От татей к ворам. История организованной преступности в России

Задержания ноября – декабря 1647 года

16 ноября 1647 года вор Ивашка Шкара сбежал из тюрьмы Земского приказа. Посланный на его поиски отряд из 30 человек во главе с Григорием Гридцовым быстро нашел беглеца в его собственном доме. Неожиданно для себя власти раскрыли настоящий воровской притон, задержали еще четырех воров: Никитку Коробейникова, Омельку Пороховщика, Ивашку Зайца и Ивашку Меньшого Барышникова. Кроме того, у Шкары нашли большое количество краденого имущества и изъяли орудия преступлений («татиные снасти») – ломы и ключи.

Возвращенный в Земский приказ Ивашка Шкара под пытками указал, что его знакомый Филка Рогов украл лошадей у одного из москвичей. Филку Рогова также вскоре привели к допросу, на котором он сознался в конокрадстве. Интересно, что властям не понадобилось долго искать Рогова, сидевшего все это время за приставом в Земском приказе. Как выяснилось, днем он сидел под стражей, а ночью уходил заниматься своим преступным ремеслом, так что успел принять участие в шести кражах и двух грабежах. Вместе с Роговым на дело ходили 24 человека, из которых быстро удалось разыскать лишь трех преступников. По показаниям преступников удалось установить 22 скупщиков краденого, из них 6 человек признали свою вину, 7 человек отрицали предъявленные им обвинения, а остальных подозреваемых задержать не удалось.

Помимо этого, Рогов открыл властям еще один притон, который держал зависимый человек боярина князя Д. М. Черкасского Васька Бестужев, также занимавшийся кражами, причем помогал ему в качестве наводчика один из решеточных приказчиков. Часть подельников Бестужева благодаря оперативным действиям подчиненных Земскому приказу людей удалось арестовать.

Однако на этом задержания не прекратились. 29 ноября поймали татя Тимошку с поличным. Вместе со своими товарищами он совершил почти 20 грабежей и краж. Кроме того, две кражи закончились неудачно. В первый раз шайку воров чуть не поймали на месте преступления, а во второй раз потолок дома, где хранились ценности, оказался слишком крепок, чтобы его разобрать. Интересно, что среди его подельников были не только гулящие люди, но и пристав одного из центральных судебных ведомств государства, Московского судного приказа.

Еще две шайки преступников обезвредили 9 декабря благодаря доносам, один из которых был подан вором Артюшкой Игнатьевым. Подельники Игнатьева, в отличие от других московских преступников, ходили совершать кражи в Дмитров, а продавали краденые вещи в столице. Не совсем типичным было и социальное происхождение преступников, среди которых все, кроме одного дмитровского гулящего человека, были солдатами.

Задержание отдельных преступников шло и после 9 декабря и продолжалось почти до конца декабря. В целом же в результате действий Земского приказа с 16 ноября по 25 декабря 1647 года задержали 25 воров, сознавшихся под пытками в 57 кражах и грабежах. Были установлены имена их подельников (33 человека), которых так и не смогли разыскать. Из 49 скупщиков краденого задержали лишь 28, большая часть этих людей признала свою вину в совершении преступлений.

О проблемах при организациях облав

Подобные крупномасштабные задержания было достаточно непросто провести так, чтобы они закончились успехом. В 1687 году по решению царя и думы Сыскному приказу, который в то время боролся с преступностью в столице, предстояло совершить рейд по всем столичным слободам, где могут жить преступники, против которых имелись серьезные доказательства. Обыски и облавы следовало проводить, не сообщая о них в другие приказы, которые управляли этими слободами, для того чтобы подозреваемые не убежали, скрыв улики. Однако, как следует из второй части законодательного акта, Сыскной приказ все же был обязан известить другие приказы, но, вероятно, во время или даже после проведения следственных действий, когда возникнет надобность в послушных грамотах, подчинявших слободских старост и других чинов агентам Сыскного приказа.

