
Полная версия:
Эхо Том 1

Wandered Roker
Эхо Том 1
Глава 1 Пять из пятисот
Меня зовут Гладиус. К-7-99, 31-й Легион. Командор.
У клонов нет имён, только номера. Гладиус — позывной. На шлеме я сам вывел белой краской кривой меч. Братья дали мне этот позывной после того, как я посадил горящий «Молот» на обломки эсминца.
Мне четыре года. Биологически — двадцать восемь. Срок годности — семь лет. Я как все: партия К-7, чан Луны-Матери-3, чип Повиновения в стволе мозга. Так написано в личном деле — стандартный клон, которому повезло дослужиться до командора.
Я так и думал. Учёные знали больше. Я — нет.
Я — пилот-командир Якорей. Веду взвод и сам держу штурвал нашего ДШК-7 «Молот» — низкой канонерки быстрого планетарного десанта. Два пилотских кресла, четыре шаровые турели, остальное место — десанту. На планете борта открыты и плащи хлопают на ветру, а в пустоте воздух удерживает поле.
Сегодня мы должны были умереть красиво.
Нас сбросили на Ланнет в 06:14.
Ланнет был планетой-фермой — поля, элеваторы, посёлки. Три недели назад связь пропала: сначала помехи, потом паника в эфире — «что-то выросло». Спутник показал три башни там, где вчера была равнина. Чёрные, ребристые, высотой в километр, они росли прямо из земли. Командование назвало это «инцидентом» и отправило нас — зачистить и поднять флаг под камеры.
На Ланнете воевали тысячи таких же легионов. Сотни полков, десятки тысяч «Молотов» в небе, миллионы клонов в грязи. Для Ассамблеи это была строка в сводке. Для нас — весь мир.
— Тридцать секунд до точки, Якоря! — гремит с орбиты генерал Крейг в командном канале. Ему-то легко орать — он не падает. — Плащи поправить! Республика на вас смотрит!
Мы идём строем — двадцать «Молотов». Выше — «Клинки» прикрытия, внизу — «Голиафы», над полем — дроны. Ударный линкор «Непоколебимый» выбросил нас и ушёл выше. Мы — вниз, сквозь красные облака.
Я держу штурвал головного. Рядом, на втором кресле, — Первый. Позади, в отсеке на поручнях, — мои.
Нас пятеро с одного чана. Одно лицо, одна кровь, партия К-7. Поставь рядом — не отличишь. Но я отличу каждого с закрытыми глазами.
Первый, К-7-01, — старший в партии. Тот же подбородок и нос, что у меня, только с короткой бородой и сединой на висках, которую он нарочно не сбривает. Спокойный. Крестится перед высадкой.
Форт, К-7-44, — тот же лоб и скулы, но в два раза шире. Шея — как у быка, руки — вдвое толще моих. На шлеме — вмятина от приклада.
Призрак, К-7-88, — худощавый, с тонким шрамом через щеку и бритыми висками. Молчит. Его чип сбоит.
Тринадцатый, К-7-13, — самый молодой, щекастый, без щетины, с якорем на затылке, который сам набил иглой. На его броне — белая полоса-метка, нанесённая маркером.
Пять копий одного человека. Пять разных судеб.
— Держитесь крепче! Заходим на бреющем! — кричу я.
«Молоты» идут на репульсорах, почти касаясь грязи. Шаровые турели плавно ведут стволами, плащи рвутся от потока.
В тумане проступает Башня.
Она огромна. Не постройка — нарост. Ребристая, как позвоночник, из тёмного хитина, пульсирует. Вокруг — кокон из красной пыли. Тишина. Только шуршание.
— Что это за дрянь такая? — шепчет Форт в рации.
— Высадка! За Республику! — перебивает лейтенант с соседнего «Молота», силовой меч поднят, камера дрона уже пишет.
