От татей к ворам. История организованной преступности в России

Именно в таком состоянии и застал местное управление указ об упразднении губных старост (1702 г.). Расформировывая этот старый институт, Петр I сразу же создал новую должность, воеводских товарищей, которые выбирались населением из дворян и должны были решать все дела совместно с воеводой на правах равноправия. Так будущий император попытался примирить выборную и назначаемую власть в масштабах всей страны, но, к сожалению, опыт этот не был удачным. В первой четверти XVIII века местное управление ожидала целая серия разнообразных реформ, которые в итоге практически полностью демонтировали провинциальные учреждения эпохи Московского царства. Однако в народной памяти губные старосты уже успели занять свое место, не зря В. И. Даль записал в своем знаменитом словаре пословицу: «Умный что староста губный: всяк его боится».

5. Разработка, кодификация и основные памятники «губного права»

Документы XVI–XVII вв. не знают такого понятия, как уголовное право. При этом в самих правовых кодексах и делопроизводственных документах употребляется понятие «губное дело», к которому относились все вопросы, принадлежавшие, как правило, к компетенции Разбойного приказа и губных старост. Учитывая это, разумно говорить о существовании в России той эпохи «губного права», которое ближе всего напоминает по своему содержанию то, что мы теперь называем уголовным и уголовно-процессуальным правом.

Надо иметь в виду, что нормами «губного права» пользовался не только Разбойный приказ, но и другие учреждения, которым по случаю или в силу традиции доверялась борьба с преступностью. Таким образом, упрощая дело, под «губным правом» следует понимать совокупность юридических норм, регулировавших все возможные стороны (административную, судебную, процессуальную) губного дела.

Чтобы представить себе тот объем законодательных новелл, который охватывало «губное право», достаточно обратиться к Соборному уложению. Из 25 глав этого кодекса с деятельностью Разбойного приказа непосредственно связаны 2 главы – XXI и XXII, состоящие из 104 и 26 статей соответственно. Из других «судебных» разделов Уложения эти главы по числу статей превосходит только гл. X, посвященная общему порядку судопроизводства, распространявшемуся на все учреждения.

Разбойный, как и прочие московские приказы, не обладал правом самостоятельно принимать основополагающие законодательные акты, но при этом активно участвовал в процессе законотворчества. Придание юридической силы тому или иному закону происходило только с распоряжения царя и/или Боярской думы, однако, поскольку нормы «губного права» не охватывали все необходимые вопросы, Разбойному приказу приходилось заниматься правотворчеством, самостоятельно изобретая решения для тех ситуаций, что не были прописаны в законах. В дальнейшем подобные неписаные нормы могли стать законом или, напротив, быть отвергнутыми.

Судьи Разбойного приказа обладали правом законодательной инициативы. В ряде случаев судья иногда вместе с дьяками докладывал царю и Боярской думе о том или ином вопросе, попутно предлагая его решение. Первый известный пример такого рода относится к 26 ноября 1555 года, когда глава Разбойного приказа боярин кн. И. А. Булгаков делал доклад царю. В докладе были обозначены 4 правовые ситуации, по которым у Булгакова были как вопросы о том, каким образом следует поступать в определенных случаях, так и конкретные предложения. Подобная практика продолжала существовать и в первой половине XVII века, когда с такими докладами выступали кн. Д. М. Пожарский, М. М. Салтыков, а во второй половине столетия – В. Ф. Извольский.

В отличие от производимых по случаю докладов царю и Боярской думе о разрешении правовых трудностей, государь и члены думы более регулярно рассматривали вносимые из Разбойного приказа статейные списки заключенных, которым высшая судебная инстанция Московского царства выносила приговор, когда приказные судьи затруднялись принять решение.

Приведем пример. Указ 1637 года о наказании преступников с малой и средней виной был принят во время того, как Михаил Федорович слушал «в комнате» статейный список. К указу примыкала помета, сделанная дьяком Разбойного приказа Иваном Трофимовым, о том, как должен был реализовываться законодательный акт и каким образом квалифицировать малую и среднюю вину.

