы выпирали.

Тело Элинор было слабым, я чувствовала это каждой мышцей. И через два месяца оно стало бы трупом, если бы я ничего не придумала.

Я оделась сама, не стала звать служанку. В шкафу нашла несколько платьев. Выбрала тёмно-синее, шерстяное, без лишних кружев. Волосы собрала в пучок на затылке, заколола шпильками из деревянной шкатулки.

В дверь постучали коротко, два удара.

— Войдите.

Служанка, высокая, с острым носом и белобрысыми косичками, просунула голову:

— Принц ждёт вас к завтраку, госпожа. В малой столовой.

Она поклонилась и исчезла, не дождавшись ответа.

Я вышла из комнаты.

На лестнице кто-то сидел на ступеньках.

Маленькая фигура в сером платье, руки обхватили колени, лоб уткнулся в колени. Светлые волосы выбились из-под чепца.

— Милли?

Она подняла голову.

— Госпожа, — прошептала она. Вскочила, прижала кулаки к груди. — Госпожа, вы живы. Я так боялась. Я думала, они... Я думала, он вас убьёт сразу, как Кристиан. А потом меня привезли сюда, и я вас искала, искала...

Она не договорила, просто сжала мою руку.

— Я жива, — сказала я. — Как видишь.

Я не знала, что делать. В прошлой жизни меня никто не встречал со слезами.

Воспоминания Элинор подкинули картинку. Пять лет назад отец привез Милли, сказал: «Будет работать за еду».

С тех пор они были вместе. Милли помогала Элинор и её сестрам прятаться от пьяного отца. Элинор защищала Милли от служанок, которые издевались над ней. Они вместе шептались по ночам, вместе боялись Кристиана, вместе придумывали планы побега — глупые, детские, невыполнимые.

Элинор никогда не называла Милли подругой. Служанка не могла быть подругой для аристократки. Но в дневнике Элинор было написано: «Если я мертва, и кто-то нашел этот дневник — пусть Милли получит мои серебряные серьги. И пусть кто-нибудь скажет ей, что я была благодарна».

Коридоры поместья Дрейвенов оказались шире, чем в поместье Блэквудов. Стены из серого камня, пол из тёсаных плит, на каждой третьей стене — факел в железном кольце. Пахло сыростью, старой штукатуркой и можжевельником.

Слуга в тёмной ливрее попался на лестнице.

— Где завтракает принц?

— В малой столовой, ваше высочество, — голос ровный, лицо каменное. — Третий поворот направо, затем вниз по лестнице.

Я побрела по указанному маршруту. Два раза ошиблась, зашла в пустые залы с голыми стенами и зашторенными окнами. Наконец, нашла малую столовую.

Адам уже сидел за столом.

Он занимал дальний конец длинного стола из тёмного дерева, отполированного до зеркального блеска. Белая скатерть, фарфор с синей каймой, серебряные приборы. В центре стояла ваза с цветами.

Белые волосы собраны в низкий хвост, перевязанный чёрной лентой. Камзол чёрный, с серебряными пуговицами, воротник стоячий. Перед ним стояла тарелка с остывшим мясом, нетронутая вилка лежала рядом. Ледяные глаза смотрели куда-то сквозь стену, пальцы были сцеплены в замок на столе.

Слуга отодвинул передо мной тяжёлый стул с хрипом по каменному полу, и я села напротив принца.

Адам перевёл на меня холодный взгляд.

Слуга в чёрном фартуке поставил передо мной тарелку с омлетом, каким-то мясом.

Адам жевал молча. Я не спешила начинать разговор.

Он прожевал, вытер губы салфеткой, откинулся на спинку стула.

— Долги барона Винсента полностью аннулированы.

Я замерла с ножом в руке.

— Кристиан больше не имеет претензий к твоему отцу.

— Как именно аннулированы долги? — я положила ломтик сыра на хлеб. — Ты выкупил расписки? Перевёл деньги Кристиану? Что вообще значит «аннулированы»?

