Жена (шейха) поневоле

Вячеслав Гот

Жена (шейха) поневоле

Выкуп – Пролог. Подписание контракта

Звук был таким же окончательным, как хлопок дверцы тюремного фургона. Глухой, металлический щелчок печати, вдавливающейся в плотную бумагу. Он прозвучал в удивительно тихом кабинете, где пахло старыми деньгами, кожей и предательством.

Лейла не видела самого контракта. Ей лишь показали последнюю страницу, чистый прямоугольник внизу, куда нужно было поставить росчерк. Рядом уже красовались три другие подписи: размашистая и уверенная – отца, дрожащая, с кляксой – матери, и та, что заставила леденеть кровь в жилах, – угловатая, бездушная, принадлежащая ему. Шейху Адаму ибн Рашиду. Ее покупателю.

– Подписывай, Лейла, – голос отца был сиплым, в нем не осталось ни капли того командного баритона, каким он когда-то распоряжался на своих стройках. Теперь это был голос разбитого, затравленного человека. – Это единственный выход.

Единственный выход. Всего три слова, которые стирали всю ее жизнь. Ее планы на учебу в Лондоне. Ее мечты о карьере архитектора. Ее тихие надежды на любовь – не по сделке, не по расчету, а настоящую, безумную, по которой тоскует душа. Все это сгорало дотла под холодным взглядом нотариуса и тяжелой печатью на столе.

Лейла посмотрела на мать. Та сидела, уткнувшись взглядом в кружевную салфетку на коленях, которую бессмысленно теребила пальцами. Ее изящные плечи, всегда такие гордые, теперь были ссутулены под невидимым грузом. Она не произнесла ни слова в защиту дочери. Не вскрикнула: «Нет, только не это!». Она просто платила. Чужой валютой.

– Что будет, если я откажусь? – спросила Лейла тихо, но четко. Ее голос, к ее собственному удивлению, не дрогнул.

Отец закашлялся, нервно поправив галстук.

– Банкротство – это не просто слово, дочка. Это не просто потеря дома или машин. Это тюрьма для меня. Позор для семьи. И долги… – он сглотнул, – долги, которые перейдут к тебе. И к твоим детям, если они когда-нибудь родятся. Шейх Рашид единственный, кто согласился… погасить всё. Единовременно. Взамен он просит лишь выполнить давнюю договоренность наших семей. Почетный союз.

Почетный союз. Как красиво звучало. Как благородно. Будто речь о рыцарях и принцессах, а не о продаже двадцатидвухлетней девушки в счет погашения многомиллионных долгов.

– Он просит тебя стать его женой, Лейла, – прошептала мать, наконец подняв глаза. В них стояли слезы, но Лейла вдруг с ужасом осознала, что это не слезы сострадания к ней. Это были слезы жалости к себе, к своей разрушенной жизни, к утраченному комфорту. – Это большая честь. Семья ибн Рашидов…

– Я знаю, кто они, – резко оборвала ее Лейла. Она знала. Всем в этом городе, да и в половине мира, было известно имя ибн Рашидов. Нефть, финансы, недвижимость, власть, уходящая корнями в глубь веков. И Адам, старший сын, наследник, человек с лицом, которое не сходило с обложек Forbes и с выражением, никогда не менявшимся с этих фотографий. Холодное. Надменное. Бескомпромиссное. Человек, который, по слухам, ломал судьбы корпораций и людей с одинаковой легкостью.

И теперь она должна стать его женой. Временно, как настойчиво повторял отец. Формальностью. На год, может, на два. Пока не улягутся дела, пока союз не выполнит свою политическую и экономическую функцию. Формальность с его фамилией, его кольцом на пальце и, как подразумевалось, его правом входить в ее спальню.

Нотариус, пожилой человек в безупречном костюме, деликатно откашлялся.

– Мисс Лейла, документ ждет. Шейх Адам ожидает подтверждения.

В воздухе повисло непроизнесенное «и он не любит ждать». Лейла почувствовала, как по спине пробежал холодок. Это был не просто брак. Это была капитуляция. Подпись под этой бумагой означала, что с этой секунды ее свобода воли, ее тело, ее будущее принадлежат не ей. Они становятся предметом договора, обремененного нулями на банковском счете.

Она взяла перо. Оно было невероятно тяжелым в ее тонких пальцах. Лейла посмотрела на свое имя, напечатанное красивым шрифтом под строкой для подписи: Лейла Мариам Эль-Саид. Через несколько секунд оно навсегда будет связано с другим: Адам ибн Рашид аль-Харим.