В другой раз, в 1639 году, в указную книгу было внесено судебное решение о взыскании вытей с вологжанки вдовы Домницы, с тюремщиков которой следовало взять запись о том, чтобы не изувечить ее. Подобные судебные решения, принимаемые царем во время слушания статейного списка, носили характер прецедентных и отбирались руководством Разбойного приказа произвольно.

В иных случаях участие Разбойного приказа в законотворчестве было еще более косвенным. Например, при обсуждении вопроса о восстановлении института губных старост учитывались материалы не сохранившейся выписки, которую подготовили в приказе.

Уже после того, как правовой акт был принят, царские указы и прочие законодательные материалы сохранялись в специальном месте. Так, дьяки Разбойного приказа И. Софонов и Н. Посников положили в особый ящик отписку с подлинным текстом указа Михаила Федоровича 1627 года за пометой думного дьяка Федора Лихачева. Содержание отписки обычно копировалось в указные книги, делая ненужным обращение к подлиннику законодательного акта.

Указные книги Разбойного приказа были основными, не считая Соборного уложения 1649 года и Новоуказных статей 1669 года, памятниками права, где содержались нормы, регулировавшие губное дело. К ним можно отнести характеристику А. Г. Манькова, посвященную русскому законодательству того времени: «о конкретном, предметном характере законодательства», что «связано с эмпирическим образом мышления того времени, с определенной неспособностью к большим обобщениям, абстракциям».

Сопоставление сохранившихся источников позволяет уточнить механизм их формирования. Действительно, сначала именно решение конкретного дела, занесенное в указную книгу, становилось законодательной нормой, но по прошествии времени, когда таких записей становилось много, назревала потребность в их систематизации и анализе. В приказе составлялась новая редакция указной книги с наиболее актуальными и необходимыми нормами, сформулированными уже в абстрактной форме. Предложенная нами схема нуждается в уточнении. В XVI веке первичные записи носили более синтетический и организованный характер, в то время как в первой половине XVII века в книгу прямо копировались указные грамоты и решения царя и бояр по конкретным делам.

Законодательство Разбойного приказа не носило всеохватывающий и комплексный характер. Отвечая на одни вопросы, оно умалчивало о других. Но это не значит, что их решение пускалось на самотек. Оно существовало по умолчанию, в силу традиции, сохраняясь в обыденном делопроизводстве. В свете этого факта неудивительно, что в приказе вынуждены были время от времени напоминать губным старостам, нередко по их просьбе, об определенных нормах. Наконец, существовал целый пласт законодательных актов, не входивших в указные книги и отражавших всего лишь текущие преобразования (Уложение Бориса Годунова, указ об отмене сыщиков). Еще одним выражением несистемного характера законодательства являются случаи, когда царь и Боярская дума заново утверждали старые нормы в виде новых указов и приговоров, несмотря на то что были известны более ранние посвященные подобным проблемам законодательные акты.

Как и большая часть делопроизводства Разбойного приказа, его законодательство прежде всего регулировало процессуальную деятельность губных старост и определяло их правовой статус. Однако тот факт, что с точки зрения содержания указные книги были обращены к агентам Разбойного приказа, не должен вводить нас в заблуждение по вопросу их функциональности. Эти законодательные памятники не являлись кодексами, предназначенными для суда на местах, а носили делопроизводственный характер и составлялись для собственного пользования. Обычно губным старостам предписывалось действовать согласно выданным им наказам, в которых содержалось большинство необходимых инструкций. Отдельные положения указных книг могли сообщаться в рамках указных грамот.

Начало XVII века привело к перемене в положении дел. Изменения в правосознании, которые предстоит еще объяснить, привели к распространению Указной книги 1616/17 года в ряде частных списков. Эта тенденция в дальнейшем продолжала крепнуть – достаточно вспомнить, сколь быстро было раскуплено первое издание Соборного уложения. Во второй половине XVII века известен очень интересный случай – на суде жители одного из городов апеллировали к недавно принятым законодательным актам, в то время как контролировавший тяжбу воевода, не располагая ими, вынужден был писать в Москву.