Адам откинулся на спинку стула. Древесина скрипнула под его весом.

— Твоя семья теперь под моей защитой, — сказал он. — Этого достаточно. Женщины не должны лезть в финансовые дела.

Я сделала вдох, досчитала до трёх.

— Понятно. Что насчет Милли?

— Милли выкуплена из дома Винсент, — Адам взял чашу с отваром, отпил. — Теперь она официально назначена твоей личной служанкой.

Я выдохнула. Он сдержал слово по обоим пунктам.

— Спасибо, Ваша Светлость.

Адам коротко кивнул, будто отметил выполненную задачу, вернулся к созерцанию стены.

Я отпила молока, собираясь с мыслями.

— Что будет с моими сёстрами?

Он поднял бровь.

— Твои сёстры остались в поместье отца. Это не моя забота.

Я поставила кружку, обхватила её пальцами.

— Им нужна защита. Отец через полгода снова наберёт долгов, он слабый человек.

Адам слушал, не перебивая. Только пальцы постукивали по серебряной рукояти ножа.

— Чего ты хочешь?

— Я прошу помочь. Выдать небольшое содержание. Или устроить в хорошие семьи.

— Нет.

Я вцепилась пальцами в край стола.

— Но...

— Твой отец — барон. Пусть сам разбирается со своими детьми.

— Он не справится.

— Это не моя проблема, — Адам отодвинул тарелку и встал. — Через два месяца тебя уже не будет. Зачем тратить ресурсы попусту?

Слова ударили под дых. Я почувствовала, как лицо потеплело — кровь прилила к щекам.

— Ты можешь хотя бы...

— Я уже сделал больше, чем обещал, — Адам посмотрел на меня сверху вниз. — Долги аннулированы. Служанка спасена. Остальное — не моя забота. Твоё дело ждать, когда придёт время отдать дар. Всё остальное тебя не касается.

Он встал и вышел, не оглядываясь.

Я осталась сидеть, сжимая вилку. Пальцы онемели.

Долги были аннулированы. Милли спасена. Адам сдержал слово.

Но сёстры…

Розали было шестнадцать, она умная, с острым языком. Фелисити — четырнадцать, тихая, любит читать. Воспоминания Элинор жгли изнутри, как будто они были моими.

Я не хотела быть их сестрой. Я была врачом из другого мира, у меня не было ни сестёр, ни братьев, ни даже близких родственников, кроме отца, который звонил раз в год.

Но эти воспоминания не спрашивали разрешения. Они были вшиты в меня так же глубоко, как умение дышать или чувствовать боль.

Розали и Фелисити — не просто две девочки, которых отец продаст за долги. Они были близкими Элинор. И я не могла смотреть на их судьбу чужими глазами.

Потому что, когда Розали шептала «не уезжай», цепляясь за подол платья Элинор, это я чувствовала её пальцы на своей юбке. Фелисити дарила Элинор на день рождения засушенный цветок, и я помнила, что этот цветок до сих пор хранится в дневнике.

Я не просила об этой связи. Но она была.

И я не могла её разорвать.

Адам сказал «зачем тратить ресурсы». Для него они были чужими девчонками. Для меня они были сёстрами.

Через полгода, максимум через год, отец наберёт новые долги. Сядет за стол, поставит на кон последние монеты и проиграет. Розали и Фелисити останутся без приданого. Их выдадут за кого попало — или продадут, как пытались продать Элинор.

А я буду мертва. И никто не заступится.

Глава 5. Расходный материал

На следующий день я пошла искать библиотеку и нашла её после двадцати минут блуждания по коридорам. Дверь тяжёлая, дубовая, поддалась с первого толчка. Внутри пахло пылью, старой кожей и воском. Стеллажи уходили вверх на три яруса, между ними стояли лестницы на колёсиках.