Ее взгляд упал на окно. За ним кипел привычный город, светило обычное солнце. Там, на улице, жили люди, которые сами решали, что им есть на завтрак, с кем встретиться вечером и кого любить. Ей же предлагали обменять эту обыденность, эту бесценную нормальность, на позолоченную клетку.

– Что он мне гарантирует? – вдруг спросила она, все еще глядя в окно. – Кроме оплаты долгов.

Отец переглянулся с нотариусом.

– Лейла, о чем ты…

– Что мне? – повторила она, обернувшись. В ее глазах вспыхнул тот самый огонь, который отец когда-то называл «упрямством», а мать – «непокорностью». Огонь, который сейчас был ее последним оружием. – Я становлюсь его собственностью по этому документу. У собственности есть условия содержания. Какие они?

Нотариус, казалось, был слегка шокирован, но кивнул, открыв папку.

– Пункт седьмой. Вам предоставляется личная охрана, апартаменты в семейной резиденции, ежемесячное содержание, соответствующее статусу супруги наследника, доступ к образовательным и культурным мероприятиям с его одобрения…

– С его одобрения, – повторила Лейла без интонации.

– …а также, по истечении срока действия контракта и при условии соблюдения всех его положений, – нотариус сделал паузу, – единовременная выплата, которая обеспечит вашу независимую жизнь в будущем. И гарантии невмешательства в вашу дальнейшую судьбу со стороны семьи ибн Рашидов.

Независимая жизнь. В будущем. Через год или два. Звучало как приз. Как награда за хорошее поведение. За то, что она будет тихой, послушной, удобной куклой на нужных мероприятиях и теплым телом в его постели, когда ему этого захочется.

Лейла медленно выдохнула. Она снова посмотрела на подпись Адама. Этот резкий, уверенный росчерк говорил о человеке больше, чем любые биографии. Он брал то, что хотел. Не спрашивая. И сейчас он брал ее.

Ее мысли пронеслись с безумной скоростью. Тюрьма для отца. Позор для матери, которая не переживет ни того, ни другого. Семья, раздавленная долгами. И одна-единственная соломинка, брошенная с высоты его невообразимого богатства. Соломинка с колючками, но соломинка.

Она поднесла перо к бумаге. Чернила были густыми, черными, как ее мысли в эту секунду.

– Лейла, родная… – начала мать, но замолчала, увидев выражение ее лица.

Это было не выражение покорности. Нет. Это было лицо человека, принявшего вызов. Если это клетка, она изучит каждую ее прутик. Если это битва, она найдет слабое место в доспехах этого короля пустыни. Если ей суждено стать его женой поневоле, он пожалеет, что когда-либо увидел ее имя в списке активов, которые можно приобрести.

Лейла Эль-Саид поставила свою подпись. Она получилась не такой изящной, как обычно, а угловатой, сильной, с последним шипом на конце буквы «Л», будто кинжалом.

Щелчок печати прозвучал снова. На этот раз – рядом с ее именем. Скрепляя сделку.

– Поздравляю, – сухо сказал нотариус, собирая документы. – Контракт вступил в силу. Церемония бракосочетания состоится через семьдесят два часа. Вас заберут завтра утром для подготовки.

Отец опустил голову в ладони. Мать тихо заплакала. Лейла же просто сидела, глядя на черный оттиск печати, похожий на клеймо. Она больше не была Лейлой Эль-Саид, студенткой, дочерью, мечтательницей. Теперь она была Лейлой ибн Рашид. Собственностью. Ошибкой, которую он исправил деньгами. Его вынужденной женой.

И где-то в глубине души, под ледяным покровом шока и ярости, родилось крошечное, твердое обещание, которое она дала себе самой.

Ты заплатил за меня, шейх Адам. Но ты не купил мой дух. И я сделаю так, чтобы ты об этом пожалел. Каждую секунду нашего «почетного союза».

Дверь кабинета открылась, впуская приглушенные звуки мира, который больше не принадлежал ей. За ней пришли.

