Брошенная невеста дракона и лавка магических артефактов

Но этого, кажется, должно было хватить.

Глава 4. Уборка и неожиданный персонал

Руна на запястье погасла окончательно, оставив после себя чувство бодрости, граничащее с эйфорией. Я спрыгнула с прилавка. Эйфория — это, конечно, хорошо, но дохлые мыши от неё не рассосутся. Я оглядела лавку.

Пыль лежала слоем в палец на каждой горизонтальной поверхности. Паутина свисала с потолка гирляндами. В углу, за манекеном, темнело пятно, которое я не хотела идентифицировать.

Мне нужен был фартук.

Подсобка нашлась за дверью справа от прилавка. Я толкнула дверь плечом — она заскрипела и открылась в тесное помещение без окон. На стенах висели связки трав, похожие на высохшие веники. На полках — банки с надписями «Не нюхать» и «Только для срочных случаев». В углу стоял таз с мутной водой, а на гвозде, вбитом в косяк, висел фартук. Тёмно-серый, из грубой ткани, с пятнами, которые при ближайшем рассмотрении оказались бордовыми. Я понюхала. Пахло железом. Я решила не думать об этом.

Фартук завязался на талии. Ведро нашлось под столом, метла — за дверью, прислонённая к стене. Метла была старой, с обломанными прутьями, но для начала сойдёт.

Я вышла на улицу. Колодец виднелся в двадцати метрах, на крошечной площади, где сходились три переулка.

Я зашагала к нему, постукивая ведром по колену. На площади уже толклись люди — женщина с корзиной, двое мужчин в засаленных куртках, старик, чинивший телегу. Они скользнули по мне взглядами и отвернулись. Я опустила ведро в колодец, накрутила на ворот, вытянула полное.

Кто-то окликнул меня. Я подняла голову. Пожилой мужчина в засаленном камзоле смотрел на меня с жалостью.

— Держи, милая, купи хлеба, — сказал он, дал мне медную монету и пошёл дальше.

Я посмотрела на своё серое платье, фартук с бордовыми пятнами и ведро. Видимо, образ нищенки удался на все сто. Медяк я сунула в карман — лишним не будет.

Вернувшись в лавку, я вылила воду в чан у стены, взяла тряпку и принялась за работу.

Я протёрла столешницу прилавка. Дерево под грязью оказалось тёмным. Метла прошлась по полу, сгребая в кучу пыль, осколки, гвозди, засохшие клочья неизвестно чего. Я подмела под стеллажами и нашла ещё четырёх дохлых мышей.

К полудню лавка перестала быть эпически грязной. Она стала просто грязной. Пол был серым, витрины — мутными, а воздух всё ещё пах сыростью и дохлятиной.

Я подошла к манекену и заглянула ему за спину. Там, на полу, за грудой коробок, стояла банка с надписью «Осторожно, не открывать». Внутри плескалась фиолетовая жидкость.

— Не открывать, значит, — сказала я и открутила крышку.

Фиолетовый дым вырвался наружу с шипением, как у сбежавшей кастрюли. Он не разлетелся в стороны, а собрался в плотное облако прямо перед моим лицом. Облако задрожало, и из него проступило знакомое лицо. Брыли, маленькие глазки, усики, жирный подбородок.

Сергей Викторович, мой начальник из прошлой жизни. Облако захохотало голосом, от которого у меня заныли зубы, и сложило губы трубочкой.

— Опять опоздала, дорогуша, — произнёс дым голосом моего бывшего босса. — Опять отчёт не сдала. Опять кофе не сварила.

Я стояла с банкой в руках и смотрела, как фиолетовый Сергей Викторович, который когда-то заставил меня переделывать отчёт семь раз, потому что у него было плохое настроение плавает в воздухе, подмигивает мне и хохочет. Он пролетел через всю лавку, оставляя за собой шлейф фиолетового дыма, и начал кружить вокруг манекена.

— Вам бы подумать о карьерном росте, — сказал дым голосом начальника. — А не о всякой ерунде.

Дым хохотал полчаса. Он менял выражения лица, но суть оставалась одной — глумливое, самодовольное веселье. Я попробовала задуть его — без толку. Попробовала накрыть тряпкой — дым прошёл сквозь ткань.

— Да пошёл ты, Сергей Викторович! — заорала я в потолок.