Я торможу. «Молот» зависает в метре над землёй, борта расходятся, падают тросы.
— Пошли-пошли! — крикнул я. — Вперёд!
Двадцать машин зависают над грязью. Десант сыплется по тросам; мы с Первым — тоже. Пятьсот клонов в батальоне: одни уже на земле, а на других «Молотах» часть пилотов ещё в кабинах. Быстро и картинно для эфира. Наш «Молот» держится над нами на встроенном автопилоте, остальные — рядом, прикрывают с турелей. Занимаем периметр у Башни. Грязь чавкает, плащи тяжелеют от влаги.
И тогда земля открывается.
Это не атака. Это пробуждение.
Сначала рябь по лужам, будто где-то шагает великан. Потом бугры вспухают чёрными куполами и лопаются — из них хлещут они. Десятки, сотни, тысячи — на двух и четырёх лапах, в хитине с наростами, жвала щёлкают, кислота шипит на броне. Наши ВСД-13 бьют в упор — треск, вспышки, хитин трескается, чёрная кровь брызжет, но волна идёт по телам своих же.
— Контакт, множественный! Их тут дохера! — срывается голос в эфире.
Слева «Голиаф-2» разворачивает башню: «Бронебойным — огонь!» — сто двадцать миллиметров рявкает, снаряд рвёт гущу в клочья, на миг чисто — и следующая волна уже лезет по разорванным.
— «Шакал-4», прикрой фланг! — Рядом «Шакал» ведёт башню, тридцать миллиметров частит без пауз, гильзы сыплются в грязь, ствол багровеет.
Над головами — визг «Ос»: «Оса пошла!» — рой дисков пикирует и детонирует один за другим, вспышки коптят хитин, но не пробивают. «Без толку! — орёт Форт. — Им похуй!»
Дрон «Око» падает рядом, сбитый плевком кислоты, камера треснула, но огонёк горит — продолжает писать для новостей.
— Держать строй, бойцы! — кричит лейтенант с мечом, будто он на плацу. — За Республику! За...
Прыгун сносит ему голову вместе со шлемом — чисто, как гильотиной. Тело падает, камера берёт крупный план. В эфире — секунда тишины, потом: «Лейтенант убит!»
Батальон ложится за одиннадцать минут. Не отступает — ложится. Клон за клоном.
Я в грязи, ВСД-13 бьёт в плечо, приклад скользит от крови. Магазин — смена — затвор — очередь. Форт встал в полный рост, РПД-6 на сошках грохочет, лента несётся:
— Ленту давай! — орёт он Тринадцатому. — У меня кончается! — Тринадцатый трясущимися руками суёт короб.
Первого, шедшего со знаменем, хватает сзади костолом и тащит в яму. Он не отпускает древко, кричит: «Знамя! Не отдам!» — хитин щёлкает, кость хрустит, нога отрывается по колено. Первый шипит сквозь зубы, падает, но древко не выпускает.
Призрак работает одиночными — сухо, как на стрельбище, каждый выстрел — тварь с Форта, тварь с Первого. Пока струя кислоты не накрывает шлем — он срывает его и продолжает в маске, лицо в ожогах.
— Гранаты давай! — ору я. — Кидайте их к Башне!
Граната вязнет в грязи Башни, как в живой плоти, и глохнет. Хитин её глотает.
И тут Башня пульсирует.
Волна проходит сквозь всех. Пилоты других «Молотов» хватаются за головы, машины виляют. Меня — пробивает не болью, а чужой памятью.
Белый свет заливает глаза — резкий, стерильный. Голоса — много, мои и не мои, не словами, а образами и шумом. Чужая боль смешивается со своей. Сквозь хор — тихий женский шёпот сквозь воду: «...не надо...»