Адам неохотно дал мне доступ сюда после ссоры. Я вчера чуть не сорвала голос, доказывая, что не собираюсь сидеть в спальне два месяца и пялиться в потолок. Он посмотрел на меня так, будто я заговорила на неизвестном языке, потом пожал плечами и сказал: «Ходи, если хочешь. Только любовных романов там всё равно нет».

Я пошла вдоль стеллажей, провела пальцами по корешкам. Кожаные, тканевые, некоторые без переплёта — просто сшитые листы. Милли шла за мной, с любопытством оглядываясь.

Воспоминания накатили не картинками, а кусками, как будто кто-то переключил каналы в моей голове.

Вот Элинор, пятилетняя, сидит на коленях у матери. Мать умирает, отец пьяный кричит, что лекарь дорого стоит.

Вот Элинор шестнадцать. Кристиан впервые приезжает в поместье, улыбается, отец кланяется. Вот ей восемнадцать — она сидит в своей комнате, свечи оплывают, на полу начерчен круг. Книга с ритуалами раскрыта на странице «Призыв сущности». Что-то пошло не так, круг вспыхнул алым, воздух стал плотным. Она потеряла сознание.

Я открыла глаза и потёрла виски. Хватит. Надо попробовать освоиться с тем, что у меня есть.

— Милли, мои вещи скоро привезут? — спросила я, оглядывая пустые полки.

— Лорд Дрейвен приказал еще вчера. К вечеру будут, — Милли сложила руки на животе.

Я кивнула. Хорошо, что Адам хотя бы не бросил мои вещи у Кристиана. Впрочем, что ему стоило — отдал приказ слугам, и всё.

В стране было неспокойно. Я выудила это из обрывков разговоров, воспоминаний. Северные провинции уже три года воевали с соседями — какая-то затяжная пограничная распря из-за торговых путей. Король Дрейвен собирал войска, отправлял гонцов, повышал налоги. Принц Адам, как я поняла, не лез в политику — он вообще жил отдельно от королевской семьи.

Милли рассказала об этом утром, пока заплетала мне косу. Королевский замок стоял на высокой скале в столице, милях в двадцати отсюда. Адам предпочитал поместье на окраине — тишина, одиночество, никаких придворных интриг. Он был вторым сыном, не наследником. Старший брат, Эдвард, готовился к коронации, разбирался с войной и налогами. Адам же командовал северным гарнизоном, но, судя по тому, что он торчал в поместье, командование было чистой формальностью.

Я подозвала Милли.

— Дай руку, — сказала я.

Милли послушно протянула ладонь. На тыльной стороне, у основания указательного пальца, я заметила старую царапину — длиной сантиметра два, уже подсохшую, с неровными краями. Похоже, она зацепилась за что-то несколько дней назад.

Я положила левую ладонь поверх её руки, сосредоточилась на огоньке под рёбрами. Я потянулась к нему. Он отозвался лениво, неохотно, потёк по моей руке, перелился в пальцы, а с них — на царапину.

Кожа начала стягиваться. Медленно. Края ранки сомкнулись через пятнадцать секунд. Ещё через тридцать секунд царапина превратилась в тонкую розовую ниточку.

Я выдохнула. В глазах потемнело на секунду, руки стали ватными. Магия у меня была, но мизерная.

Я едва залечила крошечную царапину на чужом теле и выдохлась почти полностью.

Через два месяца Адам заберёт этот жалкий огонёк. И я умру.

Я сжала кулак.

Следующие два часа я читала медицинские свитки.

Результат поверг меня в уныние. Медицина здесь оказалась придатком к магии. Лекари полагались на заклинания, зелья и молитвы. Хирургии не было — зачем резать, если можно приложить руки и вылечить? Анатомию не изучали — вскрытия были запрещены.

Я читала описание лечения перелома: «Маг накладывает руки на повреждённую конечность и направляет поток живительной энергии. Кость срастается за три-пять дней». Ни слова о репозиции отломков, ни слова о шинах.