Дым дёрнулся, сложился в гримасу удивления и начал выветриваться. Медленно, с неохотой, но ушел. Через минуту от облака остался только фиолетовый след на стене, похожий на плесень.

Я закрыла банку пробкой и убрала её под прилавок, от греха подальше.

Я решила, что своими силами убираться буду вечность. Я же знаю руны, которые прекрасно подойдут для такой ситуации.

Беркана.

Рост, очищение, восстановление. Одна из базовых рун, простая, как палка.

Я взяла уголёк из холодного очага в подсобке, вернулась в центр лавки и начертила Беркану на дощатом полу. Линия получилась кривой, но узнаваемой. Я замерла, глядя на уголёк.

Сначала ничего не произошло. Потом уголёк слабо засветился зелёным. Я отступила на шаг. Пол под ногами начал вибрировать. Грязь на досках стала бледнеть, светлеть, исчезая.

И тут пол запел.

Прилипчивая, дурацкая мелодия, похожая на ту, что играет в супермаркетах перед закрытием. Пол продолжал очищаться, но теперь в такт мелодии.

Пол пел про то, как хорошо быть чистым, и повторял одну и ту же фразу: «Моем-моем-вытираем, грязь-пыль-мы-убираем». На четвёртом повторе я захотела выдрать себе уши.

Я зажала уши ладонями, но мелодия проникала сквозь пальцы. Пол светился зелёным, пыль втягивалась в щели, а воздух в лавке начал пахнуть огурцами.

Песня прекратилась ровно через полчаса. Пол перестал светиться, пыль исчезла, но доски стали влажными, как будто их только что помыли. Воздух всё ещё пах огурцами.

Вторую попытку я решила провести на улице, чтобы не рисковать лавкой. Задняя дверь вела в узкий переулок, заваленный досками и битым кирпичом. Там стояла старая бочка для дождевой воды, наполовину полная мутной жижи. Я нашла в подсобке кусок мела, присела на корточки и начертила на кирпичной стене руну Лагуз.

Поток. Вода. Очищение водой.

Я отступила на шаг, ожидая, что бочка наполнится. Вместо этого из стены ударила струя ледяной воды. Я едва успела отскочить. Вода била фонтаном, заливая переулок, бочку, мои ботинки. Я вскочила, подбежала к стене и замазала руну грязью прямо пальцами. Свечение погасло. Вода перестала течь.

Бочка наполнилась за три секунды. В переулке стояла лужа по щиколотку. Я вылила из ботинок воду и вернулась в лавку, мокрая, злая и с новым знанием: одиночные руны — это очень непредсказуемо. Работает, но криво.

Мне нужна была вязь рун. Комбинация.

Я начертила на чистом полу треугольник. В вершины вписала руны. Беркана — слева, Совило — справа, Иса — внизу.

Мел засветился золотом.

Свет пополз по линиям, соединяя руны в единое целое, и пол под моими ногами начал пульсировать.

Пыль на досках задрожала, отделяясь от дерева тонкой серой плёнкой. Плёнка свернулась в шарики, и каждый шарик покатился к выходной двери. Шарики выкатывались на улицу, перекатывались через порог и рассыпались на мостовой мелкой пылью.

С витрин грязь потекла вниз. Грязь стекала на пол, с пола сворачивалась в те же шарики и выкатывалась за дверь. Стекла стали как новенькие, трещины и пустые места исчезли.

Воздух в лавке стал холодным и чистым — как после грозы. Исчез запах сырости, плесени, дохлых мышей. Даже огуречный аромат выветрился.

Я выпрямилась. Пол блестел. Стеллажи больше не выглядели как место для хранения мусора. Витрины стали целыми и прозрачными. В углу, где раньше темнело пятно, теперь была чистая доска.

И тут я услышала скрип.

Я повернулась. Манекен с оторванной левой рукой стоял в метре от меня. Я не слышала, как он двигался. Он просто оказался там, где секунду назад было пусто.

Я попятилась к прилавку. Манекен сделал второй шаг. Его деревянное лицо — грубо вырезанные глаза, нос, линия рта — не выражало ничего, но он явно смотрел на меня. Он подошёл к метле, которую я бросила у двери, наклонился, поднял её и протянул мне.

Я взяла метлу. Манекен выпрямился, развернулся и замер, уставившись пустыми глазницами на дверь, заложив за спину целую руку.

Поза — как у старого дворецкого, который ждёт распоряжений.

Я усмехнулась.