Трофей – Церемония. Первая встреча как муж и жена

Тяжелый, вышитый золотом и жемчугом тюль сдавливал виски, закрывая периферийное зрение, заставляя смотреть только прямо. Прямо на длинную, устланную коврами дорожку, ведущую к нему. К ротонде из белого мрамора, залитой слепящим солнцем и окруженной безмолвной, избранной публикой. Мужчины в белых, безупречных кандурах, женщины – в скромных, но невероятно дорогих нарядах, лица, если и видны, то бесстрастны. Ветер доносил сюда, в сердце приватного дворцового сада, запах жасмина, моря и… абсолютной, всепоглощающей власти.

Лейла шла медленно, ощущая каждый неверный шаг в неудобных, невидимых под платьем туфлях на каблуке-шпильке. Ее собственное платье было произведением искусства и орудием пытки. Кремовый французский кружевной гипюр, расшитый кристаллами, весил, казалось, тонну. Длинные рукава, высокий воротник, закрывающий шею до самого подбородка, длинная юбка – наряд кричал о скромности, но каждый его сантиметр стоил больше, чем годовой доход ее прежней семьи. Ее прежней жизни. Одевая ее, безмолвные служанки с лицами-масками не произнесли ни слова. Они просто создали образ. Идеальную, безликую куклу для торжественного акта.

Мать и отца рядом не было. Их присутствие на «частной церемонии» не было предусмотрено контрактом. Она шла одна, если не считать двух женщин-служанок, держащих шлейф. Впереди нее, у ротонды, стояли трое мужчин в темных костюмах. Двоих она не узнала. Но третий… Третий был якорем реальности в этом сюрреалистичном кошмаре.

Он стоял спиной, наблюдая за морем, видным с этого холма. Высокий, на голову выше остальных, с широкими плечами, подчеркнутыми простым, но безупречно сидящим кандуром из белоснежной ткани. Голова не покрыта. Темные, почти черные волосы, коротко стриженные, отливали синевой под палящим солнцем. Он не обернулся, когда она приблизилась. Не проявил ни малейшего интереса к приближению своей невесты.

Ее подвели к ротонде и мягко, но неумолимо остановили в нескольких шагах от него. Лейла замерла, чувствуя, как учащенно бьется сердце где-то в горле. Гнев, страх, унижение – все смешалось в один клубок, застрявший ниже груди. Она заставила себя поднять подбородок. Он все еще не смотрел на нее.

Имам, пожилой человек с седой бородой и пронзительными глазами, начал читать суры. Его голос, мерный и торжественный, плыл над их головами. Слова о благословении, верности, долге. Лейла не слышала их. Она видела только профиль человека, который теперь станет ее мужем. Резкий, как высеченный из камня: высокий лоб, прямой нос, жестко сжатые губы, сильный подбородок. Он смотрел вдаль, будто эта церемония была незначительной формальностью, досадной помехой в его важных делах. Его поза излучала такую неприкрытую власть и такое полное отсутствие интереса к происходящему, что Лейле захотелось крикнуть. Ударить. Что-нибудь сделать, чтобы заставить его увидеть ее. Не как предмет, а как человека, чью жизнь он сломал.

– Адам ибн Рашид аль-Харим, – голос имама стал громче, обращаясь непосредственно к нему. – Согласен ли ты принять эту женщину, Лейлу Мариам Эль-Саид, своей женой согласно законам нашей веры и условиям заключенного договора?

Наступила пауза. Казалось, замерло само море. Лейла почувствовала, как все взгляды присутствующих впились в нее, жгут кожу через плотную ткань.

Тогда он, наконец, повернулся.

И мир сузился до пары глаз. Они были не карими, как она почему-то ожидала, а цвета темного янтаря, почти золотистыми, с зеленоватыми всполохами вокруг зрачков. И невероятно, пронзительно холодными. В них не было ни тепла, ни любопытства, ни даже простого человеческого признания. Это был взгляд оценщика. Взгляд человека, который смотрит на только что приобретенный актив, проверяя, соответствует ли он спецификациям.

Его взгляд скользнул по ее лицу, быстрый и всевидящий, будто сканер, задержался на ее напряженно сжатых губах, на вынуто-прямой спине, на пальцах, вцепившихся в букет диких орхидей (какая насмешка!), которые кто-то сунул ей в руки. В этих золотых глазах что-то мелькнуло. Не одобрение. Не восхищение. Скорее… удовлетворение. Как у коллекционера, получившего редкий, но несколько мятежный экземпляр. Он оценил ее страх и ее ненависть, учел их как данность и перевел в разряд управляемых параметров.

