Боярин из трущоб. Меня хотели сломать

Бег по первозданному лесу на четырёх лапах, которых у него нет. Острота чувств, невыносимая для человеческого сознания. Запах тысячи трав, след зверя, прошедшего три дня назад. Сила в мышцах, способная переломить хребет оленю. И свобода. Абсолютная, дикая, без оглядки на княжеские указы и боярские условности.

Охота стаей. Без слов, по зову крови. Полное доверие к сородичу за спиной. И ярость, чистая, как горный поток, направленная только на врага, на добычу, на выживание.

Это было наследие. Не проклятие. Сила. Сила, которую испугались и заковали в цепи договора, усыпили, извратили, превратив в послушное орудие.

Испытание Крови ставило его перед выбором:

Принять цепь. Взять ту силу, что осталась после «договора» – управляемую, предсказуемую, ту, что позволяла предкам всё же быть грозой врагов, но только по приказу. И забыть остальное. Как они.

Или… разбить цепь. Принять всё: и дикую свободу, и ярость, и обострённые чувства, и ту самую, пугающую древнюю тьму в крови. Но также принять и проклятие отвержения, страх, который он видел в глазах окружающих, и одиночество, быть может, вечное.

В вихре боли и памяти, стоя на коленях в собственной крови, смешивающейся с кровью предков на полу, Арсений сделал выбор. Не умом. Всей своей исколотой, униженной, но не сломленной сутью.

Он поднял окровавленную ладонь и не стал прижимать её к ране. Вместо этого он шлёпнул ею по мозаичной цепи, сковывавшей волка.

– Я… не пёс, – прохрипел он сквозь стиснутые зубы, обращаясь и к теням предков, и к тем, кто когда-то надел на них эти оковы. – И цепи… меняются. Либо их носят. Либо их… рвут.

Вспышка была не света, а тьмы. Густой, багровой, как запёкшаяся кровь. Она поглотила его на мгновение, выжигая изнутри. Он почувствовал, как что-то рвётся внутри него, на уровне глубже костей. Старая, насильно вживлённая блокада. Печать «договора».

А потом – боль утихла. Вернулось ощущение тела. Он сидел на коленях в тихой, тёмной крипте. Кровь на руке уже затягивалась тонкой, розовой плёнкой – необычайно быстро. Но это было мелочью.

Он чувствовал. Чувствовал камень под коленями не как поверхность, а как плотную, холодную массу, чувствовал мельчайшие неровности. Слышал не тишину, а целую симфонию: скрежет песка за стеной, где полз жук, далёкий, приглушённый смех наверху, в академическом дворе, даже тихий, мерный гул… крови. Не своей. Чужой. Где-то далеко, наверху, у кого-то из стражей, вероятно, болел зуб, и воспалённая пульсация отдавалась в его собственном виске.

И Голод… Голод преобразился. Он больше не был просто яростью или обидой. Он был ориентиром. Острой, болезненной потребностью в чём-то, что давало бы силу. Не в еде. В… энергии. В жизни. Во всём том, от чего его предков насильно отучили.

ИСПЫТАНИЕ КРОВИ ПРОЙДЕНО.

РЕШЕНИЕ: ОТКАЗ ОТ ДОГОВОРА ЗАБВЕНИЯ.

ЦЕПИ РОДОВОЙ ПОДЧИНЁННОСТИ РАЗРУШЕНЫ (ЧАСТИЧНО).

ПРОБУЖДЁН АСПЕКТ: «ДИКОЕ ЧУТЬЁ». ЭФФЕКТ: ПАССИВНОЕ УЛУЧШЕНИЕ ВСЕХ ЧУВСТВ ДО ПРЕДЕЛОВ, БЛИЗКИХ К ЗВЕРИНЫМ. ВОСПРИЯТИЕ ЭМОЦИЙ (СТРАХ, ЯРОСТЬ, БОЛЬ) ОКРУЖАЮЩИХ КАК ЗАПАХОВ ИЛИ ВКУСОВ. СПОСОБНОСТЬ ИНТУИТИВНО ЧУВСТВОВАТЬ СЛАБЫЕ МЕСТА (ФИЗИЧЕСКИЕ И ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ).

