30 вопросов, чтобы влюбиться

Времени уже нет. Я смиряюсь. В свадебном я больше никуда не пойду. Даже на собственную свадьбу надену обычное вечернее платье. Назло маме. Пусть она свое платье на моей свадьбе носит. Хоть раз в нем в свет выйдет.

Аргх!

— Ну, что, встретимся здесь же, за полчаса? — Ксюня уже одной ногой в коридоре.

Я киваю, и дверь захлопывается. Мне тоже надо бы поторопиться. Сгонять домой, помыть голову, накраситься и вернуться сюда к половине пятого. Но я оттягиваю, надеясь таким образом отложить неизбежный позор.

В попытке успокоиться захожу в телеграм и слушаю сет, который Слава приготовил на сегодняшний бал. Классика в любой обработке остается классикой и действует целительно. А «в фирменной Барховской» еще и энергией заряжает. Слушаю и улыбаюсь, топая под каждый бит.

Провалявшись так минут двадцать, я накапливаю достаточно сил и поднимаюсь. До дома качусь на самокате, чтобы все успеть. Понимаю, что так меньше времени оставляю себе на прогулку в выходные, а значит, на Валентина, но не могу устоять перед соблазном. Катание избавляет от грузных мыслей. Вкупе со Славиным сетом вообще вставляет.

Домой я приезжаю обновленной.

Хорошо, что мама работает. Так бы обязательно сделала замечание моему «платью». Я закручиваю его как можно туже и закалываю булавками по бокам. Стараюсь повыше, чтобы прибрать шлейф. Затем еще подол укладываю волнами и прикалываю каждую малюсенькими булавками. Это сокращает его длину. Надеюсь, не буду спотыкаться во время краковяка. Как барышни раньше танцевали его на балах? Он слишком подвижен для дамских платьев.

Из моих тонких волос фиг сделаешь крутую прическу. Я просто начесываю объем, складываю сзади в пучок и фиксирую так. Две прядки выпускаю спереди, как гирлянды, закрутив их плойкой. Когда наношу косметику с пудрой и всем остальным, чувствую себя совсем кукольной. Одно неверное движение, и рассыплюсь.

В мастерской в ожидании Ксюни я опять подкалываю себя, подтягиваю подол и затягиваю потуже две занавески вокруг талии. И сзади, и спереди два глубоких разреза скрепляю дополнительными булавками. И сокрушаюсь, когда замечаю их блеск в зеркале.

Все же видно!

А времени уже совсем не осталось. Кажется, в этом году меня ждет еще больший позор. Выпендрилась. Доказала маме… Что? Что я идиотка?

Еще Анжелика со своим знакомством. Аргкх!

Как, по ее мнению, я должна это сделать, не спалив ее симпатии?

Хей, Слава, тут с тобой очень хочет познакомиться совсем не заинтересованная в тебе красотка. Может, глянешь?

Пфф… А выкручиваться мне… Стерва!

Ксюне я тоже никак не объясню, что есть еще одна Славина фанатка, которая не желает выдавать своих чувств. Гадство!

Я так топаю ногами, что чуть не срываю себе платье. Приходится подтягивать его заново.

Ладно, в таком наряде, кажется, можно творить любой кринж, хуже уже не сделаю. Ниже плинтуса не опозоришься.

В зеркале стоит жалкая неудачница. Если и принцесса, то лохов. Высоченные шпильки добавляют мне немного роста и много неудобств, а я все равно кажусь себе мелкой и мешковатой. И еще принт на шторах такой… Раньше мне казались красивыми эти огромные цветы и завитушки, а теперь понимаю, что платье из таких не делают. Смотрится убого.

— Оо, красавица, — утешает меня Ксюня, вбегая в мастерскую.

Смотрю на нее и обливаюсь завистью, и черной, и белой, и всех цветов радуги. Платье на ней сидит шикарно. Оголенное плечо создает нужную интригу, без пошлости, а все внимание на себя перенимает цветок на другом плече. Он огромнее моих роз, а сел как надо, в нужном месте, не выбивается из образа совсем. Жесткий корсет выделяет и без того тонкую талию. Пышная юбка скрывает все ненужное.

Превосходно! Я откровенно любуюсь Ксюней.