Я не понимаю ничего, кроме одного слова, прорвавшегося чётко, как приказ, но не из чипа:
*Уводи.*
Очнулся в грязи. Наш «Молот» просел рядом — борт вмят кислотой, турель заклинило, репульсоры держат. Чип жжёт, требуя держать позицию до смерти. После удара Башни его ровный гул сбился, будто внутри что-то надломилось. Приказ давил рывками, но уже не держал меня намертво.
Я сказал «нет». Впервые.
Боль прошила голову, но я перекричал её в рацию:
— Взвод — ко мне! Бросаем эту точку! Все на борт! Я вас вытащу!
По уставу десант не бросает флаг — за это расстрел. Но мои побежали ко мне. Потому что я — их командор.
Рядом «Молот-3» клюёт носом и рушится — пилота оглушило волной, он не вытянул и погиб при падении. Взрыва не было — машина просто легла в грязь.
Мы рванули к своему. Я тащил Тринадцатого — дыра в животе, из неё сочилась красная пыль. По уставу — бросить. Я закинул его в отсек. Форт запрыгнул последним, отстреливаясь. Первого втащили — древко он так и не выпустил.
Я упал за штурвал, Первый — на второе кресло, хотя нога уже культя. «Держаться!» — крикнул я и рванул вверх.
«Молот» оторвался от грязи, отстреливая ловушки. Вокруг падали другие машины. Что-то прыгало снизу, пытаясь достать.
В тумане у Башни — силуэт: высокий, тонкий, в белой броне, которой у нас нет. Стоит и смотрит на меня. Не стреляет.
А потом мы пробили облака.
На палубу «Непоколебимого» сел только мой «Молот» — с вмятинами, в копоти, но целый. Пятеро из пятисот. Я довёл.
Генерал Крейг жал руку перед камерой:
— Герои Якорей! Командор Гладиус спас знамя!
Я смотрел на его зубы и думал, что ему бы тоже туда, вниз.
Потом подошёл цензор в белой маске с янтарным глазом — Орден Инвикторов.
— Ты слышал Башню, клон? — прошептал он и коснулся моего лба.
И отдёрнул руку, будто обжёгся — будто увидел за мной толпу.
— Легат Аврелий будет тобой доволен, — бросил он и ушёл.
Я решил, что это контузия.
На палубе медики быстро проверили всех пятерых: дыхание, раны, повязки. Тринадцатому обработали и перевязали живот, Первому зашили культю. Потом в лазарете меня осмотрел врач «Вита-Генезис». Измерил давление и пульс, проверил зрачки, попросил вытянуть руки и коснуться пальцем кончика носа. Ладонь дрожала. Он дождался, пока я повторю движение, записал результаты и выдал блистер — семь белых таблеток без маркировки.
— От тремора после Башни, командор, — сказал врач. — При приступе принимай по одной. Если станет хуже, обращайся в лазарет.
Я кивнул и сунул одну под язык. Горечь. Тишина. Шум в голове на секунду отступил.
Через час — приказ: «К-7-99 Гладиус представляется к Ордену Согласия. Взводу — отпуск на Терра-Нова».
Форт хмыкнул, разглядывая перебинтованные пальцы:
— Хоть в душ по-человечески пустят...
Я сидел в кабине изрешеченного «Молота», чувствовал, как чип жжёт за ухом, и слышал в глубине отголосок чужого хора, которого не должно быть.
За иллюминатором горел Ланнет. После орбитальной бомбардировки Башня падала.
А на записях дисков, снимавших поле, я увидел, как внизу, в грязи, что-то строило из тел наших братьев колыбель.
Глава 2 Терра-Нова
Терра-Нова пахла иначе, чем Ланнет.
Там — гнилью и озоном после выстрелов. Здесь — горячим камнем от плит, маслом от тысяч машин и сладкой пылью от флагов, которую ветром несло даже через фильтры.