– Согласен, – произнес он. Голос был низким, бархатным, но без единой эмоциональной вибрации. Он резал воздух, как лезвие. Простое слово, от которого у Лейлы похолодели кончики пальцев.

Имам кивнул и повернулся к ней.

– Лейла Мариам Эль-Саид. Согласна ли ты принять этого мужчину, Адама ибн Рашида аль-Харима, своим мужем согласно законам нашей веры и условиям заключенного договора?

Теперь все зависело от нее. Одно слово. Последний формальный барьер. Она открыла рот, и язык, казалось, прилип к небу. Она видела, как легкая, почти невидимая тень нетерпения скользнула по лицу Адама. Его брови чуть приподнялись на миллиметр. Этот микро-жест был красноречивее любой угрозы. Он говорил: Не вздумай. Цена неповиновения будет ужасна.

И она вспомнила отца. Его седые виски в кабинете. Дрожь в руках матери. Клеймо печати на контракте.

Она вдохнула, набрав в легкие воздух, пахнущий его дорогим, пряным одеколоном и властью.

– Согласна, – выдохнула она. Ее собственный голос прозвучал чужим, хриплым от сдерживаемых слез.

Имам что-то еще говорил, произносил благословения. Двое свидетелей, те самые мужчины в темных костюмах, шагнули вперед, чтобы подписать бумаги. Все это прошло для Лейлы как в тумане. Она снова смотрела на него. А он, закончив формальности, уже смотрел через ее плечо, отдав короткое, едва заметное кивком распоряжение кому-то из слуг.

Церемония была окончена. За какие-то десять минут.

Он наконец сделал шаг к ней. Первый. Теперь они стояли совсем близко. Лейла, невольно, отступила на полшага, наткнувшись на жесткую руку служанки, поддерживающей шлейф. Отступать было некуда.

– Лейла, – произнес он ее имя впервые. Звук был таким же холодным и гладким, как мрамор под их ногами. Никакого «рад встрече». Никакого приветствия. Просто констатация факта. – Теперь ты моя жена. Ты войдешь в мой дом. Будешь следовать моим правилам. Соблюдать репутацию моего имени. Взамен ты получишь защиту и положение. Это все, что тебе нужно знать.

Он говорил тихо, только для нее, но каждое слово падало, как камень, в тишину, наступившую после слов имама.

– А любовь? Уважение? – сорвалось с ее губ прежде, чем она смогла себя остановить. Шепот, полный горькой иронии и последней, отчаянной надежды.

Золотые глаза сузились. В их глубине вспыхнуло что-то опасное, похожее на презрительное веселье.

– Любовь не прописана в контракте, – отрезал он. – А уважение… уважение заслуживают. Пока что ты – долг, который я оплатил. Не более.

Он подал руку. Не для поцелуя, не для поддержки. Жест, указывающий на то, что ей нужно положить свою руку на его ладонь. Ритуал. Часть спектакля для немых зрителей.

Лейла посмотрела на его протянутую руку. Крупную, с длинными пальцами, сильную. Руку, которая подписала ее приговор. Она медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, подняла свою. В тот момент, когда ее холодные пальцы коснулись его теплой, сухой кожи, по ней пробежала странная, электрическая дрожь – смесь отвращения и чего-то еще, примитивного, пугающего. Он почувствовал эту дрожь. Его губы тронула едва уловимая, холодная усмешка. Он сжал ее пальцы, не больно, но так крепко, что стало ясно: вырваться невозможно.

– Пойдем, – сказал он просто и повернулся, увлекая ее за собой от ротонды, по ковровой дорожке, ведущей к зияющему темным проемом арочному входу во дворец.

Он шел быстро, уверенно, не оглядываясь. Она едва поспевала, спотыкаясь о тяжелое платье, чувствуя, как слезы наконец подступают, жгут глаза, но она глотала их, глотала комок унижения. Она была не просто женой. Она была трофеем. Проведенным по ковру, показанным избранным и теперь уносимым в его владения. В клетку.

Проходя мимо последнего ряда гостей, она уловила обрывки шепота, доносившегося из-за тонкой полупрозрачной ткани абайи одной из женщин:

– …бедняжка, продали за долги…

– Молчи. Он все слышит.

– Красивая, но слишком… дикая в глазах. Он сломает ее. Быстро.

Адам, казалось, не слышал. Или не обратил внимания. Он просто вел ее вперед, к тени высоких стен. Его дворец был не просто домом. Это была крепость. Безупречная, величественная и абсолютно бездушная.

