
Полная версия:
Дневники: 1915–1919
21 января, четверг.
Вчера вечером Мейнард усомнился, стоит ли вообще писать об арбитраже. Он сомневается в ценности почти любой работы, кроме удовольствия, которое она приносит тому, кто ее выполняет. Сам он работает только потому, что ему это нравится. Все это, конечно, вновь повергло беднягу Л. в уныние. Сегодня утром он был очень меланхоличен, к тому же ему пришлось провести весь день в Британском музее, что и без того достаточно скверно, даже если веришь в необходимость своей каторжной работы. Я же по-прежнему считаю, что его труд будет иметь огромный успех и, если не предотвратит новую войну, по крайней мере поставит Л. в один ряд с выдающимися молодыми людьми, что уже само по себе хорошо. Я пошла в Лондонскую библиотеку – место, пропахшее затхлой культурой; терпеть его не могу. Там я читала Гилберта Мюррея115 о бессмертии116, взяла книгу для Л. и отправилась домой: пропустила свой поезд и на станции «Хаммерсмит» читала «Послание доктору Арбетноту»117. Л. пришел поздно: ездил в Хампстед и виделся с Джанет, состояние которой, кажется, не изменилось; думаю, так оно и будет еще несколько месяцев. Эмфи сердится на Маргарет: та советует, как правильно лечить покоем, «но ведь больным такого не говорят в лицо». К ужину пришла Сильвия Мильман118. После долгих церемонных разговоров о Китае (который она добросовестно посетила, стремясь быть передовой) мы перешли к воспоминаниям о детстве. Меня они позабавили, но Л., боюсь, наскучили. Ни у кого, верно, не было родительского дома скучнее, чем у нее, однако упорным трудом – без единой крупицы таланта – она плелась за Передовыми, то есть за Нессой, и добилась того, что теперь живет в отдельной квартире, копит деньги на путешествия и помогает в «Omega». Ида служит медсестрой во Франции; Энид и Мод держат птицеферму. Декан119, безусловно, обладал многими хорошими качествами, но энтузиазм явно не из их числа. Сильвия все не уходила и не уходила, пока Л. не приподнялся со стула.
22 января, пятница.
Когда сегодня утром Л. раздвинул шторы, в комнату почти не проникло света; снаружи царила какая-то серая неразбериха – мягкий, непрестанно кружащийся снег. Так продолжалось почти весь день, лишь временами снег переходил в дождь. Сам Ричмонд-грин был необыкновенно красив и озарял комнату чистым белым сиянием. Но улицы сразу сделались коричневыми. Разумеется, в этом Доме Бед трубы лопнули, или засорились, или разверзлась крыша. Как бы то ни было, посреди утра я услышала непрерывный шум воды за деревянной обшивкой; с тех пор мистер Ле Грис, Лиззи и еще несколько человек лазают по крыше. Вода по-прежнему капает сквозь потолок в ряд помойных ведер. Миссис Ле Грис истерически кричит: «О, все будет хорошо… Вы же застрахованы». Сантехник отказывается выходить из дома в такую погоду. Мы собираемся послушать фабианцев в Эссекс-холле120. Полагаю, сегодня ночью нас просто смоет с постелей. Странная зима – худшая на моей памяти и вполне под стать войне и всему прочему. Вчера я забыла написать, что получила ответ от Томаса Харди! Он прислал очень милое, очень характерное для него письмо и был чрезвычайно рад, что я ему написала. Выходит, мой ночной порыв был от Бога.
23 января, суббота.