Наличие магии в этом мире убило всякую мотивацию развивать обычную науку.

Я закрыла свиток и откинулась на спинку дивана.

Если бы я смогла доказать Адаму, что я полезна, может, он передумал бы меня убивать?

***

Адам вернулся после заката.

Я ждала его в малой гостиной — комнате с камином, двумя креслами и низким столиком. За пару дней я заметила, что он любит сидеть в этой комнате, пить чай.

Адам скинул плащ на спинку кресла, прошёл к камину, встал спиной к огню.

Я внимательно осмотрела мужчину, насколько позволял мой ракурс. Под глазами его залегли тени, не просто усталость, а синева, как у человека с сердечной недостаточностью. Губы бледные, с едва заметной синюшностью по краям. На кончиках пальцев — ледяной налёт, как иней на стекле в морозный день.

Адам был нездоров.

— Ты выглядишь уставшим, — сказала я осторожно, откладывая свиток.

Адам покосился на меня так, будто только заметил.

— Я в порядке.

— Ты не в порядке. Я заметила тени под глазами и синюшность губ. У тебя проблемы с кровообращением или с лёгкими. Если расскажешь симптомы — я, возможно, смогу помочь.

Адам замер.

Потом температура в комнате упала. Я почувствовала, как воздух стал колючим, как от открытой морозилки. Моё дыхание вырвалось белым облачком.

— Ты — обычная девчонка с крошечным даром, — сказал он тихо. — Не смей лезть в мои дела.

— Я не лезу в твои дела, — я сделала шаг. — Я предлагаю помощь. Если расскажешь симптомы, я, возможно, смогу...

Он повернулся резко. Температура в комнате упала ещё ниже — воздух стал колючим, волоски на руках встали дыбом.

— Женщины созданы для того, чтобы рожать и молчать, — произнёс он медленно, чеканя каждое слово. — Твоё дело — ждать, когда я заберу дар. Не лезь в мужские дела.

Меня накрыло. Голос поднялся сам собой.

— Ты собираешься убить меня через два месяца, — я почувствовала, как голос срывается на фальцет, но не могла остановиться. — Но даже не даёшь шанса показать, что я могу быть полезной! Ты хоть понимаешь, как это тупо? Отказаться от бесплатной помощи, потому что «женщины не лезут в мужские дела»?

Адам сжал челюсть. Желваки заходили под кожей.

В комнате стало так холодно, что у меня начали стучать зубы. На стенах выступил иней.

— Ты ничего не знаешь, — сказал он. — Ни обо мне, ни о моей болезни, ни о том, почему я делаю то, что делаю.

Он развернулся и пошёл к двери.

— Адам, — окликнула я.

Он остановился.

— Я не враг тебе, — сказала я. — Я просто не хочу умирать. И если есть хоть один процент вероятности, что я могу помочь тебе — почему ты не хочешь хотя бы попробовать?

Адам промолчал три удара сердца. Потом вышел, хлопнув дверью так, что всё задрожало.

Я осталась одна. Стояла, сжимая кулаки. Пальцы дрожали — от злости, от холода.

Долги были аннулированы. Милли спасена. Адам сдержал слово. Но отец Элинор — алкоголик и игрок — через полгода наберет новые. Я не смогу помочь сестрам.

Адам никогда не увидит во мне человека. Для него я была расходным материалом, мешком с даром, который нужно вскрыть через два месяца. Он не был злым — он просто не считал меня за кого-то, с кем можно говорить на равных.

Оставаться здесь было опасно. И бессмысленно.

Нужно бежать.

Глава 6. Побег

Сумку мы собирали после полуночи, когда в коридорах стихли шаги слуг.

Три серебряные монеты, медяки на дне кошелька, всего где-то на неделю дешёвой еды. Элинор не могла копить деньги, отец строго всё контролировал.