— Ты теперь мой дворецкий, — сказала я, сжимая метлу. — Будешь Дворецким.

Манекен качнулся. Один раз, едва заметно. Я решила считать это кивком.

Глава 5. Красный — мой новый любимый цвет

Я поднялась, подошла к витрине и посмотрела в стекло.

Пепельно-русые волосы, серые глаза, бледное лицо с тонкими губами и веснушками на переносице. Если останусь в этом теле, меня поймают на второй же день. Дэвид Дьемар — дракон с памятью на лица и обидчивостью на грани патологии. Стражники уже ищут опозоренную невесту. Внешность Лианы как красная тряпка для быка. Точнее, для дракона.

— Нет, — сказала я своему отражению. — Так не пойдёт.

Я нашла в подсобке кусок пергамента и уголёк. Села на пол, прислонившись спиной к прилавку, и принялась чертить. Треугольник — как вчера, когда я убирала лавку. Между рунами провела соединительные линии.

Я закончила чертёж, но сразу пробовать на себе не стала. Вчерашний опыт с полом, который полчаса пел про уборку, и с фонтаном из стены научил меня одному: сначала проверять на ком-то другом.

Кот нашёлся во дворе у задней двери.

Он сидел на пороге, поджав переднюю лапу, и сверлил меня взглядом жёлтых глаз. Тощий, грязно-серый, с левым ухом, разорванным надвое. Шерсть торчала клочьями, а хвост был облезлый, как старая кисть.

— Ты идеален, — сказала я и затащила кота в лавку.

Кот не сопротивлялся. Он прошёл к прилавку, запрыгнул на стул с отбитой ножкой и уставился на меня.

Тут я сделала ошибку. Я решила добавить еще руну для устойчивости результата. Вписала в центр Ансуз, руну постоянства, а рядышком Кеназ, огонь, для яркости. Получилось четыре руны вместо трёх. Уголёк скользнул по пергаменту, и я подумала: «А почему бы и нет?»

Кот чихнул.

— Сейчас, дружок, будет весело.

Я приложила пергамент к его лбу. Три секунды ничего не происходило. Потом кот чихнул снова, и из ноздрей вырвались искры.

Первой изменилась шерсть. Серая, мышиная, она начала наливаться алым — от корней к кончикам. Я отступила на шаг. Кот мяукнул, и его голос прозвучал на октаву выше. Тело сжалось.

Я попятилась к прилавку.

На стуле сидел дракончик. Двадцать сантиметров от носа до хвоста, красный, с чешуёй, блестящей как начищенная медь. Без крыльев. Глаза жёлтые, с вертикальными зрачками. Из пасти вырвался дым — серый, едкий, с запахом жжёной серы. Дракончик кашлянул, и из ноздрей вылетели две маленькие искры. Они упали на дощатый пол и зашипели, оставляя чёрные точки.

Дым ударил мне в лицо. Я закашлялась.

— Твою мать, — прошептала я, вытирая слёзы.

Я схватила дневник, лихорадочно перелистывая страницы. Нашла раздел «Отмена эффектов» — мелкий почерк, зачёркнутые формулы. Там было одно предложение: «Рунические изменения с рунами постоянства обратного хода не имеют. Только ждать рассеивания или применять новую вязь поверх старой с риском наложения».

Я посмотрела на дракончика. Чешуя переливалась в свете из окна. Выглядело эффектно. Бесполезно, но эффектно.

— Ладно, — сказала я. — Ты теперь живёшь здесь.

Кот моргнул. Видимо, его собственное превращение не обрадовало. Он спрыгнул со стула, но лапы не рассчитали высоту — грохнулся на пол, проехался мордой по доскам и влетел в стеллаж с коробками.

Коробки полетели в разные стороны. Одна из них — с надписью «Осторожно, светится» — упала на пол и треснула. Из щели полез зелёный дым. Дракончик запаниковал. Он носился по лавке, сшибая всё на своём пути: банки, стулья, манекена, который стоял у двери и не успел увернуться. Дворецкий упал лицом вниз, откатился к стене. Кот проскочил между ножек прилавка, задел мою лодыжку и вылетел в открытую дверь на улицу.

Я осталась стоять с пергаментом в руках, глядя, как красный силуэт исчезает в переулке. Через секунду оттуда донесся женский крик и звон разбитого горшка.

— Прости, — сказала я в пустоту.