— А что, прически не будет? — смотрю на ее волосы, которые она просто распустила. Да, они слегка вьются на самых кончиках, но этого явно мало для локонов.

— А что, так не очень? — Ксюня быстро скисает и краснеет. Кажется, готова расплакаться.

— Сейчас все сделаем, — я ее успокаиваю жестом и принимаюсь за работу.

Волосы у нее пышные, густые, можно и без начеса. И даже лака понадобится по минимуму, чисто зафиксировать челку чуть набок, а то она висит прямо как шторка. Для естественного объема я накручиваю ей пряди плойкой и собираю их сзади в невысокий хвост. Сверху накалываю жемчужную заколку, одну из множества собственных. Вуаля!

— Вау! Офигенно! — Ксюня вертит головой туда-сюда, заставляя хвост пружиниться, а потом кидается меня обнимать.

Мне приходится ее оттягивать, чтобы не испортила мне и без того никудышное платье.

С макияжем Ксюня вообще королева. У нее огромный потенциал стать самой красивой девушкой в нашей гимназии к одиннадцатому классу. Вот совсем чуть-чуть похудеть, и я уверена, парни штабелями будут выкладываться. И актриса из нее получится суперская. И красивая, и талантливая. Надеюсь, она затмит когда-нибудь Анжелику.

Ксюня таращится на себя в зеркало и моргает, никак не поверит, что это она там отражается. Приближается, отходит, крутится. И хихикает.

— Ты — волшебница! — заявляет, оборачиваясь на меня. — Ты — моя крестная фея просто!

Мне приятно. Я смущенно пожимаю плечами. Хоть кто-то из нас почувствует себя принцессой сегодня. Мне, видно, не суждено стать главной героиней этой жизни.

Ну… феей тоже быть неплохо.

В зал мы выходим за пять минут до торжественного начала. Коридор забит пышными юбками и тонкими брюками. Парни все — стройные красавцы в черных костюмах и белых рубашках. А вот девушки — как цветочное поле, полное разнообразие палитры, фасонов и фактур. Кто во что горазд. Все лучатся то блестками, то пайетками, то шелками.

Мне ужасно стыдно. Боюсь поднимать глаза на кого-либо, чтобы не зацепиться и не отвечать на вопрос: «Как ты до такого докатилась?».

Глумливые взгляды до меня все равно долетают, как и смешки. Я уверена, что смеются и шушукуются обо мне. Потому что делают это сразу, как пройдут мимо, становятся тихими, едкими. И Ксюня смотрит с сожалением. Тоже все замечает.

Мда… На что я рассчитывала?

Мне теперь страшно явиться такой перед Валентином. И еще больше перед Анжеликой.

На входе в актовый зал нас с Ксюней разбивают по классам. Классные руководители собирают учеников и рассаживают по местам. Мы сидим где-то в середине. Ксюню я не успеваю выследить.

Меня сажают рядом с Анжеликой. Я замираю, когда вижу ее. Красота поражает. Чеканный профиль, лебединая шея, изысканный бюст — буквально все штампы в ней собраны, причем так гармонично, что не придраться. Макияж она нанесла аккуратный, не бросающийся в глаза, а такой естественный, что не отличимый. В то же время все подчеркнуто: острые скулы, выразительные глаза, чувственные губы. И прическа такая естественная, даже небрежная. Словно она заколола волосы в пучок как дома, на выходе из ванной. А пряди вывалились ровно так, как надо.

И платье… Роскошь. Из золотого атласа с красивым бисерным плетением спереди, которое кольцами обрамляет шею, как египетское ожерелье. Декольте закрыто, зато спина полностью голая. Там ни единого прыщика, даже родинки.

Сногсшибательна, не поспоришь. Слава точно влюбится. Уж такую красоту даже он не сможет не заметить.

Сердце опять проваливается. В пучину уныния.

Анжелика тоже на меня таращится и еле сдерживается от смеха, прикрываясь ладошкой.

— Боже, Лера, ты умеешь удивлять.

Она хватает меня за подол и рассматривает внимательно рисунок, потом изучает брошь на талии и на юбке, щупает накидку из тюля.

— Ахаха, — не выдерживает и корчится. — Да ты окно года просто! Шикарное оформление!

