Боярин из трущоб. Меня хотели сломать

Вячеслав Гот

Боярин из трущоб. Меня хотели сломать

Пролог. Последний вздох в двух мирах

Последнее, что он увидел в том мире – заплывшее жиром, ухмыляющееся лицо сборщика долгов. Не лицо. Рыло. И тусклый отсвет фонаря на лезвии заточки.

– Прости, братан, – сипло сказал рыло. – Приказ сверху. Наследников проклятого рода на Руси больше не будет. Да и отбросам, как ты, место – на помойке.

Боль. Острая, жгучая, разливаясь теплой волной по животу. Он, Арсений, последний из рода Волковых, некогда грозных бояр Северо-Восточной Руси, не закричал. Воздух с шипом выходил из пробитого легкого. Он захлебнулся им – своим последним вздохом, пахнущим дешевым табаком нападающих, гнилью подворотни и медной горечью собственной крови.

Мысли, отрывистые, бессвязные:

«Мать… я не смог… даже крест на могилу поставить…»

«Академия… как они смеялись… боярин в рваном кафтане…»

«Проклятая кровь… за что?..»

Тьма. Густая, вязкая, бездонная. Не смерть. Небытие.

А потом – толчок. Не физический. Экзистенциальный. Будто вселенскую иглу вогнали в точку его распадающегося сознания и рванули.

Он не открыл глаза. Он обрел их. Вместе с ледяным, каменным полом под спиной, запахом сырого камня, праха и древнего, окислившегося металла. И всепроникающим, немым звучанием вековой тишины.

Арсений вздохнул. Воздух вошел в легкие – целые, неразорванные легкие – холодным, пыльным потоком. Он закашлялся, отпрянув в темноте, натыкаясь на что-то твердое и угловатое.

Где он? Ад? Чистилище?

Слабый, фантомный свет. Он исходил не откуда-то, а изнутри… стен? Тусклое, зеленоватое свечение лишайников или мхов, покрывавших каменную кладку. Этого хватило, чтобы увидеть.

Он лежал в каменном ящике. В гробнице. Но не в закопанном. В стоящем, подобно саркофагу, в центре круглого подземного зала. Вокруг, в нишах, темнели истлевшие останки в доспехах и плащах, обвитые паутиной. На стенах – фрески, стертые временем. На одной угадывался герб: черный волк на кроваво-красном поле, разорвавший золотую цепь. Герб его рода. Герб, который приказали забыть.

Он поднял руку перед лицом. Ту самую, которую час назад сломал сапогом один из головорезов. Она была цела. Бледная, исхудавшая от недоедания, но целая. На ней не было ни крови, ни грязи с мостовой. Он был одет не в рваный кафтан, а в простую, грубую, но чистую рубаху и штаны из небеленого полотна. Погребальные одежды.

Пробуждение. Слово возникло в сознании само, тяжелое и неотвратимое.

Он выполз из каменного ложа, его ноги подкосились. Он упал на колени на холодный пол, и его взгляд упал на центральную фреску напротив. На ней был изображен не герб, а сцена. Величественный мужчина в княжеских одеждах и латах, с лицом, как две капли воды похожим на его собственное (но исполненным власти, а не страха), возлагал меч на алтарь перед фигурой в багровых, клубящихся платьях. А вокруг – пали мертвые воины, и земля горела, и небо было черным от стай воронов.

И под изображением, высеченная на камне, строчка на забытом, но почему-то понятном наречии древних предков:

«ЗА СИЛУ, ВЗЯТУЮ У ТЬМЫ, РАСПЛАТА – ЗАБВЕНИЕ ОТ СВЕТА. ДО ТЕХ ПОР, ПОКА КРОВЬ НЕ ВСПОМНИТ И НЕ ВОЗЖЖЕТ ИСКРУ В ПЕПЛЕ.»

Кровь. Его кровь. Проклятая кровь Волковых.

В ушах зазвенело. Сначала тихо, потом громче. Это был не звук. Это был голос. Но не извне. Из самых глубин его существа, из каждой клетки, хранившей память поколений. Холодный, металлический, лишенный эмоций, как скрежет камня о камень.