АКТИВИРОВАН АСПЕКТ: «ВОЛЧИЙ ГОЛОД». ТЕПЕРЬ МОЖЕТ ВРЕМЕННО УСИЛИВАТЬ СВОИ ХАРАКТЕРИСТИКИ, ПОГЛОЩАЯ СИЛЬНЫЕ ЭМОЦИИ (СТРАХ, БОЛЬ) ОТ ДРУГИХ СУЩЕСТВ. РИСК ПОТЕРИ КОНТРОЛЯ.

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: ПОЛНОЕ ВОССТАНОВЛЕНИЕ СИЛЫ РОДА ТРЕБУЕТ НАХОДКИ ИСТОЧНИКА – ТОГО, ЧТО БЫЛО УКРАДЕНО ПРИ ЗАКЛЮЧЕНИИ ДОГОВОРА.

Арсений поднялся. Его движения были плавными, беззвучными, как у хищника. Он посмотрел на мозаичный круг. Изображение цепи теперь казалось… потускневшим, потрескавшимся. А волк в центре – будто напрягшимся, готовым к прыжку.

Он вышел из крипты, оставив за собой место родовой травмы. Испытание Крови было пройдено. Он не просто вспомнил силу рода, который пытались забыть. Он сделал первый шаг к её возвращению. Ценой превращения в нечто большее (или меньшее?), чем человек. Ценой пробуждения Голода, который теперь требовал не просто выживания, а поглощения.

Академия спала. Но он чувствовал её теперь иначе. Чувствовал страх, разлитый в её камнях. Чувствовал спящие, уютные эмоции в ученических спальнях. Чувствовал холодную, расчётливую злобу в покоях некоторых мастеров. И где-то в самых глубинах, под фундаментами, чудился смутный, древний и мощный пульс – тот самый Источник, украденный когда-то.

Шаг за шагом, беззвучный, как тень, Арсений Волков вернулся в свою конуру. Но человеком, который вошёл в крипту, и тем, кто вышел из неё, был уже не один и тот же. Ярмо было разбито. Теперь предстояло научиться жить со свободой, которая была страшнее любых цепей.

Глава 7. Вызов на поединок чести

Сон, если его можно было так назвать, после Испытания Крови был беспокойным и насыщенным. Арсений не видел снов в привычном смысле. Он чувствовал. Ощущал мир через новую, звериную призму восприятия. Сквозь тонкие стены конуры доносились не просто звуки, а целые истории: храп стражника с привкусом вчерашнего хмеля, шорох мыши в подполе, несущий на себе отпечаток острого, животного страха, даже тихое, ритмичное биение сердца спящей птицы где-то под крышей. И все это было окрашено эмоциями – смутными, расплывчатыми, но ощутимыми, как запахи.

К утру Голод утих, превратившись в тлеющий уголёк на дне сознания, но не исчез. Новые чувства не отступили, а стали частью его, как дыхание. Он вышел на утреннюю молитву (обязательную для всех учеников) не как раньше – сгорбленный, старающийся слиться с тенью. Он шёл прямо, спокойно, и его новый, обострённый слух улавливал изменение в шепоте вокруг.

Шёпот стал… тише. Но плотнее. В нём было меньше презрения и больше того самого, щекочущего нервы страха перед непонятным. Они чуяли перемену. Не видели её глазами, но чувствовали кожей, как животные чуют приближение грозы.

После молитвы, в главном зале, где обычно объявляли распорядок дня, собралась вся Академия. Арсений стоял у колонны, в стороне от основной массы учеников, но теперь это выглядело не как изгнание, а как обособленность хищника. Его взгляд, острый и безразличный, скользил по толпе, и там, где он задерживался, люди невольно ёжились.