Милли сунула в сумку утащенную с кухни еду: сухари, кусок сыра в вощёной тряпице, вяленое мясо, яблоки.

Хна лежала отдельно, в бумажном кульке, перевязанном бечёвкой.

— У меня есть тётя в Брайвуде, — шептала Милли, завязывая узлы на тряпице с сухарями. — Она нас примет.

— Сколько туда идти?

— Пару дней, если по проселочным дорогам.

Я кивнула.

Драгоценности Элинор оказались жалкими: кольцо с мутным гранатом в серебряной оправе, серьги-гвоздики с мелкими жемчужинами, брошь в виде папоротника из чернёного серебра.

Платья мы стащили из гардеробной в северном крыле. На меня серое шерстяное, на Милли коричневое льняное. Положили ему пару платьев на смену.

Нож я положила на дно сумки, лезвием в тряпку, чтобы не порезаться. Дневник Элинор сунула рядом, может пригодиться.

Милли сидела на кровати, обхватив колени руками. В свете свечи её лицо казалось восковым.

— Госпожа, а если лорд Адам догонит?

— Сделаем так, чтобы не догнал.

Милли вздохнула, но в глазах у неё всё равно плескался страх.

Заснула я урывками, просыпаясь от каждого скрипа половиц. Мы планировали сбежать на рассвете, но у окружающего мира были свои планы.

Первый удар я приняла за гром.

За окном полыхнуло красным. Стекло задрожало от взрыва.

Я метнулась к окну, отодвинула тяжёлую портьеру. Внизу, в саду, бегали люди. Один из них взмахнул рукой, и с его пальцев сорвался огненный шар. Шар врезался в стену восточного крыла, и каменная кладка разлетелась осколками.

Звон железа покатился по лестнице.

Я натянула серое платье прямо поверх ночной рубашки. Милли стояла посреди комнаты, трясясь.

— Одевайся, — скомандовала я, запихивая нож в голенище сапога.

— Госпожа, мы умрём...

— Мы умрём, если останемся. Живо!

Милли натянула платье дрожащими руками, зашнуровала криво лиф. Я сунула ей в руку сумку, перекинула через плечо свою.

В коридоре пахло гарью. Кто-то пробежал мимо с ведром воды. Я схватила Милли за руку и потащила к чёрной лестнице. Там был выход в сад, я запомнила ещё при первой прогулке.

С верхней ступеньки я увидела Адама.

Он стоял в холле, между двух колонн, и дрался с тремя мужчинами. Белые волосы разметались, камзол разорван на плече. Он двигался быстро, слишком быстро для человека. Лезвие мелькнуло, и один из нападающих упал с рассечённым горлом.

Но второй вскинул руку, и из его ладони вырвалась струя чёрного дыма. Дым ударил Адама в грудь, и принц пошатнулся. Я увидела, как его лицо побелело, губы сжались в нитку.

Адам отступил на шаг, взмахнул клинком, и лезвие покрылось инеем. Холод ударил от него волной — такой, что даже у меня перехватило дыхание. На полу выступил лёд. Один из мужчин поскользнулся, и Адам добил его быстрым ударом в шею.

Третий развернулся и побежал.

— Госпожа, — Милли дёрнула меня за рукав.

Мы побежали по боковому коридору, минуя кухню. Запах дыма стал сильнее, восточное крыло горело, языки пламени лизали потолок в конце коридора.

И тут из-за угла выскочил человек.

Он появился из клубов дыма — невысокий, коренастый, в кожаном доспехе без гербов. Лицо широкое, скулы грубые, глаза маленькие и светлые, как у хорька. В правой руке он сжимал короткий меч.

Он замер на мгновение, увидев нас. Потом улыбнулся.

— А вот и пташки, — сказал он.

Акцент резанул слух. Тягучие гласные, твёрдая "р" на закате слова. Валдорец. Я узнала эту манеру растягивать окончания.