УСЛОВИЯ СОБЛЮДЕНЫ: СМЕРТЬ В УНИЖЕНИИ, КРОВЬ НОСИТЕЛЯ, МЕСТО СИЛЫ РОДА.

ПРОБУЖДЕНИЕ ИНИЦИИРОВАНО.

СИСТЕМА НАСЛЕДИЯ ПРЕДКОВ АКТИВИРОВАНА.

Перед его внутренним взором, поверх мрачной фрески, вспыхнули огненные руны. Они складывались в строки, понятные без перевода.

РОД: ВОЛКОВЫ (СТАТУС: ПРОКЛЯТ/ПРЕСЕКШИЙСЯ)

ПОСЛЕДНИЙ НОСИТЕЛЬ: АРСЕНИЙ

СОСТОЯНИЕ: НИЗШЕЕ. УРОВЕНЬ: 0.

ПРОБУЖДЕННЫЕ АСПЕКТЫ РОДОВОЙ СИЛЫ:

– ВОЛЧЬЯ ЖАЖДА (I): ПАССИВНО. ЧУВСТВО ГОЛОДА/ЖАЖДЫ ПРЕВРАЩАЕТСЯ В ПРИРОСТ К СИЛЕ И ЛОВКОСТИ (НЕЗНАЧИТЕЛЬНЫЙ). ПОРОГ – БОЛЬ.

– ВЗГЛЯД ИЗ ГЛУБИН (I): АКТИВНО. ВИДЕНИЕ МИРА СКВОЗЬ ПРИЗМУ ДРЕВНЕЙ НЕНАВИСТИ И ГОРЕЧИ. ОБНАРУЖЕНИЕ СЛАБОСТЕЙ, СКРЫТЫХ УГРОЗ.

Боль. Сила. Ненависть. Он все понял. Это не воскрешение. Это трансляция. Его вырвали из одной могилы и бросили в другую, куда более древнюю и страшную. Но в этой – была не просто смерть. Здесь была возможность.

Он поднялся на ноги. Боль в животе ушла. Осталась другая – глубокая, сосущая пустота внутри. Голод. Не по еде. По справедливости. По отмщению.

Он посмотрел на свои руки. Те самые, которые не смогли защитить мать, не смогли поднять даже камня против обидчиков в Академии боярских наук.

«Меня хотели сломать», – прошептал он, и его голос, грубый от долгого молчания, эхом отозвался в склепе.

Они почти преуспели. Почти.

Он шагнул к фреске с алтарем. Его рука, будто сама собой, потянулась и легла на каменную грудь изображенного предка. Камень под пальцами был ледяным, но где-то в глубине, в самой сердцевине, чудился слабый, едва уловимый жар.

РОДОВАЯ ПАМЯТЬ КОСНУЛАСЬ. КЛЯТВА ВОСПРИНЯТА.

ЦЕЛЬ УСТАНОВЛЕНА: ВЫЖИТЬ. ВОЗМОСТИТЬСЯ. ВОЗРОДИТЬ РОД. СТЕРЕТЬ В ПРАХ ВСЕХ, КТО СТОЯЛ НА ПУТИ.

ПЕРВАЯ ЛОКАЦИЯ: РОДОВОЕ ПОГРЕБЕНИЕ «ЧЕРНЫЙ ВОЛКОДОЛ».

СЛЕДУЮЩАЯ ТОЧКА: АКАДЕМИЯ ВЕЛЬМОЖ «СВЕТОЧ».

Арсений глубоко вдохнул воздух склепа, этот воздух забытых могил и несбывшихся клятв. В его глазах, отражавших тусклое свечение лишайников, вспыхнул тот самый огонек – искра в пепле.

Он повернулся и пошел к едва заметному проходу в стене, ведущему наверх. Его походка была нетвердой, но в ней уже не было страха.

Он умер боярином из трущоб. Униженным. Слабым. Последним.

Он вернулся наследником. С пустотой внутри, с холодом древней силы в жилах и с одной, простой мыслью в возрожденном сознании:

Теперь я сломаю вас.