Я прикусываю язык челюстями, чтобы не убежать и не разреветься. Боль отвлекает от множественных насмешливых взглядов одноклассников. Многие не поняли Анжеликиного остроумия, но все равно хихикают и посматривают на меня с ядовитым любопытством.

— У моей бабушки в деревне такие же занавески, — поясняет Коростылева, оборачиваясь на остальных. — Уже лет двадцать ей служат верой и правдой. Отличный выбор.

Она кивает на меня и снова прыскает от смеха.

Ничего. Переживу. К стыду мне не привыкать.

Я напарываюсь на взгляд Валентина. И превращаюсь в прах. В нем нет издевки, только жалость. И это гораздо хуже.

— А почему ты, кстати, то свадебное платье не надела? — Анжелика смакует мой позор. — Отчаялась выйти замуж? По-моему, рановато.

Угомонись уже.

— Лик, успокойся, — Валентин, кажется, услышал мою безмолвную мольбу. — Начинается.

Коростылева хихикает и затихает. Я, наконец, могу сесть, но скорее, падаю в кресло, как тряпичная кукла.

Осенний бал, можно сказать, главное школьное мероприятие. На нем как бы подводятся итоги за предыдущий учебный год. Всех отличившихся учеников награждают значками, грамотами и призами. И учителей их воспитавших благодарят заодно.

Я еще ни разу ничего не получала, потому что ничем не отличалась. Зато Валентин с Анжеликой постоянно хватают звезды. Конечно, они участвуют во всяких конкурсных чтениях и выступают на городских мероприятиях в составе сборных трупп. Валентин к тому же учится хорошо. Побеждает на олимпиадах по литературе и русскому языку. А Анжелика — в конкурсах красоты. Хотелось бы мне сказать, что незаслуженно, но нет. Даже сейчас смотрю на нее и задыхаюсь от зависти.

Сегодня Слава ее увидит.

Я быстро нахожу его в зале. Одиннадцатый «В» сидит в первых рядах справа. Бархатов сразу бросается в глаза шляпой-цилиндром.

Господи, он реально без головного убора не может. Напялил же…

Но ему идет. Вполне в духе всего мероприятия, между прочим. Цилиндр блестит, как виниловая пластинка. Его обрамляет красная ленточка. Шляпа высокая, там взрослый кролик легко поместится. Парень всех приветствует этим цилиндром, хвастается.

Я смеюсь про себя. Хоть что-то веселое за этот вечер.

Бал ведут двое учителей, физик и англичанка, как положено на престижных церемониях. Они объявляют номинации и вызывают лауреатов на сцену. Поют им дифирамбы, вручают подарки и заставляют прикалывать фосфорные звездочки на заднюю панель — типа доску почета. К концу бала она должна быть усыпана звездами как небосвод, по задумке.

После каждой номинации какой-нибудь класс танцует заготовленный танец.

Одиннадцатый «В» выходит вторым, они танцуют кадриль, как заведено после полонеза. Цилиндр Бархатова торчит из толпы маячком. Даже если захочешь посмотреть на других, не получится. Эта шляпа притягивает к себе все внимание.

Парни и девушки много крутятся, то парами, то хороводом. То девчонки выходят в центр круга, то парни. Потом еще кружатся по сцене, меняясь партнерами. Бархатов, кажется, со всеми перетанцевал. С Белкиной они танцуют последнюю партию. Она что-то шепчет ему на ухо, отчего Слава отталкивается, кружась, и одной ногой проваливается за сцену. Девушка не успевает его подхватить, и парень грохается на пол. Весь зал охает. Кто-то вскакивает. Белкина зажимает рот ладонями.

— Трюк выполнен профессионалом, не пытайтесь повторить, — Слава встает на ноги, поправляя растрепанные волосы, и махает руками высоко.

Все смеются. Дегтярев среди первых. Анжелика чуть ли не захлебывается, пытаясь перехохотать толпу.

Танец прерван окончательно, восстановлению не подлежит.

Цилиндр Бархатова подкатывается к ногам Светланы Павловны. Мне не видно ее лица, но я бы все деньги отдала, чтобы посмотреть. Кажется, грядет скандал.