На пороге он на мгновение остановился, все еще держа ее за руку.

– Добро пожаловать в свою новую жизнь, Лейла, – произнес он, и в его голосе впервые прозвучало что-то, кроме льда. Что-то предупреждающее. Зловещее. – Постарайся… прижиться.

Он переступил порог, втянув ее за собой в прохладную, благоухающую сандалом и розовой водой полутьму холла. Массивная резная дверь медленно, беззвучно закрылась за ними, отсекая последний вид на солнце, море и призрачную тень свободы.

Первая встреча как муж и жена закончилась.

Ее плен начался.

Золотая клетка – Жизнь во дворце. Первые правила.

Тишина была самым громким звуком.

Она не была пустой или мирной. Это была плотная, бархатистая тишина, впитывающая каждый шорох, каждый вздох, каждый неуверенный шаг по мраморным полам, отполированным до зеркального блеска. Дворец ибн Рашидов дышал не человеческой жизнью, а безупречным, замороженным порядком. Воздух здесь пахнул не пылью и воспоминаниями, как в ее старом доме, а смесью сандала, розовой воды, свежесрезанных белых лилий и едва уловимого холодного аромата денег и камня.

Лейлу провели в ее апартаменты. Не в его. Ее. Это было первое, что ей четко дали понять. Через лабиринт широких коридоров с высокими сводчатыми потолками, мимо закрытых дверей из темного дерева и огромных, безмолвных полотен в позолоченных рамах. Ее сопровождала та же женщина, что помогала одеваться, – Фарида, как представилась она наконец, не поднимая глаз. Ее движения были плавными, почти беззвучными, а лицо оставалось гладким, как маска из слоновой кости.

– Это ваши покои, ситти Лейла, – Фарида распахнула высокую двустворчатую дверь, инкрустированную перламутром.

Комната была огромной, воздушной и… ледяной. Шелковые обои цвета шампанского, парча на гигантской кровати с балдахином, ковры ручной работы, в которых тонули ноги, французская антикварная мебель. Вид с балкона открывался на внутренний двор-сад с фонтаном и редкими, идеально подстриженными деревьями, за которыми виднелась синяя полоса моря. Это был номер люкс в самом эксклюзивном отеле мира. Или самая роскошная тюремная камера.

Лейла подошла к окну. Решеток не было. В них не было нужды. Глубина до земли была смертельной, а балкон соседствовал только с таким же балконом слева – его, как она догадалась. Между ними – метр пустоты и целая пропасть невысказанного.

– Его Высочество просил передать вам правила, – голос Фариды заставил ее вздрогнуть. Женщина стояла, сложив руки на животе. – Я позволю себе их озвучить.

Лейла медленно обернулась, прислонившись к прохладному стеклу.

– Говорите.

Фарида начала монотонно, как заученную молитву:

– Первое. Ваш распорядок дня. Подъем в семь. Завтрак подается здесь, в покоях, в восемь. С девять до одиннадцати – ваше личное время, которое можно провести в библиотеке восточного крыла или в зимнем саду. Обед – в час. С двух до четырех – время отдыха. В пять вас будет ожидать инструктор по этикету. Ужин – в восемь. После десяти вечера покидать свои покои нежелательно.

Каждое слово било по Лейле, как молоток, забивающий гвозди в крышку ее свободы.

– Желательно для кого? – спросила она, и в голосе зазвенела сталь.

Фарида проигнорировала вопрос.

– Второе. Встречи. Вы не покидаете территорию дворца и сада без личного разрешения Его Высочества и сопровождения охраны. Гостей принимаете только с его одобрения. Телефонные звонки и доступ в интернет осуществляются через выделенную линию в кабинете на втором этаже. Ваш личный мобильный телефон, согласно контракту, изъят.

Лейла сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Она знала о телефоне, но услышать это вслух было новым ударом.

– Третье. Внешний вид. В пределах дворца вы свободны в выборе, однако наряд должен соответствовать статусу. При выходе в сад или на возможные совместные появления – только скромные, закрытые наряды, предпочтительно в светлых тонах. Гардероб для вас уже подобран.

«Подобран». Не «куплен» или «выбран». Подобран, как униформа для солдата.

– Четвертое. Взаимодействие с персоналом. Все ваши просьбы передаются через меня. Прямые приказы обслуживающему персоналу не допускаются. Вопросы, касающиеся управления домом, решает управляющий двора, г-н Карим.