Именно тогда, когда старший дьяк заканчивал оглашать скучные уведомления о поставке дров и замене переплёта в нескольких фолиантах, Арсений сделал шаг вперёд.

Шаг был негромким, но в внезапно наступившей тишине (дьяк запнулся, увидев его движение) он прозвучал громче барабана. Все головы повернулись к нему.

– У меня есть заявление, – сказал Арсений. Голос его не гремел. Он был ровным, низким, и от этого звучал ещё весомее в каменном зале. – Согласно уставу Академии, «Светоч», пункт седьмой, раздел «О чести и разрешении споров», любой ученик вправе потребовать поединок чести для восстановления своей поруганной чести или разрешения неоспоримого конфликта.

В зале повисла гробовая тишина. Поединки чести не были частым явлением. Их использовали для решения серьёзных, тупиковых споров между равными по статусу, обычно заканчивая их до первой крови. Никто и никогда не вызывал на него откровенного изгоя. И уж тем более изгой не вызывал никого сам.

– Ты… ты кого вызываешь, Волков? – пробурчал дьяк, явно растерянный.

Арсений медленно обвёл взглядом зал. Его Дикое чутьё работало на полную, считывая вибрации страха, любопытства, злорадства. Он искал не самого сильного. Искал символа. Того, кто олицетворял всю систему унижений, всю ту самодовольную, сытую жестокость, что годами давила на него. Его взгляд остановился на одном из старших учеников, приближённых к самому Глебу Зарецкому. Барчук по имени Лука. Не самом искусном бойце, но одном из самых язвительных, том самом, что обычно заводил травлю и раздавал пинки исподтишка. Лука был сыном небогатого, но, верно, служащего князю боярина, эталонным «середнячком», который вымещал свою неуверенность на тех, кто ниже.

– Луку, сына Бориса, – чётко произнёс Арсений, указывая на того пальцем. Лука, услышав своё имя, побледнел, затем покраснел от ярости и унижения. Его вызвали. Публично. Его. На поединок. И вызвал тот, кого он считал грязью под ногами.

– На каком основании? – выпалил Лука, выходя вперёд. Голос его дрожал от возмущения.

– На основании того, – ответил Арсений всё тем же ледяным тоном, – что ты, Лука, на протяжении трёх лет позволял себе оскорбления, насмешки и физические посягательства по отношению ко мне. Ты называл меня «проклятым выродком», плевал в мою еду, подставлял подножку на лестнице, что привело к ушибу и позору. Твои действия порочат не только мою честь, но и честь Академии, допускающей такое поведение. Я требую удовлетворения.

Он говорил без эмоций, как зачитывал приговор. Каждое слово било точно в цель. Лука заёрзал. Отрицать было бесполезно – десятки свидетелей. Но принять вызов от Волкова…

– Это… это смешно! – закричал Лука, обращаясь к дьяку и другим мастерам, которые уже столпились на возвышении. – Он же… он ненормальный! После того, что он с Глебом и со Стёпой устроил! Он колдовством каким-то пользуется!

– Устав не делает исключений для «ненормальных», – парировал Арсений. – Или для тех, кто боится ответить за свои слова. Если ты отказываешься, по уставу, это признаётся поражением. Твоя честь будет запятнана официально. И все твои будущие звания и назначения будут под вопросом.

Это был удар ниже пояса, но абсолютно законный. Лука оказался в ловушке. Отказ – публичное бесчестье и крах карьеры. Принятие – бой с тем, кто только что сломал тренировочный меч и чей взгляд сейчас казался пронзающим насквозь.

Мастера перешёптывались. Ситуация была беспрецедентной. Дозволить это? Но устав есть устав. Запретить? Значит, признать, что устав не для всех. А Волков, кажется, знал устав наизусть.

– Поединок… разрешён, – наконец, скрипя зубами, произнёс старший из присутствующих мастеров, Севастьян, отвечавший за дисциплину. Его лицо было каменным. – По всем правилам. До первой крови или до признания поражения. На завтра, на рассвете, на главном манеже. Оружие – учебные клинки. Доспехи – тренировочные.