Впрочем, еще оставались некоторые памятники права, в применении которых Разбойный приказ имел большой опыт, в отличие от других учреждений и тем более частных лиц. Речь идет о Кормчей книге, которая использовалась в Разбойном приказе уже в первом десятилетии после Смуты, когда этот законодательный кодекс еще не был напечатан и существовал в рукописных копиях. В 1624 году Разряд запрашивал информацию у Разбойного приказа о наказании, которое полагается зависимым людям, убившим своих господ. Ответная память содержала выписки из ряда подходящих судебных дел, среди которых имелось и дело убийц Семена Полибина, сожженных за свое преступление по приговору Боярской думы. Вообще сожжение, как вид смертной казни, не упоминается ни в одном из законодательных актов вплоть до Соборного уложения, но на практике оно применялось к еретикам и колдунам. Что до данного случая, то, как видно из Новоуказных статей 1669 года, такое наказание было напрямую взято из Кормчей.

В целом же знакомство с бытованием отдельных новелл и памятников уголовного законодательства приводит нас к неожиданному выводу о том, что Разбойный приказ невольно играл роль своеобразного культуртрегера в области права. Из канцелярии этого ведомства рассылались Кормчие книги губным старостам, Новоуказные статьи 1669 года – воеводам, сыщикам и в другие приказы, например в Сибирский, который в свою очередь распространял их на подведомственной ему территории.

Впрочем, это лишь вершина айсберга. В сотне уездов губные учреждения постоянно получали массу указных грамот и наказов, где излагались различные нормы губного права, с которыми знакомились не только губные старосты и подьячие. Ежегодно в каждой губе из числа сошных и посадских людей выбирали целовальников и сторожей, получавших от воевод и губных старост наказные памяти. Эти документы являлись чем-то вроде ордеров, удостоверявших правомочность отдельных следственных действий и очерчивавших основной круг обязанностей выборных лиц. Бесспорно, не все целовальники и сторожи были грамотны, а следовательно, способны прочесть выдаваемые им памяти, но очевидно, что содержание этих актов так или иначе сообщалось им руководством. Таким образом ежегодно сменявшие друг друга сотни жителей городов и сельских обитателей, посадских людей, ремесленников и простых крестьян на практике знакомились с нормами губного права и получали определенный опыт в их применении.

После того, как мы дали общую характеристику губного права и сказали о его особенностях, самое время показать, каким образом эти нормы действовали в реальности.

Ход судебного дела

Несмотря на то что до нашего времени дошло не так много полных уголовных дел, вполне возможно реконструировать их типичную структуру благодаря сохранившимся отдельным документам, которые могли входить в них, и актам, позволяющим понять, как работали делопроизводственные механизмы Разбойного приказа и губных изб. В ту эпоху под делом обычно понималась посылаемая в приказ совокупность документов по конкретному преступлению, по которой требовалось вынести приговор. Естественно, на этом местном уровне почти весь актовый материал представляет собой результат работы губной избы. Но, прежде чем следственные материалы могли быть отправлены в Москву, в них должны были присутствовать два компонента.

Во-первых, это фиксация преступления, которая давала старт следствию, чаще всего в форме привода (документа о задержании преступника с поличным и предъявлении его властям), извета (заявления-челобитной, подкрепленного доказательствами), досмотра найденного тела для определения насильственного характера смерти. Во-вторых, после этого губной староста и его подчиненные были обязаны либо допросить подозреваемого и решить вопрос о заключении его в тюрьму, либо, в случае установления насильственного характера смерти, провести опрос местного населения.

Следующий этап начинался с отправки в Разбойный приказ отписки. В ней, как правило, в виде концентрированного отчета предоставлялись данные о начатых делах. В приказе принималось решение о дальнейших действиях губных старост. Оно чаще всего выражалось в требовании предоставить в Москву подлинные документы, составлявшие дело. Обычно, если в приказе находили основания достаточными, губному старосте направлялась грамота, разрешающая пытку подозреваемого или проведение обыска (опроса местного населения). Далее материалы, приложенные к отписке, снова поступали в Разбойный приказ, где выносился приговор и, если ответчик признавался виновным, решался вопрос о возмещении им ущерба, нанесенного истцу. Финальным аккордом дела становилось получение в приказе решения о приведении приговора.