Московские карманники

Как мы видим из приведенных ранее примеров, чаще всего преступления совершались в темное время суток в Москве. Однако и днем в столице не стоило терять бдительности, поскольку на улицах зазевавшиеся горожане могли стать жертвой карманников. Впрочем, термин «карманник» не совсем применим к той эпохе, так как в русской одежде допетровской эпохи не было карманов. До начала XVIII века воры срезали мешочек с деньгами (мошну), подвешенный к русской одежде. Именно поэтому предшественников воров-карманников иногда называли мошенниками.

Хороший пример того, как действовали преступники, снимавшие имущество жертвы с ее одежды, представляет нам следующая история. 1 октября 1692 года в Москве проходил крестный ход в честь Покрова Пресвятой Богородицы. Среди тех, кому власти поручили следить за порядком во время этого мероприятия, были подьячие Василий Юдин и Роман Артемьев. Стоило им потерять бдительность, как они стали жертвой воров, укравших у подьячих по набору из ножа и вилки. Рукояти столовых приборов были украшены лазоревой финифтью и позолоченными жуками из серебра. Вещи эти являлись не только красивыми, но и дорогими: каждый набор оценивался в 5 рублей.

Найти вора по свежим следам подьячим не удалось. Хотя подозрение пало на мальчика Гараську, который глазел на крестный ход неподалеку, поличного у него не нашли. Мы не знаем, чем закончилось это дело, но обычно в таких случаях у жертв карманников оставалась надежда на то, что их краденые вещи всплывут у кого-либо из торговцев.

Именно так и произошло в случае с торговым человеком Иваном Дмитриевым, у которого ночью грабители отняли шапку, нож, мешочек с 7 рублями и ключи от лавки. На следующий день после ночного столкновения с лихими людьми Дмитриев приметил все свои вещи, выставленные на продаже в одной из лавок. Естественно, незадачливый скупщик краденого был задержан и наказан.

Разбойная экспедиция из Москвы

Ранее мы уже упоминали, что одна из шаек, которую задержали во время облавы в Москве в 1647 году, хотя и базировалась в столице, где сбывала награбленное, но занималась преступным промыслом в другом городе. По-видимому, существовали и другие банды, которые действовали подобным образом.

О том, как формировались такие компании преступников, можно составить представление из показаний солдата Микитки Игнатьева. Родом Игнатьев был из Казани, где проживал у одного из стрельцов в хозяйстве до тех пор, пока зимой 1685 года не перебрался в Москву. В столице он скитался меж постоялых дворов, зарабатывая на жизнь портным делом, вплоть до середины апреля 1686 года. В это время москвич Васька Иванов собрал группу из 13 гулящих людей, в которую вошел и сам Игнатьев. При этом интересно, что по именам он знал всего несколько своих подельников, остальные утаивали свои имена, отчества и происхождение. Васька Иванов провозгласил себя атаманом и, скорее всего на свои средства, в устье Яузы купил большую лодку вместимостью более 16 человек и грузоподъемностью до 500 пудов.

Из устья Яузы экспедиция разбойников двинулась по Москве-реке, затем по Оке и дальше по Волге мимо Нижнего Новгорода до Балахны. Первой жертвой преступников стала встреченная на Оке лодка, затем последовали и другие суда. В результате недельного рейда преступники взяли денег более чем на 2500 рублей и имущества более чем на 500 рублей. Вся эта по тем временам огромная добыча была поровну поделена между всеми участниками разбойных нападений.

Корчемство, азартные игры и проституция

Как видно из уже упоминавшегося нами анонимного письма, содержание которого дошло до самого царя, многие из тех, кто был связан с преступным миром или являлся его частью, занимались корчемством, то есть незаконной продажей вина. И это неудивительно, ведь подпольная торговля алкоголем в большом городе приносила огромные барыши. Спрос подогревал и тот факт, что легальных кабаков было немного – в 1626 году на всю столицу приходилось всего 25 подобных заведений. Подпольные места, где можно было выпить, не только наносили ущерб казне, но и справедливо считались притонами, где могли встречаться преступники, где играли в такие азартные игры, как карты и зернь (кости), где обирали и обкрадывали пьяных посетителей. Наконец, в корчмах можно было попробовать табак, находившийся под строгим запретом, и даже найти продажную любовь.