Лука выглядел так, будто его только что приговорили к казни.

Арсений лишь кивнул, как будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся, и развернулся, чтобы уйти. Его движение было плавным, полным скрытой силы.

Это был не вызов для защиты. Это было заявление. Первое сознательное, публичное действие, направленное не на то, чтобы выжить, а на то, чтобы изменить правила. Он больше не ждал, когда его будут бить, чтобы ответить. Он сам выбрал цель и время. Он вытащил одного из мелких палачей на свет и заставил его играть по правилам, которые тот же палач считал своей исключительной привилегией.

Весть о вызове взорвала Академию. Теперь шептались не только о «проклятом Волкове», а о «поединке чести». Ставки, споры, прогнозы. Большинство считало, что Лука, как обученный боец, всё же задавит техникой. Но уже никто не был уверен. Тень сомнения, брошенная сломанным клинком и холодным взглядом Арсения, делала своё дело.

А сам Арсений вернулся в свою конуру. Не для того, чтобы волноваться или готовиться. Он сел в углу, в темноте, и прислушался к новым ощущениям. Где-то далеко, в покоях Луки, он почти физически чувствовал вибрации страха – густые, кислые, как испорченное молоко. И этот страх… питал тот самый уголёк Голода внутри него. Делал его чуть острее, чуть внимательнее.

Он не хотел просто победить Луку. Он хотел, чтобы весь «Светоч» увидел: время, когда Волковых можно было безнаказанно пинать, закончилось. Закончилось с первым сознательным вызовом, брошенным тем, кого считали тенью. Завтра на манеже он сделает это заявление ещё раз. Но уже не словами. Кровью. Или страхом в глазах поверженного противника.

Первый шаг к возвращению чести рода был сделан. Пусть и такой маленький, такой личный. Но в мире, построенном на символах и статусе, иногда именно такой шаг значат больше, чем целая битва.

Глава 8. Кровавый рассвет на арене

Рассвет был не алым, а свинцово-серым, предвещающим дождь. Главный манеж Академии «Светоч» к этому часу уже напоминал перезревший плод, готовый лопнуть от напряжения. На трибунах и в проходах толпились почти все, кто был в стенах: от юных учеников до суровых мастеров в темных мантиях. Воздух гудел от приглушенных голосов, ставок, предвкушения крови. Это было не просто нарушение рутины. Это был спектакль, где ломались негласные правила их мира.

Лука уже стоял в центре манежа, облаченный в добротные тренировочные доспехи. Его лицо под шлемом было бледным, но губы плотно сжаты. В руках он сжимал учебный клинок, привычный, отлично сбалансированный. Он повторял про себя базовые стойки, дыхательные упражнения. Техника, дисциплина, порядок. Он был продуктом системы, и система должна была его защитить. Но взгляд его метнулся к темному входу, откуда должен был появиться Волков.

Арсений появился беззвучно. Не как боец, идущий на поединок, а как тень, материализовавшаяся из самого мрака коридора. Его тренировочные доспехи были старыми, потертыми. Учебный клинок в его руке выглядел игрушкой. Но на него смотрели теперь иначе. На того, кто сломал булат.

Он прошел к своей отметке. Не глядя на Луку, не окидывая взглядом трибуны. Его взгляд был обращен внутрь. Он прислушивался. К гулу толпы – густой, тяжелый гул любопытства и жажды зрелища. К учащенному, сбившемуся ритму сердца Луки – стук молоточков страха, отдававшийся в его собственном сознании сладковатой вибрацией. Голод внутри, тот холодный уголек, лениво шевельнулся, притягиваясь к этому страху, как к теплу.

Старший мастер Севастьян поднялся, его голос, усиленный тишиной, прокатился по манежу:

– Поединок чести до первой крови или явного признания поражения. Запрещены удары ниже пояса, в спину, в затылок. По моей команде начинаете. По моей команде заканчиваете. Честь Академии – в ваших руках.