Я стоял у иллюминатора десантного отсека «Непоколебимого» и смотрел, как растёт столица. Сначала — свет, сплошной до горизонта. Потом — башни: не чёрные, как на Ланнете, а белые, стеклянные, в огнях. Между ними — потоки «Клинков» и гражданских челноков, как кровь по венам. Внизу — площадь. Белая, огромная, с кулаком Согласия в центре. На ней уже собирали трибуну.
В училке нам твердили: Республика Согласия — двенадцать систем, столица — Терра-Нова. Названия Ассамблеи и Директората мы тоже знали; решения принимали там, не в нашем чане.
— Нихуя себе, — выдохнул Форт рядом и прижался лбом к стеклу, оно запотело от его дыхания. — Командир, это всё настоящее? Я думал, на плакатах дорисовывают.
— Настоящее, — тихо сказал Первый. Он стоял ровно, хотя культя ещё без протеза — только зашита, костыль скрипел. — На Ланнете таких городов не строят.
Тринадцатый молчал. Держал свой шлем с потёртой белой меткой на нём и смотрел не мигая.
— Нас там ждут? — спросил он.
— Нас там показывают, — ответил я.
За спиной лязгнула дверь.
— Командор Гладиус, взвод — к выходу. Парадная форма, плащи надеть, шлемы в руках, улыбаться, — отчеканил офицер пресс-службы. Чистый, будто только с фабрики, ни пылинки. Смотрел на нас как на реквизит. — Вас снимает «Око». Республика хочет видеть героев.
Форт оскалился:
— А отпуск нам будет? Или как всегда — помыли нас и обратно в грязь кинут?
Офицер не понял:
— Будет. После парада.
Площадь Согласия гудела так, что звенело в ушах.
Я ждал грязи и тишины, как перед атакой на Ланнете. Здесь был шум — тысячи за ограждением, офицеры на трибуне, оркестр, флаги, дроны «Око» висят низко и жужжат. На экране — наши лица крупным планом: моё со шрамом, Форта с усами, Первого с бородой, Призрака со шрамом, Тринадцатого с якорем на затылке.
— Смотрите, клоны! — крикнула женщина с ребёнком в первом ряду. — Вон тот, с мечом на шлеме!
— Гладиус! — подхватили рядом. Хлопали нестройно.
А с другой стороны — тишина. Мужик в спецовке сплюнул к ограждению:
— Опять мясо привезли. Наших бы детей так кормили, как этих выращивают.
Женщина шикнула: «Тише, снимают!»
Я шёл и слышал всё. Парадный плащ, выданный перед посадкой, был чистый, тяжёлый, натирал шею. Под ним — такая же чистая броня, без вмятин от кислоты. Чужое.
Над площадью крутили нарезку: орбитальный удар по Ланнету, взрывы, наши «Молоты» в грязи, знамя. Титры: «ЛАННЕТ ОСВОБОЖДЁН! БАШНИ УНИЧТОЖЕНЫ! ПОБЕДА!»
Генерал Крейг, тот самый с орбиты, орал в микрофон:
— Граждане! Ланнет свободен! Наши легионы разнесли башни к чертям! Республика победила!
Толпа зашумела — праздновали победу, не нас.
Сначала пошла техника.
— Равняйсь! — И по брусчатке двинулись ТБ-44 «Голиафы» — тяжёлые, гусеницы гремят, башни ровно на трибуну. За ними — БМ-12 «Шакалы» на восьми колёсах, башенки блестят. Дальше — СГ-9 «Громы», стволы задраны в небо, на броне — ветки, как на войне. Замыкал ШТ-1 «Титан» — семь метров, шаг — земля дрожит, дети ахнули.
Над головой прошли «Молоты», затем «Клинки» — с рёвом, с дымом цветов Согласия.
Потом — пехота. Коробки клонов в новых плащах печатали шаг, ВСД-13 на плече, лица одинаковые, бритые. Ровно, как на плацу. За ними — дроны «Глаз» и «Мул» на репульсорах, строем.