Представленная схема хотя и верна в основных своих моментах, но, будучи умозрительной, не может полностью соответствовать реальности, поскольку существовали и некоторые исключения. Одним из таких исключений было примирение истцов и ответчиков в уголовных делах.

Можно ли было пойти на мировую с преступниками?

Государство долгое время не позволяло мириться истцам и ответчикам, признавая социально опасный характер тяжких уголовных преступлений. В Уставной книге 1555–1556 гг. примирение с преступниками было запрещено «для земских дел, чтоб лихих (людей. – А. В.) вывести». Указная книга 1616/17 года подтвердила запрет, установив еще и пеню для истцов, которые будут приносить мировые челобитные. В таком виде эта законодательная новелла вошла и в Соборное уложение 1649 года.

В чем же была причина популярности мировых в разбойных татебных и убийственных делах? На первый взгляд истцы не были заинтересованы в том, чтобы преступники, от которых они пострадали, избежали наказания, однако это не так. Во-первых, не все правонарушения, подпадавшие под компетенцию Разбойного приказа, были в действительности опасны для общества или совершались с особой жестокостью – часто приказ имел дело с мелкими кражами, грабежами и убийствами, происходившими в ходе спонтанных конфликтов. Во-вторых, истец был особенно заинтересован в компенсации понесенных им убытков и в случае примирения имел больше шансов вернуть все или почти все имущество. Несмотря на то что в результате розыска власти принуждали ответчика возместить урон, на практике это не всегда получалось сделать сполна. Например, если показания преступников о количестве украденного или награбленного, полученные под пыткой, отличались в меньшую сторону от того, что заявил истец, судьи рассчитывали компенсацию со слов преступника.

События могли развиваться и по иному сценарию. Что, если в руках палача вор признается в совершении целой серии краж? Тогда имущество преступника будет «развычено», т. е. разложено на доли (выти), которые пойдут на удовлетворение истцов. Часто бывало и так, что после продажи движимого и недвижимого имущества преступника полученных денег не хватало для полноценной компенсации каждому из пострадавших, которым возмещалась лишь малая толика отнятого у них. Наконец, в-третьих, судопроизводство было делом хлопотным, требовавшим времени и денег при неясности конечного результата. Значительно экономнее было пойти на мировую, избегая как судей, желавших подношений, так и столь привычной для той эпохи приказной волокиты.

Полюбовное разрешение тяжбы между истцом и ответчиком в целом было невыгодно для Разбойного приказа, руководство которого резонно опасалось, что воры, разбойники и убийцы раз за разом будут уходить от ответственности, а уровень преступности – расти. Однако был еще и финансовый аспект: приказ не получал законные пошлины, поскольку истцы, уговорившись с преступниками, не ходя в суд, «емлют свои иски без государева указу таем». Более того, движимые алчностью истцы могли после заключения мировой бить челом в приказ на тех же преступников, требуя компенсации причиненного ущерба.

Насколько примирение истцов с преступниками было обычным делом, видно из письма тульского помещика Афонасия Никифорова, увещевавшего брата не мириться с Евлампием Мишенским по делу, находившемуся в Сыскном приказе, лишь потому, что ответчик сначала уговорился уладить дело полюбовно, но потом «посмеялся да уехал».

О том, как вообще происходило примирение, можно судить из следующего дела. В 1654/55 году братья Каверя и Осип Бердяевы, а также сын одного из них Семен и племянник Григорий Степанов вместе со своими людьми приехали в село Григорово, где проживали Осип и Артемий Лихаревы. Бердяевы били братьев Лихаревых, оскорбляли их мать и жену Осипа, досталось и местным жителям, в столкновении с которыми убили крестьянина Ивана Аникеева. Когда же Лихаревым удалось укрыться от нападавших в хоромах, те принялись сечь двери и окна саблями, а затем подожгли солому, чтобы выкурить их из дома. Судя по всему, Бердяевым не удалось заставить оборонявшихся покинуть стены жилища, после чего грабители схватили одного из людей Лихаревых, обокрали их и уехали. Пострадавшие били челом на Бердяевых в Разбойном приказе, оценив свой иск в 120 рублей, но Каверя, Осип и Семен, «узнав свою вину, не дожидаючи государева указу и тому делу вершенью», пошли на мировую с истцами. Бердяевы дали на себя запись, в которой обещали явиться с повинной в четверг первой («светлой») недели Пасхи 1656 года в село к Лихаревым и при посредниках С. Я. Полуехтове и Я. И. Монастыреве, вероятно, обсудить условия заключения мирового соглашения.