Я подняла Дворецкого. Манекен не пострадал, только на щеке появилась свежая царапина. Я прислонила его к стене, и он тут же сложил руки на груди, будто ничего не случилось.

Вторую попытку я решила проводить с умом. Нашла в углу крысу.

Я нарисовала на новом клочке пергамента точную вязь: Альгиз, Соулу, Лагуз, приложила к крысиному лбу.

Крыса пискнула. Шерсть изменилась первой, стала красной, такой же яркой, как у кота-дракончика. Размер не изменился. Тело осталось крысиным. Глаза из чёрных стали зелёными. Крыса посмотрела на меня, чихнула (без дыма) и села на задние лапы.

Через минуту крыса вернулась в свое обычное состояние.

— Уже лучше, — сказала я.

Я села на пол в центре лавки. На тыльную сторону левой ладони я нарисовала углём три руны.

Жар пошёл от ладони вверх по руке, к плечу, к шее, к лицу. Я зажмурилась. Потом добавился холод на голове.

Волосы зашевелились. Я открыла глаза и увидела, как пряди падают на плечи — длинные, тяжёлые, красные. Того же оттенка, что у кота-дракончика и у крысы. Волосы доставали до талии.

Я посмотрела в зеркало. Глаза из серых превратились в зелёные — яркие, с золотыми искрами в радужке. Веснушки исчезли. Скулы поднялись выше, губы налились, став полнее, а линия подбородка стала острее. Если раньше я была Лианой Морай, то теперь я выглядела как её дальняя родственница.

Я коснулась пальцами лица. Кожа была гладкой, тёплой, живой. Я нажала на скулу, почувствовала кость.

За окном смеркалось. Я посмотрела на чистое стекло, на блестящий пол, на манекена с метлой и подумала, что сегодня точно заслужила ужин. Кошелёк с монетами лежал на прилавке. Медяк, который кинул мне мужчина у колодца, я положила рядом.

— Дворецкий, — сказала я. — Присмотри за лавкой.

Манекен не шевельнулся. Но когда я вышла за дверь и обернулась, он стоял у витрины, глядя пустым деревянным лицом на улицу.

Я накинула плащ и вышла на улицу.

Рынок Нижнего города находился в десяти минутах ходьбы от лавки. Я шла по мостовой, стараясь держаться теневой стороны. Серое платье и капюшон делали меня невидимкой, никто не смотрел, никто не окликал. Только один раз мальчишка с корзиной яблок бросил мне вслед: «Эй, красная, не хочешь яблочко за монету?» Я не ответила.

Рынок гудел. Дюжина рядов из деревянных лотков и навесов, под которыми торговали мясом, зеленью, тряпками и чем-то, что я не решилась рассматривать. Воздух пах луком, рыбой и горячим хлебом. У входа стоял тощий мужчина с телегой, полной тщедушных кур, и орал: «Куры! Свежие!»

У первого же лотка я купила мешок крупы, немного валеного мяса, буханку хлеба и кусок сыра. Заплатила десять медяков.

Платья продавались в конце рынка, где пахло шерстью. Я подошла, потрогала материал развешенных платьев.

Шерсть немного колола пальцы, но была плотной, добротной.

— Два серебряных за оба, — сказал продавец, мужик с седой бородой. — И нижнее дам в придачу.

Я дала монеты. Мужик завернул платья в холстину и сунул мне под мышку. Отдельно протянул свёрток — две пары белья из тонкого льна.

Я уже собиралась уходить, когда услышала голоса у фонтана.

На скамейке сидели трое: женщина с корзиной яиц, мужчина с красным носом и худая девка в чепце. Они говорили громко, не стесняясь.

— Слышали про невесту ректора? — спросила женщина, перекладывая яйца. — Говорят, её в подземелье бросили. Крыс теперь ест, бедная.

— Врёшь, — сказал мужчина. — Я слышал, сбежала она. С виконтом-оборотнем. Вместе ускакали в закат.

— Какой оборотень? Ты бредишь.

— А вот такой. У них там, в замке, каждый второй — кто дракон, кто волк. Сами не знают, кем проснутся после завтрака.

Девка в чепце хихикнула.

Я медленно прошла мимо, делая вид, что рассматриваю лоток с ремнями.

— А в Академии-то что творится, — продолжил мужчина, понизив голос. — Слышали, магистра убили. Иллюзиониста этого, как его...