Глава 1. Не боярин, а тень

Путь от Черного Волкодава до стен Академии «Светоч» занял три дня. Три дня блужданий по забытым тропам, три ночи, проведенные в тревожном полусне под открытым небом, где каждый шорох заставлял его вздрагивать и сжимать найденную в развалинах сторожки старую, ржавую кочергу – его первое «оружие». Система Наследия молчала, но её пассивные эффекты работали. Волчья жажда превращала спазмы в желудке в тлеющий, назойливый гнев, который придавал шагу упрямую твердость. Взгляд из глубин рисовал мир в мрачных тонах, подсвечивая следы насилия на земле – бурые пятна крови, обрывки одежды, стрелы, воткнувшиеся в деревья. Этот мир за стенами был жесток, и он видел его без прикрас.

И вот, на четвертое утро, он стоял перед ними.

Стены «Светоча». Не крепостные, конечно, но высокие, из белого тесаного камня, украшенные гербами знатных родов, преподававших здесь или щедро жертвовавших на её содержание. Ворота, отлитые из бронзы с серебряной инкрустацией, изображали восходящее солнце, озаряющее раскрытые свитки. Символ знания, света, благородства. Арсений чувствовал, как его собственная, серая тень падает на этот сияющий металл, словно пятно.

Он был в тех же погребальных одеждах, теперь покрытых дорожной пылью и пятнами от болотной воды. Волосы спутаны, лицо бледное, с темными кругами под глазами, в которых, однако, горела не усталость, а та самая, новая, ледяная внимательность. Он был похож на призрака, на нищего бродягу, забредшего не в те ворота.

Стража у ворот – двое сытых, бравых парней в лакированных кирасах с гербом Академии – сразу насторожилась. Копья скрестились с лязгом, преграждая путь.

– Стой! Место, оборванец! Здесь Академия Вельмож, не богадельня. Проходи мимо, – бросил старший, глядя на него сверху вниз.

Арсений поднял голову. Он не сказал ни слова. Просто посмотрел. Его Взгляд из глубин, непроизвольно активировавшийся, скользнул по стражникам. Над ними не всплывали руны, как в Системе, но он видел. Видел мельчайшие детали: поношенный ремень у одного, крошечную трещину в лакировке кирасы у другого, каплю пролитого хмельного на рукав. Видел в их глазах не столько бдительность, сколько скуку и привычное презрение ко всему, что ниже их положения. Он видел их слабость – самодовольную, укоренившуюся.

– Я здесь учился, – произнес Арсений наконец. Голос был тихим, хрипловатым, но без тени просьбы. Констатация.

Стражи переглянулись. Младший фыркнул.

– Учился? Тут княжеские да боярские отпрыски учатся. Не видать тебя ни боярином, ни отпрыском. Ступай, пока по шее не отведали.

– Мое имя – Арсений Волков, – сказал он, и в тишине утра это имя прозвучало как удар хлыста по натянутой коже.

На лицах стражей промелькнуло сначала недоумение, затем – узнавание, и следом, как волна, – отвращение, смешанное со страхом. Волковы. Проклятый род. Тот, о котором шептались по углам, которого боялись упоминать вслух. И этот оборванец – последний отпрыск? Живой?

– Волков? – старший стража бледнел. – Ты… тебя же…

– Думали, я мертв? – Арсений закончил за него. – Ошиблись. Пропустите. У меня есть право вернуться. По уставу Академии.

Он не знал устава. Но сказал это с такой ледяной уверенностью, что стражи замешкались. Открывать ворота такому? Но и трогать последнего (пусть и проклятого) боярина, пусть и в лохмотьях… Последствия могли быть непредсказуемы. Проклятия – штука серьезная.

Пока они препирались шепотом, у ворот стали собираться первые ученики. Молодые люди и девушки в дорогих, хоть и скромных по академическим меркам, кафтанах и платьях. Их утренний смех и болтовня смолкли, сменившись шепотом и указательными пальцами.

– Смотри-ка, это кто?

– Да это же Волков! Тот самый…

– Боже, во что он превратился? Словно из могилы вылез!

– И запах… от него разит болотом и смертью.

– Как он посмел сюда явиться? Его же изгнали де-факто!

Взгляды. Десятки взглядов. Они впивались в него, как иглы. В них не было простого любопытства. Было презрение. Горячее, ядовитое, отточенное годами убеждения в своем превосходстве. Он был для них олицетворением падения, позора, живым напоминанием о том, что даже боярский род может скатиться в грязь. И они, отпрыски процветающих домов, боялись этого падения как чумы, а потому ненавидели его всеми силами.