Документы сохранили не так много сведений о проституции в Москве, да и вообще в России XVI–XVII вв., зато в сочинениях иностранных авторов есть несколько любопытных мест на эту тему. Вот что пишет Адам Олеарий, побывавший в Москве в 1636 и 1639 гг.: «Перед Кремлем находится величайшая и лучшая в городе рыночная площадь, которая весь день полна торговцев, мужчин и женщин, рабов и праздношатающихся. Вблизи помоста, где на вышеозначенном рисунке представлены великий князь и патриарх, стоят обыкновенно женщины и торгуют холстами, а иные стоят, держа во рту кольца (чаще всего – с бирюзою) и предлагая их для продажи. Как я слышал, одновременно с этой торговлею они предлагают покупателям еще кое-что иное».

Другой иностранец, посетивший эти же торговые ряды в 1678 году, прямо говорит то, на что всего лишь намекал Олеарий: «Некоторые во рту держали колечко с бирюзой; я в недоумении спросил, что это значит. Москвитяне ответили, что это знак продажности бабенок».

Подводя итог преступности в Москве, нужно отметить, что воровской мир столицы отличался от провинциального. В густонаселенном городе, где на улицах были сторожа, трудно было совершать разбой, поэтому здесь процветали домовые и карманные кражи. К тому же московские разбойники, по-видимому, старались избегать поджога, излюбленного приема провинциальных преступников, желавших скрыть следы злодеяния. Огонь мог не только привлечь внимание объезжих голов, но и попросту уничтожить весь город.

Внимательный читатель уже отметил, что преступники, о которых мы рассказывали, в основном происходили из низших слоев населения, зависимых и гулящих людей. На тернистый и недолгий преступный путь их часто толкала нехватка средств к существованию. Если верить австрийскому послу Августу Мейербергу, который побывал в Москве в 1661–1662 гг., то господа не только не давали многим холопам хорошей одежды, но и кормили их дурной едой. Неудивительно, что многие из слуг грабили дома и отбирали деньги и одежду у тех, кто рискнул без охраны пройтись по улицам ночной столицы. Также Мейерберг упоминает о том, что уличные сторожа часто покрывали или потворствовали ночным грабителям за долю в добыче, в чем мы успели убедиться ранее, когда рассказывали о задержаниях 1647 года.

Однако не только зависимые или гулящие люди совершали преступления. Случалось, что и представители правящей элиты не гнушались лично разбойничать и убивать. Например, в 1688 году задержали стольника князя Якова Ивановича Лобанова-Ростовского и дворянина Ивана Микулина, которые вместе с подручными убили во время разбойного нападения двух крестьян. Сам князь отделался ударами кнута, а вот его сообщников повесили. Наконец, не стоит забывать о необычайно громком деле банды стольника Прохора Кропотова, о котором мы уже рассказывали в одной из глав этой книги.

7. Из истории нескольких уголовных дел XVI–XVII вв.

Архивы судебных учреждений и местных властей XVI–XVII вв., боровшихся с преступностью, сохранились недостаточно хорошо. Большинство судебных дел было утрачено, другие дошли до нас в отрывках, но даже и те немногие документы, которые полностью пережили многие столетия, всего лишь рассказывают нам о самых типичных и тривиальных уголовных делах. Из всего объема известных данных мы выбрали несколько наиболее интересных историй, которые отличаются от основной массы преступлений, оставивших след в исторических источниках.

Разграбление монастыря и убийство Адриана Пошехонского

История преподобномученика Адриана Пошехонского в основном известна нам из его жития, обладающего высокой достоверностью. В центре первой части этого памятника, составленной в начале 70-х гг. XVI века, находится земной путь игумена Адриана, жестоко убитого группой разбойников в марте 1551 года. Во второй части, датируемой концом 20-х гг. XVII века, рассказывается об обретении мощей преподобномученика, а также о чудесах, происходивших от них и от Адриановской иконы Успения Божией Матери.

Предметом нашего анализа является житийный рассказ о последнем дне жизни игумена Адриана, о поисках и наказании его убийц, ограбивших монастырь, помещенный под заголовком «Страдание преподобного отца нашего игумена Адриана от розбойник» в первой части жития.