Он бросил взгляд на обоих, но задержался на Арсении. Взгляд Волкова был пустым, как полированный камень. В нем не было ни ярости, ни ненависти, ни даже азарта. Была лишь абсолютная, леденящая готовность.

– Начинайте!

Лука рванулся вперед немедленно, как и учили: быстрая атака, чтобы задавить инициативой, использовать преимущество в технике. Его клинок свистнул, выполняя чистый, красивый диагональный рубящий удар – «позолоченный свиток», один из первых приемов, которые они заучивали.

Арсений не парировал. Он сделал шаг назад, столь минимальный и точный, что острие клинка Луки прошло в сантиметре от его груди. Движение было неестественно экономным, будто он знал траекторию удара до того, как Лука его начал.

Неудача взбеленила Луку. Страх смешался с яростью. Он пошел в серию атак – базовая комбинация «молот и наковальня»: удар сверху, тут же подсечка в ноги. Технично, быстро, без изысков.

Арсений снова не встретил его клинок своим. Он смещался. Просто смещался. Вправо, отшатнулся назад, сделал полшага влево. Его тело двигалось с призрачной плавностью, словно он был не в грубых доспехах, а в шелковом одеянии. Клинки Луки резали воздух, раз за разом пролетая мимо. Звенело лишь дыхание Луки, становившееся все более хриплым, и его собственные яростные выкрики.

– Стой и сражайся, трус! – выкрикнул Лука, останавливаясь, его грудь вздымалась.

На трибунах стало тихо. Это была не битва. Это было… преследование тени. Или игра кошки с мышью, где роль мыши не была очевидной.

Арсений впервые поднял глаза и посмотрел прямо на Луку.

– Ты устал, – произнес он тихо, но в гробовой тишине слова долетели до каждого. – А я еще нет.

И тогда он пошел вперед.

Это не было атакой в академическом стиле. Он не принял стойку. Он просто шел. Медленно, неотвратимо. Лука, опьяненный адреналином и унижением, бросился навстречу с яростным уколом в горло – рискованный, почти запрещенный прием в учебном бою.

Арсений наконец поднял свой клинок. Не для парирования, а для короткого, резкого удара плоскостью по внутренней стороне запястья Луки. Точного, как удар хирурга. Раздался глухой щелчок кости о металл. Лука вскрикнул от боли, пальцы его разжались, и его клинок с грохотом упал на песок манежа.

Но Арсений не остановился. Он продолжал идти. Лука отпрянул, схватившись за онемевшую руку, глаза его расширились от животного ужаса. Он отступал, спотыкаясь, а этот призрак в потертых доспехах шел за ним, не ускоряя шаг.

– Я… я сдаюсь! – выкрикнул Лука, голос его сорвался в визг. – Поражение! Я признаю!

Но Арсений не остановился. Команда мастера Севастьяна «Стой!» прозвучала, как раскат грома.

Арсений замер в шаге от Луки. Он медленно опустил свой клинок, все еще не использованный по прямому назначению. Он наклонился к лицу Луки, который замер, прижавшись к ограждению манежа.

– Плевать в еду может любой пёс, – сказал Арсений так тихо, что лишь Лука и ближайшие мастера услышали. – Но смотреть в глаза тому, кого унижал, может лишь тот, у кого есть честь. У тебя её нет. Помни этот вкус страха. Это плата за прошлые годы.

Он выпрямился и повернулся к трибунам. На его клинке не было ни капли крови. Поединок был выигран не силой, не техникой, а абсолютным, подавляющим превосходством воли и контролем. Лука не был избит. Он был разобран и выставлен на обозрение – трусливый, жестокий мальчишка, оказавшийся пустым местом перед холодной реальностью ответа.

Арсений посмотрел на бледные лица мастеров, на замершую толпу. Он не улыбнулся. Не выразил триумфа. Он просто дал им всем увидеть эту разницу. Разницу между тем, кто играет в войну по правилам, и тем, кто уже познал её истинную цену.