— Фелвин, — сказала женщина. — Магистр Фелвин. Говорят, в заброшенной лаборатории нашли.

Мужчина кивнул.

— Странные символы рядом с телом нарисованы. Стражники ничего не понимают, ректор Дьемар в бешенстве, Академию сейчас прочёсывают. Каждого студента допрашивают.

Девка в чепце перекрестилась.

— Говорят, он был хорошим человеком. Жену оставил, деток...

— Каких деток? — мужчина махнул рукой. — Бездетный он был. Ты слушай сначала, а потом крестись.

Я отошла от фонтана, крепче сжимая мешок с покупками. В голове зашумело.

Магистр иллюзий. В книге его не убивали. В романе «Пламя и лёд драконьего сердца» на этом месте погибал второстепенный магистр боевых искусств. А здесь — тело в лаборатории, символы, Дэвид в бешенстве. Сюжет ушёл в сторону. Почему?

Я остановилась у лотка с зеленью, взяла в руки пучок петрушки, делая вид, что выбираю. Большая круглая торговка смотрела на меня без интереса.

— Скажите, — спросила я негромко. — В городе есть артефакторы? Ну, чтобы амулет купить или заказ сделать?

Торговка скривилась.

— Есть один. Силенций его зовут. За амулет от крыс три золотых просит, и не работает он. А больше никто не делает. У нас артефакторами и не пахнет со времён, как Морай пропала.

Я положила петрушку обратно.

— А чего люди обычно просят?

— Да кому что, — торговка зевнула, прикрывая рот ладонью. — Кому ловец снов, кому оберег от порчи, кому амулет, чтоб капуста не гнила. А Силенций цену заламывает и плевать хотел. Скатертью дорога, говорит, если не нравится.

Я кивнула, поблагодарила и пошла к выходу с рынка. Мешок с едой и платьями оттягивал плечо.

В голове уже выстраивался план. У меня есть дневник матери. Есть работающие руны. Есть лавка, пусть и разгромленная. И есть город, где единственный артефактор дерёт втридорога и не умеет делать нормальные вещи.

Я вышла на мостовую и повернула к лавке.

Глава 6. Неон, амулеты

Я проснулась от того, что кто-то смотрел на меня.

Я лежала на старом тюфяке в подсобке лавки, набитом чем-то сухим и колючим. Спина затекла, шея не поворачивалась, а во рту было такое ощущение, будто там переночевала кошка. И не одна.

В дверном проёме стоял Дворецкий. С метлой. И смотрел на меня пустыми деревянными глазницами.

— Доброе утро, — прохрипела я.

Манекен не ответил. Я начала подозревать, что он простоял так всю ночь.

Я посмотрела на тыльную сторону левой ладони. Руны, нанесённые углём вчера вечером, побледнели, превратились в серые разводы. Взглянула в треснутое зеркало на стене.

Красные волосы на месте, хоть и потускнели. А вот глаза...

Я наклонилась ближе к осколку стекла. Мои вчерашние зелёные глаза с золотыми искрами стали серыми.

Руническая маскировка требовала обновления.

Я вытащила из кармана плаща кусок угля, наскребла на пергаменте чёткие линии — те же три руны, что и вчера: Альгиз, Соулу, Лагуз. Приложила к ладони, вдавила кожей в бумагу.

Жар пошёл от запястья к плечу, от плеча к лицу.

Я поднялась на ноги, одёрнула платье. Дворецкий протянул мне метлу.

— Спасибо, но уборка вчера была, — сказала я. — Сегодня — завтрак.

Завтрак нашёлся в мешке, оставшемся со вчерашнего рынка. Кусок хлеба, уже чуть зачерствевший, горсть вяленого мяса и твёрдый сыр. Я сидела на прилавке, болтая ногами, и жевала, периодически откусывая от краюхи.

Дневник матери лежал рядом. Я взяла его, перелистывая страницы.

«Спрос на артефакты в Нижнем городе высок, но предложение отсутствует», — писала Элинор аккуратным почерком. — «Силенций, единственный артефактор, заламывает цены, а качество оставляет желать лучшего. Я могла бы заполнить эту нишу, если бы успела донастроить основную партию. Беда в том, что рунические вязи требуют времени, точности и знаний, а у меня всего этого мало».

Я отложила дневник, допила воду из кружки с отбитым краем и спрыгнула с прилавка.

Заработок. Вот что мне нужно сейчас. Не мечты, не великие планы, а обычные деньги на жизнь.