В ночь с 5 на 6 марта вооруженные жители Белого села ворвались в монастырь и, найдя спрятавшегося игумена Адриана, стали выпытывать у него местонахождение ценного монастырского имущества. Вскоре игумен отдал им сосуд с 40 рублями, собранными братией на строительство большой монастырской церкви, после чего с ним жестоко расправились. Выставив у обители охрану и бросив связанных насельников в подпол, они продолжили грабеж, забрав медь, воск, книги, ларцы, одежду и другую церковную утварь, а также лошадей с возами. В то же время, сломав затвор одной из церквей, они ворвались в алтарь, схватили и начали жестоко пытать трех учеников Адриана, а старца Давида убили сразу же. Тело самого преподобномученика было спрятано разбойниками где-то в окрестностях.

Вернувшись с разбоя, белосельцы распределили награбленное и разошлись по домам. Между тем один из разбойников при дележе добычи утаил ларец, в котором ожидал найти золото, серебро и другие драгоценности. Его надежды не оправдались: оказалось, что в ларце игумен Адриан, известный своей любовью к иконописи, хранил образы, кисти и другой художественный инвентарь. Испугавшись своего открытия, преступник немедленно пришел к их приходскому священнику попу Косарю, который был организатором и идейным вдохновителем разбоя, и просил у него прощения за то, что «дерзнух неподобная украдох у своея братии».

Вскоре собравшаяся «братия» во главе с Косарем осмотрела ларец. Общее мнение высказал сам поп: «Се же бе на нас полищное, се злое». После чего вместе с разбойниками стал думать о том, где бы спрятать злосчастный ларец. Размышления державшего совет духовного отца услышал один из служителей той же церкви Св. Георгия по прозвищу Баба, что наводит на мысль о возможном месте проведения собрания: дворе Косаря или церкви.

Дальнейшая часть рассказа посвящена тому, как тот самый разбойник Иван Матренин, сокрывший ларь, был схвачен и передан в руки властям, раскрывшим преступление и наказавшим виновных. Ее мы рассмотрим наиболее подробно, поскольку она представляет для нас особый интерес. После того как Баба услышал речи разбойников, нам сразу же сообщают, что «поцепихше злодея сего татя Ивана Матренина» привели его к судьям. Но кто взял его под стражу и кому из представителей власти доставили его? На эти вопросы мы не находим ответа. Составитель жития отделывается здесь неясной для историка формулировкой, впрочем достаточной для произведения подобного жанра: «и принях его (Матренина. – А. В.) ко своим, преж государских слуг, сиречь стражем началным старостам Симеону да Ивану с товарыщи с протчими старосты же царские и целовальники повеле…». В дальнейшем рассказчик поясняет, что это были «царские прикащики и старосты губные». Все эти сообщения нуждаются в комментариях.

Начнем с наиболее очевидных фактов. В тексте прямо говорится как минимум о двух губных старостах по имени Симеон и Иван. С большой уверенностью можно сказать, что первый являлся представителем дворовой литвы, записанный в дворовой тетради по городу Романову, князь Семен Александрович Гнездиловский. Он фигурирует как пошехонский и романовский губной староста в 1560 году, спустя 10 лет после убийства Адриана, и в этом нет ничего удивительного, если учесть, что в некоторых случаях губные старосты могли в течение более чем 10 лет сохранять свой пост или избираться несколько раз на значительные сроки. Другого губного старосту возможно идентифицировать с Иваном Плюсковым, занимавшим эту должность в 1564 году. Вероятно, он и кн. С. А. Гнездиловский вместе возглавляли Пошехонско-Романовский округ.

Итак, налицо существование в середине XVI века общей пошехонско-романовской губы, разделенной на более мелкие округа, от каждого из которых избирались губные целовальники. Но кто же еще разбирал дело о нападении на Пошехонскую обитель и убийстве Адриана, кроме губных старост? Помимо губных старост и персонала губной избы, рассказчик упоминает о неких «царских прикащиках». Дело в том, что Белое село уже в начале XVI века по завещанию Ивана III было царской вотчиной, перешедшей по наследству к Василию III, а значит, оно и его жители ведались теми самыми царскими приказчиками.