Фабианцев стоило послушать, а уж посмотреть на них – тем более. Мисс Аткинсон121 долго несла околесицу о мире. Я понимала все, что она говорила, и в целом могла это опровергнуть, так что речь, должно быть, была совсем плоха. Интереснее всего было наблюдать за миссис Вебб, которая сидела за столом, словно трудолюбивая паучиха, и без устали плела свою паутину (каламбур122!). Зал был полон истово серьезных серых женщин, гордившихся тем, что дома их считают странными, а также широконосых, желтолицых молодых людей с всклокоченными шевелюрами, в коричневых твидовых костюмах. Все они выглядели болезненными, странными и бессильными. Единственную стоящую речь произнес Сквайр123, который носит ярко-синюю рубашку и старательно придает себе забавный вид. Он сказал, что все это очень скучно и разумно. Так оно и было, а мысль, будто эти хилые плетельщики паутины способны повлиять на судьбы наций, кажется мне нереальной. И все же сходить туда стоило. Теперь я объявила себя фабианкой. Весь день мы провели в Ричмонде. Гуляли вверх по течению и вздрогнули, когда с крыши внезапно сошла снежная лавина. Было очень холодно и туманно. Джин124 предложила сходить и послушать, как поют девушки из ДМО125, но после чая огонь в камине оказался слишком соблазнительным. С нами ужинали Оливер126 и Рэй127. Оливер, как всегда, порывист, нетерпелив и довольно раздражителен. Рэй – основательная, умелая и успокаивающая. Мы обсуждали войну и Марджори. «Невыносимо об этом думать. Это слишком отвратительно», – содрогнувшись, сказал Оливер, уже после того, как заявил, что М., конечно же, должна жить с Джозом как любовница. Рэй говорит, что делит мир на тех, кто достаточно мил, чтобы в них влюбиться, и тех, кто недостаточно мил; Марджори – из вторых. Они считают, что она влюблена, но влюблена еще и в драматизм ситуации. Они разделяют наши опасения, однако согласны, что в ее случае всё лучше, чем ничего.
24 января, воскресенье.
В разгар вчерашнего ужина нам позвонила Молли128 и спросила, могут ли они с Дезмондом129 прийти сегодня на обед. Оливер воскликнул, что Дезмонд, как ему случайно известно, обещал пообедать с Генри Джеймсом130. Мы сказали об этом Молли, и для нее это стало новостью. Поэтому она пришла одна, около половины первого. Мы, конечно, с головой погрузились в сплетни с Гордон-сквер. Этой зимой она жестоко страдала из-за целой вереницы осложнений с Клайвом; каковы они были, я могу себе представить, но кто первым – он заскучал или она почувствовала отвращение, – не знаю. Как бы то ни было, после бурных сцен, тянувшихся почти восемнадцать месяцев, они разорвали отношения; он поносит ее, а она – себя за то, что когда-то его послушала. Но она поняла, что отношения от случая к случаю его не устраивают – «разговоры на вечеринке в саду», как он это называет, – а ей кажется, что от близости в этих кругах душа словно покрывается пылью. Итак, она порвала с Клайвом и теперь увозит Дезмонда на девять месяцев во Фрешуотер131, чтобы жить дешево и писать роман. Это самая последняя попытка, и звучит она несколько отчаянно. Он будет приезжать в город раз в шесть недель. Ей предстоит управляться с тремя детьми и домом при одной-единственной служанке. И она намерена никогда больше не возвращаться в эту круговерть. К тому же они поссорились с его матерью и лишились ста фунтов в год; значит, придется жить на триста пятьдесят, включая заработок Дезмонда за еженедельную статью в «New Statesman». Говорила Молли, как всегда, бессвязно, рассеянно, отрывками – точно маленький серый мотылек среди машин. Л. поехал к матери; я навестила Джин и застала ее в черном бархате, в ярко освещенной комнате, похожей на дешевый ресторан. Там была и старая миссис Томас [мать Джин], безостановочно вязавшая; мы поговорили о водопроводных трубах и солдатах, а потом я отправилась домой, в тишину и спокойствие – слава богу.
25 января, понедельник.
Мой день рождения – посчитаю-ка все, что мне досталось. Л. поклялся ничего не дарить, а я, как хорошая жена, ему поверила. Но он пробрался ко мне в постель с маленьким свертком, в котором оказался красивый зеленый кошелек. Потом принес завтрак, а с ним газету, объявлявшую о морской победе (мы потопили немецкий боевой корабль132), и квадратный сверток в коричневой бумаге; внутри был «Аббат»133 – прекрасное первое издание. Утро выдалось веселым и приятным, но вторая половина дня его превзошла. Меня бесплатно свозили в город и угостили: сперва в кинодворце, потом в «Buszard’s»134. По-моему, у меня уже лет десять не было настоящего праздника на день рождения, а этот день именно им и стал: прекрасным, морозным, бодрым и веселым, как и должно быть, но никогда не бывает. Кинодворец немного разочаровал: прождав полтора часа, мы так и не увидели военных картин. Зато как раз успели на скорый поезд, и я была совершенно счастлива, читая книгу отца о Поупе135, очень живую и остроумную, без единого мертвого предложения. Право, не помню, когда еще день рождения приносил мне столько радости, – во всяком случае, такого не было с детства. За чаем мы решили три вещи: во-первых, снять Хогарт, если удастся его получить; во-вторых, купить печатный станок; в-третьих, купить бульдога и, вероятно, назвать его Джоном. Все три замысла ужасно меня воодушевляют, особенно станок. А еще мне дали с собой пакет сладостей.