Мы стояли сбоку, на помосте для награждённых — маленьком, у трибуны. На экране мелькнуло: «К-7-99 ГЛАДИУС И ВЗВОД — ПЯТЬ ИЗ ПЯТИСОТ». Кто-то хлопал, кто-то смотрел на танки.
Дрон подлетел в упор — красный огонёк в лицо.
— Улыбайтесь, командор, — прошипел пресс-офицер за спиной, сам улыбаясь во все зубы для камеры.
Я оскалился. Вышло криво.
— У меня уже щёку сводит, командир. Долго нам ещё так улыбаться? — шепнул Форт, не разжимая улыбки.
— До ордена терпи, — шепнул я.
— А орден жрать можно?
Первый стоял смирно, но пальцы на костыле побелели, культя ныла. Губами шептал литанию.
Призрак смотрел в пол — ему было плевать.
Тринадцатый вдруг помахал детям. Дети замахали в ответ, женщина улыбнулась ему искренне — и он расцвёл.
— Вперёд, герои! — махнул Крейг, и нам вынесли коробочки. «За Согласие» III степени. Жестянка на ленте. — Республика помнит!
Нам нацепили их на плащи. Тяжёлые. Форт взвесил на ладони:
— А премия? Медалью сыт не будешь? — громко, микрофон поймал.
Толпа впервые хмыкнула искренне. Даже мужик в спецовке кивнул.
Пресс-офицер побледнел, Крейг засмеялся:
— Будет, боец! Всё будет!
Дроны брызнули конфетти.
Лазарет Терра-Нова был белый до тошноты. Пахло чистотой, не кровью и маслом.
Первого положили на стол. Мы — вокруг. Врач — старый клон с сединой, в перчатках — разложил протез на тележке.
Не нога — железо. Тяжёлый, на заклёпках, гидроприводы — как мышцы, стопа — широкая пластина с сочленёнными пальцами, колено — шарнир с фиксатором. Серый, матовый, с номером ТБ-44-01 на бедре — сняли с «Голиафа», переделали.
— Это ты мне? — тихо спросил Первый.
— Тебе, — кивнул врач. — «Опора-3». Не новый, но бегает. Болеть будет.
— А танцевать? — попытался пошутить Форт, но голос дрогнул.
Врач кивнул ассистенту — укол в культю. Первый дёрнулся.
— Держи его, — сказал врач мне.
Я взял Первого за плечи. Он вцепился в мои руки, лоб вспотел.
— Ты готов? — спросил врач.
— Давай, — сказал Первый и закрыл глаза, шепча: «Согласие требует...»
Щелчок фиксатора. Первый дёрнулся, зашипел сквозь зубы, но не закричал. Я держал крепче.
— Терпи, брат, сейчас будет больно.
— Холодная, сука... — выдохнул он.
Врач затянул ремни, подключил привод. Пальцы протеза сжались сами.
— А теперь шевельни ею.
Стопа дёрнулась, скрипнула.
— Она шевелится! — подпрыгнул Тринадцатый.
Форт постучал костяшкой по железу:
— О, теперь ты танк!
Первый встал с нашей помощью — качнуло, гидравлика зашипела.
— Ну как она?
Он шагнул раз, потом второй — скрип-шип, скрип-шип.
— Тяжёлая, зараза, — сказал он, но с радостью в голосе. — Но я иду, командир! Смотри, я иду!
Чуть не упал — поймали.
— Ты привыкнешь, — сказал врач. — Через неделю уже побежишь на ней.
Первый смотрел на новую ногу, глаза блестели:
— Спасибо вам, — сказал он нам, а не врачу.
Форт хлопнул по спине:
— Теперь ты выше меня! Не зазнавайся!
Тринадцатый потрогал пальцем:
— А можно я и на ней свою метку поставлю? Как у меня на броне?
Первый засмеялся и чуть не упал снова.