Арсений стоял, принимая этот град взглядов. Его Волчья жажда отозвалась на унижение не болью, а приливом странной, холодной ярости. Он не опустил глаз. Он смотрел в ответ. И его взгляд, острый, бездонный, лишенный былой робости, заставлял некоторых отводить глаза первыми.

Ворота со скрипом приоткрылись ровно настолько, чтобы мог пройти один человек.

– Проходи, – пробурчал старший страж, избегая смотреть ему в лицо. – Но к ректору. Сразу. Решать твою участь будут.

Арсений шагнул в щель, проскользнув мимо холодного бронзового литья. Он вошел в Академию.

И здесь, в сияющем чистотой внутреннем дворе, вымощенном белым мрамором, контраст стал еще невыносимее. Он был черной, живой кляксой на безупречном полотне. Ученики, идущие на лекции, замирали, образуя вокруг него молчаливый, враждебный круг. Шепоток уже не скрывали:

– Тень. Настоящая тень.

– Как он посмел осквернить своим присутствием «Светоч»?

– Должно быть, пришел просить милостыню. Или ищет, где украсть.

– Надо бы дворникам сказать, вымести этот мусор.

Он шел по центральной аллее к главному зданию – массивному сооружению с колоннами и витражными окнами. Его шаги отдавались глухо по камню. Он чувствовал на спине жар сотен глаз. Он был не боярином. Он был тенью. Призраком прошлого, явившимся, чтобы смутить их сытое, упорядоченное настоящее.

Но внутри, в той самой пустоте, которую он принес из склепа, что-то шевельнулось. Не страх. Решимость. Они видят тень? Пусть. Но они забыли одну простую вещь.

Даже тень появляется только тогда, когда где-то есть свет. И если он – тень, то значит, где-то здесь, среди этого сияющего мрамора и надменных лиц, все еще горит огонь, который отбросил его. Огонь их страха, их ненависти, их вины.

И он пришел, чтобы сначала почувствовать его тепло.

А потом – чтобы погасить.

Дверь в приемную ректора была перед ним. Он протянул руку, чтобы толкнуть тяжелое дубовое полотно, покрытое резьбой. Его рука, исхудавшая, бледная, на мгновение замерла в воздухе.

Он глубоко вдохнул. Запах воска, старого пергамента и высокомерия.

Он вошел. Не как проситель. Как напоминание. Первый шаг в этой сияющей цитадели лжи был сделан. Самый унизительный – позади.

Теперь начиналось самое интересное.

Глава 2. Первый звонок. Первая кровь

Приёмная ректора пахла дорогим деревом, лавандой и безразличием. Сам ректор, старый князь Воронцов, с лицом, напоминающим высохшую пергаментную карту, выслушал его молча, не поднимая глаз от какого-то свитка. Его пальцы, унизанные перстнями с потускневшими гербами, медленно перебирали четки из черного нефрита.

– Арсений Волков, – произнес он наконец, и имя в его устах звучало как диагноз. – Ты жив. Любопытно. Твоё место в Академии… оспорено. Твой род исключён из реестра боярских фамилий. Ты не внёс плату за обучение за последние три семестра. По всем законам и уставам, ты здесь – никто.

Он поднял на Арсения глаза. В них не было ни злобы, ни страха. Только усталое, холодное равнодушие камня, на который упала неприятная, но мелкая соринка.

– Однако, – Воронцов вздохнул, – формально, до объявления тебя мёртвым или до официального указа об окончательном упразднении рода, твой студенческий статус в подвешенном состоянии. Изгнать тебя силой… не по-христиански. Да и лишнего шума не нужно.

Арсений молчал, стоя посреди ковра с вытканными драконами. Он чувствовал, как Взгляд из глубин цепляется за детали: потёртую нить на мантии ректора, едва заметную дрожь в левой руке, слишком тщательно подобранные слова. Воронцов боялся. Не его, Арсения. А чего-то большего. Проклятия? Скандала? Или, возможно, тех, кто приказал «убрать» последнего Волкова и теперь мог быть недоволен провалом?