26 января, вторник.
Утром Л. отправился в Школу экономики, а я, как обычно, писала у камина, время от времени отвлекаясь на Лиззи, похожую на молодую ломовую лошадь с жесткой шерстью и грязными копытами. После обеда я встретила Л. у ворот садов Кью, и мы пешком вернулись в Ричмонд через сады, которые сейчас, кажется, изобилуют почками и луковицами, хотя наружу еще не пробился ни один росток. Л. уже целиком охватил мыслью свою книгу об арбитраже – таков мужской ум – и, насколько я вижу, без промедления доведет ее до конца; она (вот мое предсказание) будет иметь большой успех и принесет ему столько работы, сколько он пожелает. Как сказала Молли, вздохнув: «Должно быть, чудесно иметь мужа, который работает!» По-моему, куда удивительнее было бы иметь неработающего мужа. Миссис Вулф136 и Клара137 придут к ужину, так что пора заканчивать.
27 января, среда.
Миссис Вулф и Клара приходили на ужин. Не знаю, что с ними не так, и, пожалуй, лучше не пытаться это понять. Отчасти, быть может, голоса? Отчасти манеры. Во всяком случае, они подарили нам цветы и шоколад. Миссис В. сидела и вязала. Клара курила. Думаю, еврейки почему-то недовольны жизнью. Клара – несомненно. У миссис В. ум ребенка. Ее все забавляет, но она ничего не понимает; говорит первое, что приходит в голову, болтает без умолку – то добродушно, то раздраженно. Кажется, все люди нравятся ей одинаково, словно и сами они одинаковы. Она рассказала, как, бывало, ложилась спать, поставив рядом корзину с носками, чтобы с утра первым делом приняться за штопку.
Л. уехал в Школу экономики. Я писала, а потом поехала к Джанет. Эмфи и кухарка заболели гриппом. Меня встретила старшая сестра – проницательная, здравомыслящая пожилая женщина, взявшая все в свои руки. Джанет выглядела лучше и сказала, что ей лучше. Мы говорили о моем романе138 (предсказываю, что все будут уверять меня, будто это самая блистательная книга из всех, какие им доводилось читать, а втайне осудят ее, как она того и заслуживает), о Шелли139, о поэтах и их безнравственности. Джанет сказала, что в молодости не одобрила бы отношений Шелли с женщинами. Однако старшая сестра то входила, то выходила, и говорить о морали было неловко. Вернулась домой, дочитала Поупа и легла спать.
28 января, четверг.
Леонард снова отправился обедать с Веббами и заседать в комитете. Я снова писала. Следует заметить, что в последние дни стоит полумрак, около трех пополудни немного светлеет, прежде чем окончательно опускается тьма; и все же эта тьма уже скорее весенняя, чем зимняя. Я решила съездить в Лондон ради рева Стрэнда, которого, как мне кажется, начинаешь желать после дня-другого в Ричмонде. Ричмонд почему-то невозможно принимать всерьез. Наверное, сюда всегда приезжаешь на прогулку; в этом часть его очарования, но временами хочется серьезной жизни. Пока я одевалась, часы упали на пол; сидя за чаем в заведении на Стрэнде, я обнаружила, что стрелки все еще показывают половину пятого, хотя сами часы продолжают тикать. Я отнесла их во «Frodsham»140 на Саут-Молтон-стрит, где вовсю козыряла фамилией Маккейб141 и тем, что часы принадлежат моей семье уже больше шестидесяти лет. Во «Frodsham» утверждают, что они единственные настоящие часовщики в Лондоне, а все прочие – ювелиры. В автобусе увидела красивую женщину, едва сдерживавшую смех: ей на колени, словно мешок угля, свалился крупный военный, и она, похоже, нашла это ужасно забавным; чем больше она смеялась, тем милее мне казалась. Примерно раз в две недели какой-нибудь человек кажется мне милым, а остальных я даже не замечаю. Дома я застала Л., торжествующего после заседания комитета. Теперь он волен поступать как хочет, а Сквайр намекает, что они хотели бы поручить Л. редактировать приложение «Синяя книга»142. Ну, «я же говорила». Сегодня пришла новая служанка. Лиззи ушла со свертком в коричневой бумаге, громко насвистывая. Интересно, куда она отправилась?
29 января, пятница.