Распространенность мировых нуждалась в легализации. Новоуказные статьи в целом повторили запрет на мировые из Соборного уложения, но дополнили его небольшой оговоркой, разрешив примирение только в своем иске. Фактически же это было равносильно легализации мировых по тяжким уголовным преступлениям вообще. Уличенный в преступлениях против нескольких лиц человек продолжал находиться под следствием даже после того, как примирился с некоторыми из истцов.

Искусно вписанная в прежнюю законодательную новеллу оговорка снимала многочисленные противоречия между интересами государства и частных лиц. Дозволяя примирение, Разбойный приказ не ограничивал свои полномочия по борьбе с преступностью и при этом уступал населению, давно прибегавшему к подобной юридически запрещенной практике. Кроме того, уголовное дело, по которому подавалась мировая челобитная, считалось закрытым («вершеным»), что улучшало показатели эффективности деятельности приказа, избавленного в данном случае от необходимости руководить непростыми процедурами. Казна также выигрывала от такого решения: по договоренности один из участников мирового соглашения (обычно преступник) выплачивал все необходимые пошлины с передаваемой истцу компенсации и покрывал иные судебные издержки. Если в челобитной не указывалось, с кого следует взимать пошлины, то они разделялись пополам между истцом и ответчиком.

Наконец, легализация позволила, как следует из обнаруженного нами законодательного акта, установить размер пошлин, взимаемых за мировую челобитную. 18 апреля 1687 года судья Разбойного приказа В. Ф. Извольский по царскому указу приказал брать по гривне (10 коп.) с тех, кто принесет мировую челобитную, и записывать эти деньги статьей в приход.

6. Преступность в Москве XVI–XVII вв.

Уже в XV веке, когда Москва стала столицей единого Русского государства, численность ее населения составляла десятки тысяч человек. В XVI веке число жителей города выросло до 100 тысяч, в XVII веке приблизилось к 200 тысячам человек. Столица была не только самым большим городом Московского царства, но и одним из самых крупных городов Европы той эпохи.

Ночные улицы густонаселенной Москвы были небезопасны. Грабежи и кражи были обычным делом и заставляли обывателей не только обзаводиться крепкими замками, но и быть осторожнее после захода солнца. А если случалось кому возвращаться домой затемно из гостей, то заботливые хозяева старались снабдить его вооруженными слугами. Для того чтобы хотя бы частично обезопасить столичные улицы, великий князь Иван III в 1503/04 году устроил в городе особые решетки.

Побывавший в России в 1517 и 1526 гг. австрийский посол Сигизмунд Герберштейн писал, что в ряде мест улицы при наступлении темноты перекрываются бревнами, решетками или воротами, которые стерегут приставленные к ним сторожа. Всякого, кто появлялся на улицах в неурочное время, могли бросить в тюрьму, исключение делалось лишь для знатных людей, которых сторожа провожали до дома.

Земский приказ – центр управления Москвой XVI–XVII вв.

Сама по себе организация решеток, хотя и ограничивала перемещение преступников по ночам, не была достаточной мерой для обеспечения безопасности в Москве. Столица нуждалась в особой системе управления. В 1500 году впервые упоминается особый земский дьяк, который вместе с другими должностными лицами ведал нуждами города. Позднее, при Иване IV Грозном в середине XVI века, был создан Земский приказ, который впервые появляется на страницах исторических источников в 1564 году. К началу XVII века это ведомство в связи с ростом города стало располагаться в двух зданиях, в Старом и Новом Земском дворе, которые находились на месте современного Исторического музея и Манежа соответственно.

В компетенцию Земского приказа входили едва ли не все вопросы, связанные с обеспечением жизни столицы. Руководство этого учреждения и его служащие отвечали за профилактику и тушение пожаров, строительство мостов, делавших удобным перемещение по столичным улицам, боролись с корчемством и азартными играми, собирали налоги с местного населения и судили его по уголовным и гражданским делам.