– А вопросы, касающиеся моего мужа? – язвительно спросила Лейла. – Их тоже через вас?

В глазах Фариды на секунду мелькнуло что-то – то ли испуг, то ли предостережение.

– Его Высочество чрезвычайно занят. Встречи с ним происходят по его инициативе. Ужин в первую пятницу каждого месяца является обязательным совместным мероприятием. Остальные встречи… зависят от его графика.

Раз в месяц. Как плановый осмотр собственности. Лейлу затрясло от бессильной ярости.

– Пятое и главное, – голос Фарида стал чуть тише, но каждое слово прозвучало отчеканено. – Дисциплина и последствия. Нарушение правил влечет за собой санкции. Ограничения в передвижении, лишение некоторых… привилегий. Повторные или серьезные нарушения будут доложены Его Высочеству лично. Он не терпит неповиновения.

Последняя фраза повисла в воздухе тяжелым, незримым предупреждением. Он не терпит неповиновения.

– Привилегии? – Лейла горько рассмеялась. – Какие привилегии? Возможность дышать этим спертым воздухом? Смотреть на море, которое я не могу потрогать?

Фарида опустила глаза.

– В вашей ванной уже набрана вода с лепестками роз. Ужин принесут в восемь. Если вам что-то понадобится, нажмите на кнопку у изголовья кровати. Я приду.

Она сделала почтительный, но отстраненный жест рукой и вышла, беззвучно закрыв дверь. Лейла осталась одна посреди невероятной роскоши, которая давила на нее сильнее каменных стен.

Первым порывом было броситься к двери, трясти ее, требовать выпустить. Но она знала – это бесполезно. И смешно. Она сделала шаг, и ее нога утонула в ковре стоимостью с годовой бюджет ее факультета. Она подошла к гардеробной. Свет зажегся автоматически, открывая бесконечные ряды платьев, костюмов, обуви, сумок. Все на один-два размера больше ее обычного. Чтобы не стесняло движений? Или чтобы напоминать, что она должна «вписаться»? Все бирки были срезаны. Никаких намеков на бренды. Только качество, кричащее о себе шепотом идеальных швов и драгоценности тканей.

Она прошла в ванную. Мрамор, золотая фурнитура, огромная ванна, действительно наполненная водой, усеянной лепестками. На туалетном столике стояли хрустальные флаконы с духами, которые пахли ей – нежным жасмином и фиалкой. Он даже ее запах выбрал. Предопределил.

Лейла схватила первый попавшийся флакон и с силой швырнула его в зеркало. Хрусталь со звоном разбился о непробиваемое зеркальное стекло, оставив лишь жирный ароматный след и мокрое пятно. Ни трещины. Даже зеркала здесь были укреплены. Не позволяли навредить себе. Или ему.

Она медленно опустилась на пол, прислонившись спиной к холодному мрамору. Слез не было. Только пустота, быстро заполняемая острым, ядовитым пониманием.

Правила были не просто ограничениями. Они были архитектурой ее нового существования. Каждое «нельзя» и «только с разрешения» возводило стены вокруг нее. Они лишали ее не только свободы передвижения, но и свободы выбора, голоса, личности. Ее должны были стереть и нарисовать заново – идеальную, молчаливую, удобную картинку жены шейха.

Он не просто купил ее. Он начал процесс переплавки.

Но глядя на свое отражение в испачканном духами зеркале – бледное лицо, темные глаза, полные не сломленного, а сконцентрированного огня, – Лейла почувствовала не страх, а прилив странной, холодной решимости.

Он установил правила игры. Хорошо. Она их изучила. Каждая клетка, даже золотая, имеет слабые места. Каждая охрана – режим. Каждый человек, даже бездушная Фарида, может выдать информацию. А его главная ошибка… он недооценил ее. Он думал, что купил запуганную девочку, сломленную долгами семьи. Он не купил. Он привел в свой дом дикое, загнанное в угол животное, у которого остались только когти и ясный, злой ум.

Она поднялась с пола, смахнув с шелковой ткани несуществующую пыль. Подошла к кнопке у кровати и нажала ее.

Через минуту беззвучно открылась дверь, и появилась Фарида.

– Ситти?

– Я буду ужинать здесь, – сказала Лейла спокойно. – И завтра я хочу посетить библиотеку. В девять утра. Пожалуйста, предусмотрите мое сопровождение.