– Ты будешь допущен к занятиям, – вынес приговор ректор. – Но на особых условиях. Твоя стипендия аннулирована. Жить будешь в старом флигеле для обслуги. На еду, одежду и книги – не рассчитывай. И помни: одно нарушение, один малейший повод, и ты будешь выброшен за ворота как бродяга. Понял?

Это был не шанс. Это была пытка. Медленная, изощрённая. Его оставляли здесь не для учёбы, а для демонстрации. Чтобы все видели, во что превратился некогда грозный род. Чтобы он сам, день за днём, вкушал унижение и в конце концов либо сбежал, либо сломался.

– Понял, – хрипло ответил Арсений.

– Прекрасно. Первый звонок уже прозвенел. Ступай в зал боевых искусств. У тебя пропущено три практических занятия по «Основам честного поединка». Мастер Брячислав будет… рад тебя видеть.

Зал боевых искусств «Светоча» был огромным, с высоким потолком, устланным дубовыми матами и пропахшим потом, маслом для доспехов и амбициями. Когда Арсений, в своих лохмотьях, переступил порог, гул голосов стих, сменившись сначала изумлённым шёпотом, а потом – откровенным, громким смехом.

В центре зала, на главном мате, уже шли спарринги. Молодые барчуки и княжичи в лёгких тренировочных кожаных дублетах фехтовали на деревянных мечах или отрабатывали приёмы борьбы. Увидев его, многие прервались.

Мастер Брячислав – грузный, как медведь, мужчина с седыми усами и лицом, изуродованным старым шрамом от щеки до подбородка, – обернулся. Его маленькие, свиные глазки сузились.

– А, – прохрипел он голосом, похожим на скрежет телеги по булыжнику. – Возвращение пропавшего без вести. Волков. Решил вспомнить, как держать оружие? Или просто пришёл помыть полы?

Хохот прокатился по залу. Арсений стоял, сжимая кулаки. Голод в животе, усиленный Волчьей жаждой, скрутился в тугой, болезненный узел злости.

– Мастер Брячислав, – глухо отозвался он. – Ректор велел явиться на занятие.

– На занятие? – Брячислав фыркнул, подойдя ближе. Он был на голову выше и вдвое шире в плечах. – Смотрите-ка, всё по правилам. Ну что ж. У нас как раз практика. «Дружеские» спарринги для восстановления навыков. – Он окинул взглядом зал. – Кто хочет помочь боярину Волкову вспомнить азы?

Рука взметнулась вверх мгновенно. Это был Глеб Зарецкий. Отпрыск богатого, хоть и не самого знатного рода, известный задира и любимец мастера. Высокий, рыжеволосый, с самодовольной ухмылкой на румяном лице. Он давно уже считал травлю последнего Волкова своим хобби.

– Позвольте мне, мастер! – выкрикнул Глеб, выходя на мат. В руке он держал тренировочный деревянный меч, тяжёлый, с тупыми, но болезненными гранями.

– Почему бы и нет, – ухмыльнулся Брячислав. – Только помни, Глеб, о снисхождении. Противник явно не в форме.

Снисхождение. Это был пароль. Поединок-издевательство. Не для победы, а для того, чтобы выставить его на посмешище, чтобы он уполз отсюда с новыми синяками и сломанной волей.

Арсению всучили в руки такой же деревянный меч. Он казался непомерно тяжёлым. Мускулы, ослабленные днями скитаний и годами недоедания, дрожали. Он принял самую простую стойку, какую помнил.

Глеб даже не стал церемониться. Он не сделал поклон, не занял позицию. Он просто ринулся в атаку, размахивая мечом с явным намерением не фехтовать, а бить.

Первый удар пришёлся по попытке блока. Дерево со скрежетом ударило по дереву, и Арсения, несмотря на всю ярость Волчьей жажды, отбросило на шаг назад. Боль, острая и знакомая, отдалась в запястье.

– Ой, – с притворным сочувствием протянул Глеб. – Слабоват, боярин? Не наелся, должно быть?

Второй удар – низкий, подсекающий, по ногам. Арсений едва отпрыгнул, потеряв равновесие. Он споткнулся, едва не упал. Хохот в зале стал громче.

– Смотрите, как скачет! – крикнул кто-то.

– Как заяц перед гончими!