Обеспечение правопорядка ложилось на плечи сотских и десятских, назначавшихся из дворян объезжих голов, которым помогали выборные горожане. Кроме того, улицы охранялись упоминавшимися ранее сторожами и решеточными приказчиками.

О злоупотреблении судей Земского приказа

Как мы видим, в распоряжении начальников Земского приказа находился большой объем власти, который соблазнительно было использовать для собственного обогащения. Упреки руководства этого учреждения в злоупотреблении служебными полномочиями звучали с самого момента его появления. Вот что писал о Земском приказе Генрих Штаден, проживший в России с 1564 по 1576 год: «Сюда приводились на суд все те, кого пьяными находили и хватали ночью по улицам. Штраф был в 10 алтын, что составляет 30 мариенгрошей или польских грошей. Если где-нибудь в тайных корчмах находили пиво, мед или вино – все это отбиралось и доставлялось на этот двор. Виновный должен был выплатить тогда установленный штраф в 2 рубля, что составляет 6 талеров, и к тому же бывал бит публично на торгу батогами. Было много приказчиков или чиновников, которые за этим надзирали. И прежде чем приведут они кого-нибудь на [Земский] двор, еще на улице могут они дело неправое сделать правым, а правое, наоборот, неправым. К кому из купцов или торговых людей эти приказные не были расположены, к тем в дом подсылали они бродягу, который как бы по дружбе приносил стопочку вина. За ним тотчас же являлись приказные и в присутствии целовальников хватали парня вместе с хозяином, хозяйкой и всей челядью. Хозяину приходилось тогда растрясать свою мошну, коли он хотел сохранить свою шкуру».

В дальнейшем в середине XVII века злоупотребления руководства Земского приказа стали одной из причин Соляного бунта. Как известно, восстание 1648 года началось с того, что москвичи с возмущением пожаловались на судью Земского приказа Леонтия Степановича Плещеева за то, что терпят «во всяких разбойных и татиных делах по ево Левонтьеву (Плещеева. – А. В.) наученью от воровских людей напрасные оговоры». В результате царь Алексей Михайлович вынужден был приговорить Плещеева к смертной казни, однако ненависть народа к бывшему главе Земского приказа была столь велика, что москвичи отбили его у стражи по пути на Лобное место и жестоко расправились с ним.

Во второй половине XVII века ситуация со злоупотреблениями едва ли изменилась. Так, в Москве ходили слухи о том, что глава Земского приказа с 1656 по 1672 год, думный дворянин Прокофий Кузьмич Елизаров, дает возможность разбойникам откупиться от наказания.

Анонимный донос царю Алексею Михайловичу

Еще больше сведений о том, как велики были злоупотребления властей, управлявших Москвой, можно узнать из анонимного доноса царю Алексею Михайловичу. «Будет, что у тебя, государя, близ твоего царского дворца, великое воровство чиниться на земском дворе. Многие ведомые воры из ссылок собрались, записываются в метельщики, и многие беглые рейтары и солдаты, и всякие служилые люди, збегши с твоей великого государя службы, живут для воровства, торгуют вином и табаком во всех избах ортельми, вино продают в чарки и в ковши, и в скляницы, и под заклады дают, а заклады принимают татиные и разбойные, и сами пьяных грабят. А деньги они делят помесячно, а достается им на месяц рублев по пятнадцати и больше, да они ж нарядчикам с артели дают рубли по три и по четыре на месяц. А всего у них винной и табачной продажи сходится на месяц рублев по тысяче и больше. А зернью, государь, они, запоя пьяных, все заговором оговаривают и даром отнимают и грабят, кости и карты подделывают, а Земского, государь, приказу начальные люди про то их воровство, про все ведают, да покрывают, потому что они и с ними во всем делятся, и они их во всем покрывают да из стороны оберегают. И ныне их, воров, собралося на Земском дворе больши тысячи человек, и от того их воровство твоей великого государя службе великая спона, и многие, государь, от них домы разорились. Да они ж, метельщики, держат у себя молодых робят и чинят с ними содомский грех, и беззаконие от них многое чинится».