Казарма была глубоко под городом. Лифт вёз долго — мимо мрамора и стекла, туда, где свет тусклый и пахнет маслом.
Длинный зал, койки в три яруса, шкафчики, стол. На стене — плакат «Согласие требует голоса» и экран с повтором парада. Пахло потом и смазкой.
Мы сели. Форт достал из пайка маленькую флягу — спирт с парада, стащил у офицеров. Открутил, понюхал:
— О, не антифриз! За тех, кто остался на Ланнете.
Тринадцатый глотнул первым — закашлялся, слёзы:
— Крепкая, зараза...
Призрак — молча кивнул, глотнул.
Первый — чуть отпил:
— На Ланнете нам такого не наливали...
Я — последним. Обожгло горло.
— За наших, — кивнул я.
— Командир, а дальше-то что? — спросил Форт с набитым ртом. — Нас опять на Ланнет кинут? Там же тысячи легионов уже воюют.
— Да откуда я знаю. Сказали — у нас отпуск три дня.
Тринадцатый округлил глаза:
— А чего нам три дня делать-то?
— Спать будем, — тихо сказал Призрак. Первое слово за весь день.
Засмеялись все. Даже я.
За узким окном под потолком маршировали новые клоны — сотни, в новых плащах, бритые, одинаковые. Их вели на корабли. На Ланнет.
Первый перекрестился. Я достал блистер — шесть таблеток осталось, повертел, сунул обратно. Не стал пить.
— Отбой.
Свет погас.
Я не спал.
Казарма храпела — Форт, Первый с присвистом протеза, Тринадцатый сопел. Призрак лежал с открытыми глазами.
В голове тикало. После Башни там остался шум — днём тише, ночью громче. Таблетка глушила, но я не пил.
Сначала гул, будто далеко гудит «Молот». Потом хор — ближе, громче, не словами, а образами прямо в голову.
Я закрыл глаза — и провалился. Не сон, а падение.
Белый свет, от которого болят глаза, и грязь — тёплая, красная, живая, липнет к рукам. Пытаюсь встать — руки не мои, тоньше, в хитине. Лапы. Я в чужом теле. Хор орёт болью, страхом, голодом — тысячи голосов сразу. Хочу крикнуть — выходит шуршание.
Сквозь хор — женский голос, будто сквозь воду: «...не смотри... не надо... закрой...»
Смотрю вверх — Башня, но не одна. Их сотни до горизонта, пульсируют в такт сердцу. Из каждой — смотрят. Тысячи глаз, человеческих, клоновьих, с чипами.
Один глаз в центре открывается. Мне кажется, он смотрит прямо на меня.
— Ты... — чудится мне в хоре мой собственный голос, — ...наш...
Грязь держит, впивается, прорастает. Красная пыль лезет в рот, в нос, в чип — жжёт.
Я проснулся от собственного крика, зажав рот рукой.
Казарма вскочила.
— Командир?! — Форт уже с РПД-6. — Что?!
Первый — рука на кобуре, протез скрипнул. Тринадцатый вжался в койку. Призрак уже стоял надо мной.
Я сидел мокрый, сердце колотится, в голове — эхо хора.
— Контузия, — выдохнул я. — Просто контузия.
— Бля, напугал... — Форт опустил пулемёт.
— Ты кричал не словами, — тихо сказал Первый.
Тринадцатый прошептал:
— Командир, глаза...
Я рванул к умывальнику — в осколке зеркала я, бледный, мокрый. Глаза на секунду светятся янтарём, как у цензора. Потом гаснут. Из носа потекла кровь; я прижал ладонь к лицу, а в ушах тонко звенело.
Плеснул воды, руки дрожат. Призрак подошёл сзади, тихо:
— Опять?
— Не говори никому, — шепнул я.
Он кивнул. Я выдавил таблетку под язык — горечь, тишина, хор отступил на дно, но не ушёл.
Лёг. Никто не спал до утра.