Не написать ли мне «сегодня ничего не произошло», как мы писали когда-то в дневниках, когда те начинали умирать? Это было бы неправдой. День скорее похож на дерево без листьев: если присмотреться, в нем множество красок, но очертания довольно голы. Мы работали; после обеда пошли вниз по течению, к огромному средневековому зданию, вдающемуся в реку. Думаю, это громадная мельница143. Вернулись рано, чтобы Л. успел выпить чаю перед поездкой в Хампстед144. Потом я купила нам еды и больше ничего интересного не заметила. Главным событием дня для меня был смутный дискомфорт, вызванный странностями новой служанки Мод. Когда к ней обращаешься, она вдруг цепенеет и смотрит в потолок. Она врывается в комнату, чтобы «просто посмотреть, там ли вы». Это угловатая женщина лет сорока, нигде подолгу не задерживающаяся. Думаю, она живет в постоянном страхе. Тарелки ставит резким, испуганным движением. Миссис Ле Грис говорит, что ее тоже сводят с ума странности Мод. Прямо сейчас она заявила, что ее отец – полковник. Бедняжка! Уверена, ее голова полна фантазий, и я уже ничему не удивлюсь. Вопрос лишь в том, как ей удается существовать.
30 января, суббота.
Сегодня утром Л. ходил в «Chancellors» по поводу Хогарта. Теперь они сами сообщили, что миссис Уонтнер хочет остаться, но окончательно все выяснится только в понедельник. Какая досада! У меня нюх на дома, и если есть на свете идеальный дом, то это он. После обеда мы поехали в Уимблдон: Сэвидж145 сказал, что там сдается прекрасный дом. Уимблдон – унылый, высокий, голый, ветреный пригород на краю старой пустоши. Дом Сэвиджа оказался расширенной виллой, меблированной, с арендной платой в £150 [в год] и видом на моторные омнибусы, стоящие у самой дороги. Стало быть, он решительно не подходит нам во всех отношениях. Домой ехали автобусом, и по мере приближения к Ричмонду мир становился все милее. Безусловно, Ричмонд – лучший из пригородов, и с большим отрывом, потому что он ничуть не больше является ответвлением Лондона, чем Оксфорд или Мальборо. Стоял лютый мороз; у меня хватило великодушия вспомнить, что сегодня многие кондукторы дрожат от холода, но лишь удары по моему собственному комфорту заставляют меня вспоминать о других людях – в отличие от Л. Тайная навязчивая мысль Мод, полагаю, в том, что она считает себя леди. Она пытается вести благовоспитанные разговоры о погоде, как и подобает дочери полковника, а принося уголь, бормочет, что привыкла служить в частных домах. Она определенно опрятнее Лиззи. Надеюсь, ее мания не разовьется. Моя мозоль прошла. Я никак не продвигаюсь с томом Мишле о Средневековье. Л. должен рецензировать индийские «синие книги». В Хампстеде его задержали; домой он вернулся только в четверть одиннадцатого, и мы пили у камина горячий шоколад. Он прочел Джанет «Трех евреев»146.
31 января, воскресенье.
О боже! Мы почти все утро ссорились! А ведь утро было таким прекрасным, но теперь навеки отправилось в Гадес147, заклейменное следами нашего дурного настроения. Кто начал? Кто продолжал? Одному богу известно. Скажу лишь одно: «Я взрываюсь, а Л. тлеет». И все же совершенно внезапно мы помирились (но утро пропало зря), после обеда гуляли в парке, а домой возвращались через Хогарт, пытаясь твердить, что не очень огорчимся, если дом нам не достанется. Во всяком случае, окна не выходят на Ричмонд-грин. После чая, поскольку никто не пришел (на этой неделе мы почти никого не видели), я принялась за «Премудрых дев»148 и читала без перерыва до самого сна, когда и закончила книгу. По-моему, это замечательный роман, местами очень плохой, местами первоклассный. Книга настоящего писателя, думается мне, потому что лишь писатель, пожалуй, способен понять, отчего хорошие места так необыкновенно хороши, а очень плохие – не так уж плохи. Мне кажется, в ней материала на двадцать «Герцогов Джонсов», хотя попадаются и такие ляпы, от которых даже мисс Сиджвик149 поседела бы. Эта книга сделала меня очень счастливой. Мне нравится поэтическая сторона Л., а «синие книги» и всякие организации ее несколько душат.
1 февраля, понедельник.