Он бросил учебный клинок к ногам Севастьяна. Звук металла о камень прозвучал оглушительно в тишине.

– Удовлетворение получено, – четко произнес Арсений Волков. – Честь – нет. Её возвращают по крупицам.

И он пошел прочь с манежа, оставив за собой гробовое молчание, из которого уже рождался новый, тревожный гул. Легенда «проклятого Волкова» умерла в этот серый рассвет. Рождалась новая. Легенда о том, кто не просит справедливости. Кто берет её сам.

Первый шаг был сделан. Но Арсений уже чувствовал на спине тяжелые взгляды новых врагов – тех, кто понял, что в их идеальный мир вернулась настоящая тень. И эта тень больше не намерена прятаться.

Глава 9. Взгляд из тени

Дождь, обещанный свинцовым рассветом, наконец забарабанил по витражным окнам галереи, опоясывавшей манеж сверху. Сюда, на приватный ярус, допускались лишь избранные – мастера высшего круга, почётные гости, те, кого в стенах «Светоча» с почтительным шепотом именовали «небожителями».

Одной из них была Кассия Демидова.

Она стояла в тени колонны, прислонившись к прохладному мрамору, длинные пальцы с тонкими серебряными кольцами перебирали складки темно-синей мантии, отороченной приглушённым узором из лунных нитей. Её волосы, цвета воронова крыла, были убраны в строгую, но безупречную диадему из кос, открывая высокий лоб и лицо, в котором холодная правильность линий смягчалась лишь странным, задумчивым блеском карих глаз. Глаза были острыми, всевидящими, как у хищной птицы, но лишенными её простой жажды. В них горел интеллект, столь же холодный, сколь и любопытствующий.

Она наблюдала за поединком от начала до конца. Не так, как остальные – не с азартом, не с ужасом, не с праведным гневом. Она наблюдала, как алхимик наблюдает за неожиданной реакцией в реторте. Как коллекционер разглядывает неопознанный артефакт.

Её взгляд скользил не за мечами, а за промежутками. За той микроскопической паузой, с которой тело Арсения отзывалось на движение Луки – не на само движение, а на намерение, которое рождалось в его воспаленном мозгу на долю секунды раньше. Кассия видела это. Она, чей род испокон веков ковал не только клинки, но и мастеров-аналитиков, стратегов, видевших поле боя как шахматную доску.

Она видела, как страх Луки, густой и кислый, казалось, не ослаблял Волкова, а… подпитывал что-то в нем. Какую-то внутреннюю тишину, становившуюся только глубже, только сосредоточеннее. Она заметила едва уловимую тень на лице Арсения в момент, когда Лука признал поражение – не удовлетворения, а почти… разочарования. Будто он надеялся выжать из этой встречи что-то большее, чем просто публичную капитуляцию.

И когда он бросил клинок к ногам Севастьяна, произнеся свои ледяные слова, Кассия невольно прикусила губу. В этом жесте был вызов не только Луке. Это был вызов самой структуре, ритуалу, пустой форме их мира. «Удовлетворение получено. Честь – нет. Её возвращают по крупицам».

Какой-то мастер рядом с ней, краснолицый и возмущенный, прошипел:

– Наглость! Колдовское чутье, не иначе! Такой не может оставаться среди…

– Тише, Леонтий, – голос Кассии прозвучал мягко, но с такой беспрекословной авторитетностью, что мастер тут же замолчал. – Вы видели колдовство? Конкретные жесты? Нарушение законов физики? Нет. Вы видели нечто иное. Абсолютный контроль над собственным телом и… чтение намерений противника на уровне, недоступном обычной тренировке.

Она отвернулась от него, снова устремив взгляд на удаляющуюся в темном проходе фигуру Арсения.

– Он сломал не просто меч вчера. Он сломал ожидания. А сегодня… он методично сломал психику опытного, хоть и глупого, ученика. Без единого кровопролития. Это не грубая сила. Это оружие иного порядка.