Я решила начать с того, чтобы понять, какой хлам оставила мне мать в наследство.

— Дворецкий, — сказала я, надевая фартук с бордовыми пятнами. — Помогай.

Манекен отделился от стены, подошёл к ближайшему стеллажу и замер в ожидании команд.

— Бери коробку, снимай с полки, ставь на пол.

Дворецкий протянул целую руку, взял верхнюю коробку — деревянную, с облупившейся краской — и аккуратно поставил её к моим ногам. Потом вернулся к стеллажу и замер снова.

— Молодец.

Первые полчаса я просто перебирала коробки. Картонные, деревянные, жестяные — все заклеенные, перевязанные бечёвкой, с надписями, которые заставляли меня то смеяться, то хвататься за сердце.

Амулеты от крыс лежали в деревянном ящике, переложенные соломой. Медные, круглые, с рисунками рун на лицевой стороне. Я взяла один, поднесла к окну. Рисунки были чёткими, красивыми, но... неправильными. И я знала, как их исправить. Нужно было использовать Альгиз — защиту. Беркана привлекает крыс, а не отпугивает.

Следующая коробка — ловцы снов. Серебряные ободья, внутри которых натянута паутина нитей. В центре каждого был камень. Аметист, если я не ошибаюсь.

Я пролистнула дневник до раздела «Ловцы снов».

«Серебряный обод, нити из шёлка, в центре — аметист. Руны наносятся на обод с внутренней стороны. Требуется связка рун…»

Я закрыла дневник.

Третья коробка — обереги для урожая. Деревянные пластинки с выжженными рунами, почерневшие от времени. Трещины по краям, вязь почти стёрлась.

«Использовала комбинацию Феху (богатство) + Йера (цикл, урожай) + Беркана (рост). В теории должно работать. На практике — нет. Пластинки чернеют через неделю, урожай гниёт. Нужна замена Беркане. Может, Ингуз?»

Я положила пластинку обратно. Загадка для другого раза.

Четвёртая коробка — «волшебные» свечи. Толстые, восковые, с рунами на основании. Я попробовала зажечь одну — фитиль дымил, но не горел.

Я выпрямилась, посмотрела на гору бракованного товара. Десятки артефактов, которые Элинор Морай сделала неправильно — из-за спешки, нехватки времени, усталости.

Элинор знала многое, но не всё. В её записях чувствовалась глубина — она восстанавливала утраченные знания, искала древние комбинации, экспериментировала. Но ей не хватало того, что было у меня: десятки лет изучения рун в прошлой жизни. Интернет, где я скачивала сотни схем. Форумы, где люди спорили о правильных комбинациях. Моя собственная одержимость, которая заставляла меня чертить руны по десять раз, пока они не начинали выглядеть правильно.

Я видела ошибки матери. И знала, как их исправить.

— Дворецкий, — сказала я, не оборачиваясь. — Найди мне чернила.

Манекен заскрипел, отходя к стеллажу.

Чернила нашлись в подсобке, в коробке с надписью «Не открывать, взрывается». Я открыла.

Внутри стояли три стеклянных пузырька.

«Специальные чернила для рун, — всплыло в памяти из дневника матери. — После нанесения становятся невидимыми через час-два»

Первый амулет от крыс лежал передо мной. Я перевернула его, нашла взглядом кривые линии Берканы. Глубоко вздохнула.

— Дворецкий, найди что-нибудь острое.

Манекен через минуту вернулся с иглой. Тонкой, серебряной, с ушком на конце. Я обмакнула остриё в чернила и начала перерезать старые линии.

Старые линии Берканы исчезли под слоем чернил.

Амулет загорелся слабым золотым светом.

Я подпрыгнула на месте, едва не уронив чернильницу. Амулет пульсировал — раз, два, три — и свет погас. Но из металла исходило тепло, лёгкое, как от чашки с чаем.

Я подошла к углу лавки, где вчера заметила мышиные следы — маленькие тёмные точки на чистом полу. Положила амулет на пол, отошла на три шага.

Тишина.

— Ну и дурацкая идея, — сказала я.

И в этот момент из щели в плинтусе высунулась мышиная морда.

Крупная, серая, с длинным хвостом. За ней — вторая, помельче.

Мыши пробежали по полу, взвизгнули, проскочили между ног Дворецкого и вылетели в открытую дверь на улицу.