Сегодня утром мне нужно было пройтись по магазинам, поэтому я заодно зашла в «Chancellors». Они говорят, что миссис Уонтнер ставит условия, на которых готова снять Хогарт, так что «возможно, она его не снимет». И вот мы снова качаемся на качелях. Кроме того, утром миссис Ле Грис рассказала мне о доме на Ричмонд-грин, через три дома от нас, который будут сдавать с марта. Аренда – £65, и еще £75 – единовременный взнос. После обеда мы пошли его посмотреть, но, поскольку это пансион, осмотреть дом изнутри не удалось. То, что мы увидели, было изуродовано всеми возможными способами, зато сам дом добротный и выходит на Грин, хоть и лишен очарования Хогарта. Мы поехали в Лондон: Л. – в Лондонскую библиотеку, я – в «Days». Я прошла с ним через Грин-парк. На Сент-Джеймс-стрит раздался страшный взрыв; люди выбегали из клубов, останавливались и озирались. Но не было ни цеппелина150, ни аэроплана – вероятно, всего лишь лопнула очень большая шина151. Однако во мне, да и в большинстве людей, полагаю, действует настоящий инстинкт: любой внезапный звук превращается во взрыв, любой темный предмет в небе – в немецкий аэроплан. И всегда кажется совершенно невозможным, что пострадать можешь ты сама.
В «Days» меня, как всегда, раздражало послеобеденное сборище модных дам, подбиравших книги. Только что позвонили из «Chancellors»: хотят, чтобы завтра мы встретились с владельцем Хогарта и, возможно, одним своим присутствием и респектабельностью помогли им перехитрить миссис Уонтнер, чьи требования их рассердили. На самом деле сейчас кажется вполне вероятным, что Хогарт достанется нам! Скорей бы завтра152. Я уверена, что лучшего дома нам не снять.
2 февраля, вторник.
Что ж, завтра наступило, и теперь мы явно ближе к Хогарту, чем прежде. Весь день мы почти ничем иным не занимались и ни о чем ином не думали, так что хорошо, если от этих хлопот будет хоть какой-то толк.
Записей за следующие десять дней нет. Согласно заметкам Леонарда, днем 2 февраля они ходили в “Chancellors” по поводу Хогарт-хауса; в два следующих дня совершали послеобеденные прогулки, а в пятницу ходили в Лондонскую библиотеку. В субботу утром, 6 февраля, Вулфы отправились в Рай и остановились в гостинице Олд-Флашинг-инн. В воскресенье утром они гуляли до Плейдена, а после обеда – до Уинчелси. В понедельник, 8 февраля, они тоже гуляли после обеда, а во вторник съездили на обед в Гастингс153 и вернулись в Лондон, где ужинали с Сидни Уотерлоу в пабе на Флит-стрит, а встретив там Кэ Кокс154 и Джеральда Шоува155, отправились в ее комнаты в Клиффордс-инн, где прежде жили сами Вулфы. В пятницу, 12 февраля, они снова ходили смотреть Хогарт-хаус.
13 февраля, суббота.
Сегодня утром лил сильный дождь. Уверена: сколько бы лет я ни вела этот дневник, другой такой зимы не будет. Кажется, она утратила всякое самообладание. Мы писали; после обеда Л. поехал в библиотеку, а я – на концерт в Квинс-холл. Я столкнулась с Оливером Стрэйчи, который стоял в фойе совершенно по-стрэйчевски, потому что не любит сидеть внутри в ожидании музыки. Зал был почти полон, но мне повезло занять очень хорошее место, и концерт оказался божественным. Слушая музыку, я, помимо прочего (трудно слушать и не думать о чем-нибудь еще), решила, что любые ее описания совершенно бесполезны и довольно неприятны: они часто бывают истеричны, и люди высказывают в них то, чего впоследствии будут стыдиться. Играли Гайдна156, Симфонию № 8 Моцарта157, Бранденбургский концерт158 и Неоконченную симфонию159. Рискну предположить, что играли не очень хорошо, но поток мелодии был божественен. Меня поразила странность происходящего: маленькая музыкальная шкатулка чистого удовольствия стоит посреди лондонских улиц, и люди, с виду самые обыкновенные, толпятся, чтобы ее услышать, словно все-таки не так уж они обыкновенны или стремятся к чему-то лучшему. Напротив меня сидел Бернард Шоу160, превратившийся в седовласого добродушного старика, а внизу, у оркестра, Уолтер Лэмб сиял алебастровой лысиной, словно мраморный фонтан. Меня раздражали сидевшие рядом юноша и девушка: пользуясь музыкой, они держались за руки, читали «Шропширского парня»161 и разглядывали какие-то мерзкие иллюстрации. Другие ели шоколад и скатывали серебристую обертку в шарики. Я зашла в туалет на станции метро и обнаружила в этом целомудренном закутке небольшую компанию. Огромная собака какой-то старухи пила воду из стакана, а ее дочери пришли к ней с дневным визитом; в этой странной обстановке мы все были очень дружелюбны, и я подумала, что очень разумно не ведать ложного стыда. Встретилась с Л. в «Spikings»162; мы выпили чаю и были очень счастливы, потом остановились в Эрлс-корте и зашли к его матери, но ее не оказалось дома. Нас провели в огромную комнату с высоким потолком, где в полумраке на краешке дивана сидела крошечная старушка. Более безотрадного зрелища нельзя было вообразить. Только что Л. получил из «Times» еще одну книгу о путешествиях по Индии163, а ведь он было решил, что его уволили.