Утро началось не с подъёма — с тревоги.
Дверь с шипением открылась, вошёл цензор — тот же, с Ланнета. Белая маска с янтарным глазом, плащ Инвикторов, двое с ВСД-13 за спиной.
— Командор Гладиус К-7-99, — ровно сказал он. — Легат Аврелий хочет видеть вас. Одного.
Тишина.
Форт встал с РПД-6:
— Куда? Ему положен отдых!
— Беседа, — сказал цензор.
Первый скрипнул протезом, встал рядом:
— Он наш командор. Мы с ним.
Янтарный глаз смотрел на меня.
— Один, — повторил цензор.
Я встал, ноги ватные, в кармане — пять таблеток.
— Я пойду. Ждите.
Тринадцатый вцепился в руку:
— Не ходи...
Я отцепил пальцы:
— Ждите.
Дверь закрылась. Форт что-то крикнул вслед.
Коридор — белый, длинный, без окон. Цензор шёл впереди, плащ не шевелился. Лифт — белый, светлый. Дверь закрылась, поехали вверх — туда, где живут не клоны, где решают.
В кармане — таблетки. В голове — тишина после таблетки, но глубоко хор ждёт. Напротив — янтарный глаз отражает мой шлем с кривым мечом.
Глава 3 Доклад
Лифт шёл вверх долго. Белый свет, белые стены, без кнопок. Цензор рядом не шевелился, янтарный глаз на маске смотрел прямо.
— Куда вы меня везёте? — тихо спросил я.
Плащ не колыхнулся. Цензор не ответил.
Дверь открылась — и я понял, куда возят клонов, когда хотят говорить без свидетелей.
Зал — круглый, без окон, потолок высокий, как в храме. Стены — чёрный камень с тонкими золотыми прожилками, как вены. В центре — стол из того же камня. За ним — трое.
Первый — генерал Крейг, в парадной, потный, улыбается, но глаза бегают. Второй — тип из «Вита-Генезис», в сером без знаков, планшет на столе, лицо никакое. Третий...
Третий заставил встать смирно, даже с таблетками в кармане.
Легат Аврелий. Глава Ордена Инвикторов. Белая броня с золотом, плащ до пола, маска снята. Лицо — старое, красивое, волосы седые, а глаза — янтарь, как у маски. Смотрел на меня, и чип в голове тихо загудел, будто его слушают.
— Командор Гладиус К-7-99, — сказал Аврелий спокойно, но от голоса дрогнул воздух. — Садись. Докладывай. Что было на Ланнете?
Я сел. Стул холодный.
— Высадка штатная, легат, — начал я, как учили, коротко, по уставу. — Двадцать ДШК-7 «Молот», прикрытие — ИК-7 «Клинок», внизу — ТБ-44 «Голиаф» и БМ-12 «Шакал», дроны РД-3 и УД-5. Заняли периметр у Башни Альфа. Земля вскрылась — существа из грязи, тысячи. Вели бой.
Рассказал — как «Голиаф-2» бил прямой наводкой, как «Шакал-4» держал фланг, как Форт рвал ленту на РПД-6, как Первый не отдал знамя и ему оторвало ногу, как гранаты глотает Башня.
— Потери? — спросил Крейг, листая планшет, будто не знает.
— Батальон — пятьсот. Вышли — пятеро. Мой взвод.
Крейг кивнул, доволен цифрой.
— Импульс, — сказал Аврелий, не моргая. — Расскажи мне про этот импульс.
Я сглотнул. В кармане — пять таблеток. В голове после ночной — тишина, но глубоко хор ждёт.
— Башня дала импульс, — сказал я. — Просто волна. Не звук и не свет, а прямо по башке. Пилотов наверху оглушило — вон «Молот-3» упал, пилот там погиб. Нас на земле тоже накрыло — шум, давление. Тогда я и дал команду уходить, вывел своих на своём «Молоте».