Её собственный «инструмент», тонкий ум, зашевелился, возбужденный. Демидовы ценили силу, но боготворили эффективность. И то, что только что произошло, было эффективностью высшего пилотажа. Холодной, безжалостной, элегантной в своей жестокой экономии.

Кассия знала о Волковых. О проклятии, о падении. Она считала эту историю архивной пылью, неудачным экспериментом прошлого. Теперь же этот «эксперимент» ожил и вышел из пробирки, демонстрируя свойства, которых в нем, по всем законам, быть не должно.

Он был аномалией. Аномалии были опасны. Но они же, как знала Кассия, иногда открывали новые пути. Новые возможности.

В её голове, привыкшей просчитывать варианты на десяти ходов вперед, начал складываться новый план. Пока смутный, пока лишь гипотеза. Что, если эта «тень» окажется не угрозой порядку, а… новым инструментом? Оружием, которое можно направить в нужное русло? Инструментом настолько острым, что он сможет прорезать даже гордиевы узлы придворных интриг, в которые была вплетена и она сама?

Она видела, как вокруг него уже сгущается ненависть. Лука был пешкой. Пойдут ладьи, кони, ферзи. Он был обречен на одиночество и давление. А что, если предложить ему нечто большее, чем выживание? Не союз – Демидова не вступает в союзы с париями. Но… контракт? Взаимовыгодное соглашение? Она могла дать ему защиту, ресурсы, доступ к знаниям, которые иначе навсегда остались бы заперты для него. А он… он мог стать её лезвием. Или её щитом. Или просто интереснейшим объектом для изучения.

Кассия позволила себе легкую, почти невидимую улыбку. Дождь стучал всё сильнее. Внизу, на манеже, Луку уводили, шептания в толпе набирали силу. Но её мысли уже были далеко. Она наблюдала за тенью, и тень пробудила в ней интерес. Не человеческий. Стратегический. Холодный и точный.

«Арсений Волков, – подумала она, медленно снимая перчатку и касаясь прохладного стекла окна, за которым мелькала его удаляющаяся спина. – Ты вытащил на свет одного палача. Но ты сам только что вошел в поле зрения хищников куда более крупных. Интересно, понимаешь ли ты это? И что ты будешь делать, когда поймешь?»

Она развернулась и бесшумно скользнула прочь по пустынной галерее, её мантия не шелохнулась. Первый камень был брошен в воду не Арсением. Теперь наступала её очередь сделать свой ход. И её игра будет вестись не на песке манежа, а в тишине кабинетов и в тысяче незримых нитей влияния, опутавших Академию. Она решила присмотреться к этой «тени» поближе. Очень поближе.

Глава 10. Яд интриг, сталь угрозы

Смятение после поединка расходилось волнами, как круги от камня, брошенного в стоячее болото. Но вскоре поверхностная рябь сплетен и пересудов улеглась, уступив место глубинным, холодным течениям. На дне, где обитали истинные хозяева «Светоча», началось осмысление. И осознание ошибки.

Кабинет мастера Глеба Горчакова.

В помещении пахло старым деревом, дорогим табаком и затаенной злобой. Глеб, тот самый, чью волю Арсений сломал в день прибытия, стоял у камина, но не грелся. Он сжимал в руке тяжелый бронзовый пресс-папье, будто воображая, что это череп Волкова.

– Трус, – прошипел он, обращаясь к бледному, как полотно, Луке, который сидел, сгорбившись, в кресле. – Он тебя даже не тронул. А ты… ты рассыпался, как трухлявый пень. Ты выставил нас всех на посмешище.

– Он… он не человек, – бормотал Лука, глядя в пустоту. – Он видел… видел меня насквозь. Каждое движение…

– Замолчи! – Горчаков швырнул пресс-папье в камин. Звон был оглушительным. – Он не колдун. Он просто выживший. А выжившие в его положении… они либо ломаются, либо становятся хищниками. Мы ошиблись. Мы считали его сломанным. Он оказался вторым.