14 февраля, воскресенье.
Сегодня снова дождь. Я почистила серебро – занятие легкое и благодарное. Оно так быстро снова начинает блестеть. Пришел Филипп, и они с Л. отправились гулять. Он обедал с нами, и мы проговорили до половины четвертого. Теперь они с Сесилом сильнее прежнего отчаялись попасть на фронт: предпочтение отдают любым кадровым офицерам. У Сесила есть пулемет, поэтому его могут отправить, а если отправят, то почти наверняка убьют. Бедняга Филипп, как мне показалось, был немало встревожен своими перспективами. Что ему делать после войны? Он думает, что придется эмигрировать. Сесил хотел бы остаться в армии, но без денег это невозможно, а ни у одного из них нет ни гроша. £500 в год куда ценнее красоты или звания. Филипп задержался у нас – возможно, ему действительно очень хотелось поговорить о себе, но потом пришлось возвращаться в Колчестер, где единственное сносное блюдо – устрицы. Мужчины, по его словам, шутят без передышки: чем хуже идут дела, тем больше они смеются. Потом мы с Л. пошли вниз по реке навстречу ледяному ветру, который и сейчас бушует за окнами, и с радостью вернулись домой к чаю; теперь мы, как обычно, сидим среди книг, бумаги и чернил и просидим так до самого сна, разве что мне еще предстоит починить юбку, которая вчера разошлась надвое. Л. пишет рецензию на книгу об Индии. Я читаю один из поздних томов Мишле – превосходную, единственную сносную историю. Соседи поют ту же песню, которую разучивают уже три месяца, – гимн. Из всего этого ясно, что мне не хочется чинить юбку и решительно нечего сказать.
15 февраля, понедельник.
Об этом утре нечего сообщить, если не считать моей убежденности в том, что миссис Ле Грис – самая добродушная женщина в Англии и, если ей достанется двадцатикомнатный дом в Саутгемптоне, она добьется грандиозного успеха. Стоит только упомянуть, что нам нужно собачье мыло, и она уже моет Макса, которому это было крайне необходимо.
После обеда мы оба поехали в Лондон: Л. – в библиотеку, я – бродить по Вест-Энду в поисках одежды. Я и вправду хожу в лохмотьях. Очень забавное занятие. К тому же с возрастом все меньше робеешь перед величественными продавщицами. Эти огромные магазины нынче похожи на дворцы фей. Я носилась по «Debenham»164, «Marshall»165 и прочим местам, делая, как мне казалось, весьма осмотрительные покупки. Продавщицы часто бывают очень очаровательны, несмотря на змеевидные локоны черных волос. Кстати, на станции «Дувр-стрит» я встретила Уолтера Лэмба. Ко мне обратился джентльмен в сюртуке, цилиндре, при галстуке, с зонтиком и прочими принадлежностями. Я расхохоталась. Это был старина Уолти, только что обедавший с женой члена парламента и повидавший всех важных особ. Его самодовольство поразительно: оно сочится отовсюду. Потом я выпила чаю и побрела в темноте к вокзалу Чаринг-Кросс, придумывая фразы и происшествия, о которых можно было бы написать. Так, полагаю, и погибают.
Л. пил чай на Гордон-сквер и встретил там миссис Хатчинсон166, нынешнюю пассию Клайва, хотя дыма от нее больше, чем пламени. Как бы то ни было, Клайв одобряет наш замысел периодического издания, а в делах он разбирается, что бы там ни говорили о нем как о творце. Я купила синее платье за 10ш/11п167 и сейчас сижу в нем.