Глеб играл с ним. Наносил несильные, но унизительные удары: шлёпал плашмя по бедру, тыкал рукоятью в грудь, заходил сбоку и бил по спине, когда Арсений поворачивался. Это не был бой. Это было избиение, прикрытое маской учебного поединка. Каждый удар сопровождался язвительным комментарием, каждый пропущенный блок – взрывом смеха.

Кровь стучала в висках Арсения. Унижение липкой, горячей волной подкатывало к горлу. Но вместе с ним, из той самой глубинной пустоты, выползало нечто иное. Холод. Ледяная, безэмоциональная ясность. Его Взгляд из глубин перестал быть просто зрением. Он начал анализировать.

Он видел не просто противника. Он видел шаблон. Глеб атаковал размашисто, с замахом, любуясь своей силой. Его левая нога при широком ударе всегда была чуть впереди, перегружена. Его глаза следили не за оружием Арсения, а за его лицом, выискивая страх. Он дышал ртом, уже немного запыхавшись от собственной прыти.

Слабость.

Арсений пропустил очередной удар по плечу (глухая боль, он крякнул), откатился по мату, делая вид, что совсем потерял силы. Он опустил меч, словно не в силах его держать, склонил голову, изображая полное поражение.

– Ну что, Волков? Сдаёшься? – издевательски спросил Глеб, приближаясь, чтобы «добить» ударом плашмя по голове – финальное унижение.

В этот момент, когда Глеб занёс руку для широкого, размашистого удара, переступив на ту самую, перегруженную левую ногу, Арсений рванулся.

Не назад. Не в сторону. Вперёд. Коротко, резко, как пружина, которую до предела сжали. Он не стал поднимать меч для блока. Он бросил его.

Деревянный клинок с глухим стуком ударил Глеба по голени, не причинив серьёзного вреда, но вызвав неожиданную, рефлекторную боль. Глеб ахнул, инстинктивно перенеся вес на другую ногу. Его идеальная стойка нарушилась на долю секунды.

Этой доли хватило.

Арсений, продолжая движение, проскочил внутрь дистанции Глеба, туда, где деревянный меч был беспомощен. Он не бил кулаком – у него не было силы пробить дублет. Он ударил головой. Со всего размаха, как таран, вперёд.

Лоб Арсения со всей силы встретился с переносицей Глеба.

Раздался отвратительный, хрустящий треск.

Глеб взвыл – не от боли, а от шока и невыносимой, взрывной агонии. Он отлетел назад, руки вцепились в лицо, из которого уже хлестала тёмная, алая струя, заливая рот, подбородок, дублет. Он рухнул на маты, забился в немой, сдавленной истерике.

В зале воцарилась мёртвая тишина. Смех, улюлюканье – всё исчезло, срезанное одним звуком ломающегося хряща. Даже мастер Брячислав замер, его свиное лицо обезобразила гримаса изумления и ярости.

Арсений отступил на шаг. На его лбу осталось кровавое пятно – своя кровь смешалась с чужой. Он стоял, тяжело дыша, глядя на корчащегося на полу Глеба. Внутри не было триумфа. Не было и страха. Был только всепоглощающий, первобытный холод. И ощущение… правильности.

СИТУАЦИЯ ПРОАНАЛИЗИРОВАНА: ПРИМЕНЕНИЕ НЕТРАДИЦИОННОЙ ТАКТИКИ ПРОТИВ ПРЕВОСХОДЯЩЕГО ПРОТИВНИКА.

РОДОВОЙ ИНСТИНКТ «ВОЛЧЬЯ ЖАЖДА» РЕАГИРУЕТ НА ПЕРВУЮ КРОВЬ.

ЭФФЕКТ: ВРЕМЕННЫЙ ПРИРОСТ К ЯРОСТИ И БОЕВОМУ АЗАРТУ. БОЛЬ ПРИТУПЛЕНА. ВОСПРИЯТИЕ УСКОРЕНО.

Мастер Брячислав пришёл в себя первым.

– ТЫ… ТЫ УБИЙЦА! УБЛЮДОК ПРОКЛЯТЫЙ! – заревел он, срываясь с места.

Но Арсений уже повернулся к нему. Его взгляд, полный того самого ледяного, нечеловеческого спокойствия, заставил старого воина на миг замереть.