На взаимоотношения последних с губными старостами проливает свет уставная грамота царским Подклетным селам Переяславского уезда. Согласно ей выборные земские судьи должны были в случае татьбы или разбоя судить вместе с губными старостами по губным грамотам. Подобный механизм действовал в дальнейшем и в других случаях: например, ямской староста также обязан был участвовать в суде с губными старостами подведомственного ему человека. Представляется, что в таких судах роль первой скрипки играли все же губные старосты, но даже в этих случаях у их партнеров по процессу оставалась важная функция «бережения», то есть надзора и контроля за судом. Естественно, в 1550 году, когда земская реформа еще не началась, место выборных судей занимали царские приказчики, и именно поэтому они присутствовали на процессе для защиты интересов своих подопечных.

Изъяв поличное у Матренина, губные старосты сочли возможным сразу же привести его к пытке. Будучи поднятым на дыбу заплечных дел мастером, он вскоре начал давать показания перед «многими людьми» (т. е. всеми теми, кто, как было указано выше, вершил суд), сознавшись не только в этом преступлении, но и в других злодеяниях, совершенных им ранее. При этом Матренин указал имена своих подельников-белосельцев. Он рассказал, что после убийства они бросили тело Адриана на рубеже двух волостей, а наутро собирались сжечь в костре, но не обнаружили его на оставленном месте. Проведя следствие, губные старосты и царские приказчики писали в Разбойный приказ, отослав туда материалы дела для вынесения приговора.

Обратим внимание, что губные старосты начали пытать Ивана Матренина, если верить житию, только по результатам изъятого поличного. Хотя памятники того времени обычно выдвигали необходимым условием для пытки проведение обыска, в них все же не содержалось четкого ответа на вопрос, когда можно было считать подозреваемого «доведшимся» до пытки. А значит, здесь губной староста и его товарищи должны были принимать решение самостоятельно. В Москве довольно быстро отреагировали («не по множе времене») на присланные материалы разбойного дела и вынесли свой приговор («повеление царево»): Иван Матренин был повешен, а остальные приговорены к пожизненному тюремному заключению.

В житии также сообщается, что имущество виновных («дворы их и статки и животы их с пашнями…») было продано и составило 50 рублей, отданных в Разбойный приказ: «повеле (царь. – А. В.) цену сел их привести в Разбойную избу иже бе цена их и доныне тамо вселяется…» Здесь есть противоречие. Согласно губным грамотам и наказам губным старостам, наказав виновных, как правило, необходимо было конфисковать их имущество и продать, а в счет этих денег выплатить сумму ущерба, нанесенного истцу. Оставшиеся после компенсации деньги поступали в казну. Согласно житию, все конфискованное имущество после продажи оказалось в собственности государства. Однако было бы странно, если бы монастырь не получил компенсации крупных убытков (более 40 рублей), которые он понес от разбойников. Разрешить это противоречие однозначно нельзя, и нам придется ограничиться гипотезой. Первоначальная сумма, отправленная губными старостами в Москву, была больше 50 рублей. Через некоторое время после того, как ее получили в Разбойном приказе, туда прибыли представители монастыря, забравшие компенсацию, а в казне остались те самые 50 рублей, упоминающиеся в тексте источника.

Любопытно, что первое упоминание о Разбойном приказе (под синонимичным именем Разбойной избы) относится к 1552 году, а житие Адриана Пошехонского отсылает нас к еще более ранней дате, к 1550 году. Впрочем, и здесь есть свои за и против. С одной стороны, нельзя забывать, что первая часть жития была составлена в самом начале 70-х гг. XVI века, поэтому автор вполне мог называть это учреждение современным для него термином. С другой стороны, да, приказ достоверно существовал уже в 1552 году, но это только лишь первое упоминание о нем, то есть он вполне мог появиться гораздо раньше. Наконец, надо учитывать архаичность термина «изба», который ко второй половине XVI века сменяется «приказом». Из всего этого с большой долей вероятности можно сделать вывод о существовании Разбойного приказа уже в 1550 году, а само упоминание в житии с некоторыми оговорками считать самым ранним.