– Это был поединок, мастер, – произнёс Арсений тихо, но так, что слова упали в гробовую тишину зала. – Вы сами сказали: «дружеский спарринг». Он атаковал. Я защищался. Он пренебрёг защитой, полагаясь на силу. Это – его ошибка. Не моя вина.

Он посмотрел на свою окровавленную руку, потом на лицо мастера.

– Первая кровь пролита. Но не последняя.

С этими словами он развернулся и пошёл к выходу, оставляя за собой море ошеломлённых лиц, хлюпающие звуки, которые издавал Глеб, и тяжёлый, медный запах крови, впервые за много лет пропитавший тренировочные маты Академии «Светоч».

Издевательство должно было сломить. Но что-то пошло не так. Они хотели увидеть тень, ползущую в страхе. Они увидели нечто иное. Не боярина. Не тень.

Они увидели зверя, который, загнанный в угол, забыл про честь и правила и вспомнил только один закон – закон выживания. И этот зверь только что впервые оскалил клыки.

Первый звонок отзвенел. Теперь в воздухе висел иной звук – звон тишины, звенящей от страха и ненависти, и сладкий, терпкий запах первой крови. Игры кончились.

Глава 3. Клич Предков

Флигель для обслуги, куда его определил ректор, был не комнатой, а каменной конурой. Полуразрушенная постройка на задворках академического сада, пахнущая плесенью, мышиным пометом и вековой пылью. Здесь не было кровати – лишь груда заплесневелого сена в углу. Не было свечи – только луна, пробивавшаяся сквозь разбитое слуховое окно, рисовала на стенах бледные призрачные узоры.

Но Арсений не чувствовал холода. Не чувствовал усталости после дня унижений и того короткого, жестокого всплеска насилия. Внутри него всё горело. Волчья жажда, подпитанная болью от ударов и острым, солоноватым вкусом чужой крови (он невольно облизал губу, когда она брызнула ему на лицо), крутила в животе не голодом, а сгустком ярости. Ярости холодной, расчетливой, как отточенный клинок.

Он сидел на полу, прислонившись к сырой стене, и смотрел на свои руки. Руки, которые час назад держали деревянный меч и нанесли тот удар головой. В них не было ни сожаления, ни триумфа. Была странная, звенящая пустота. Как будто внутри него образовалась вакуумная полость, и туда теперь засасывало всё: звуки ночи за окном, лунный свет, отголоски смеха из главных корпусов, где пировали сытые, довольные ученики.

И сквозь эту пустоту начал пробиваться голос.

Сначала – как шорох. Едва уловимый, будто тысяча мёртвых листьев перетирается на ветру где-то глубоко, глубоко под землёй. Потом – как стук. Неровный, навязчивый, будто кто-то пытается выбить дверь изнутри гроба. Стук в его собственные виски.

Арсений зажмурился, прижал ладони к ушам. Бесполезно. Звук шёл не извне. Он поднимался из самых глубин его существа, из каждой клетки, хранившей память о предках, чьи кости истлели в склепе Черного Волкодава. Это был не один голос. Это был хор. Шепот десятков, сотен усталых, яростных, горьких душ. Они не говорили словами. Они вкладывали в его сознание образы. Вспышки. Осколки.

Лесная чаща, темнее ночи. Запах хвои, крови и озверевшего пота. Он (не он, но он) стоит над телом поверженного зверя с клыками длиннее кинжала. Вокруг – сородичи с горящими в темноте глазами. Не человеческие. Волчьи. Гортанный, победный вой, подхваченный десятками глоток. ЧУВСТВО: ПЕРВОБЫТНАЯ СИЛА. ЦЕНА: ЧЕЛОВЕЧНОСТЬ.

Пиршественный зал при тусклом свете факелов. На столе – кабанья голова. Он (другой он) в дорогих, но грубых боярских одеждах, с чашей в руке. Рядом – князь, хмурый, с тяжёлым взглядом. «Служить будешь, Волк? Или снова в чащобу?» Глоток вина, жгучего, как ненависть. КИВОК. ЧУВСТВО: УНИЖЕНИЕ, ПРИНЯТОЕ КАК НЕОБХОДИМОСТЬ. ЦЕНА: ГОРДОСТЬ.