Однако хореограф держит ярость в узде и только передает Славе шляпу. Он, весь красный, кланяется ей в пол и, надев цилиндр, убегает за своим классом.

Мы с Ксюней очень быстро находим друг друга глазами и обе мотаем головами.

Церемония продолжается. Атмосфера снова наполняется пафосом под торжественную музыку. Хотя Славина разрядка хорошо всех расслабила. Даже я стала меньше переживать из-за платья и предстоящего танца. Только перед самым выходом снова нагнетаю в себе панику.

Мы выходим последними. Я поднимаюсь на сцену как на публичную казнь. Ожидаю, как меня сейчас будут распарывать и снимать скальп. Пока мы идем, все уже косятся, смеются и шепчутся. Даже Светлана Павловна, которая внимательно следит за каждым танцем, сверлит меня такими упрекающими глазами, я аж слышу ее голос в своей голове: «Как ты могла так вырядиться, срамница? Ты позоришь сам краковяк!».

Григорьев сильно волнуется. Пот льется в три ручья. Он вытирает лицо платочком, который впору выжать. Мы подбадриваем друг друга неискренними улыбками. Позориться будем вместе, если что.

С музыкой пары по очереди подтягиваются на сцену и встраиваются в танец. Валентин с Анжеликой кружатся в центре, остальные — вокруг них. Мы с Григорьевым в самом углу топчемся, почти за кулисами. Светлана Павловна — грамотный хореограф, расставила нас так, чтобы меньше рисков было испортить картинку для зрителя.

В этом платье только в музее стоять, за стеклянной витриной. Оно абсолютно не податливое и тянется при каждом движении, хотя сама ткань мягкая. Но я ее так стянула, что теперь с трудом дышу, кажется, перегнула малость.

Григорьев еще от нервов слишком крепко сжимает мою талию и притягивает меня к себе плотнее, чем нужно, словно хочет за мной спрятаться. Оттого мы постоянно спотыкаемся. Он давит на мое платье, оттягивая его вниз, а я из-за этого не могу нормально перемещаться по сцене. Да еще на шпильках. Я уже в собственных ногах начинаю путаться. И, когда Григорьев отталкивает меня в центр круга на вытянутой руке, а сам наступает на подол твердо, я натягиваюсь и валюсь наземь.

К счастью, платье остается на мне. Зал опять в ступоре.

— Красава, моя школа! — раздается со свистком, и все смеются, как по команде.

Узнав голос Бархатова, я сама хохочу. Мне даже не стыдно. Точнее, не так, как было до этого. От смеха я встать и не пытаюсь. Просто накрываю лицо ладонью и вздрагиваю от каждого смешка.

Светлана Павловна улыбается. Видимо, смирилась, что бал уже пошел не по плану.

На сцене появляются ведущие. Физик тоже смеется и говорит в микрофон:

— Ну, пожалуй, на этой веселой ноте мы и закончим нашу церемонию.

Все хлопают в ладоши.

Глава 15

После торжественной части нас ждет фуршет в столовой. Ученики несутся туда наперегонки. На осенний бал администрация всегда заказывает деликатесные пирожные с кокосовым кремом и ананасовым джемом. Невероятно вкусные. Наверное. Я не знаю, потому что никогда не пробовала, но все ими восхищаются. Сметают за секунды. Тут, как в дикой природе, никто ни с кем не считается и побеждает сильнейший.

В этот раз я даже не надеюсь отвоевать вкусняшку и плетусь в конце толпы. Мы с Ксюней удачно сходимся в потоке. Она смеется над моим и Славиным падением.

Столовая уже битком, когда мы до нее добираемся. Обычные столы и стулья убраны. К стенам прижаты высокие, узкие стойки, как барные. На них разложены закуски и расставлены напитки. Посуду нужно брать, где обычно. Только вместо потрескавшихся чашек и тарелок нас ждут пластиковые бокалы и приборы.

— Ксю! Ксю, я их добыл! — верещит Слава, подбегая к нам.

У него на тарелке те самые пирожные, аж две штуки. Он вручает сестре вилку. Она ничуть не удивляется и даже не благодарит его, будто так и надо.

— О, супер!

Сразу хапает одну пироженку и целиком засовывает в рот. Жует так смачно. Весь спектр наслаждения проявляется на довольном лице. Я сглатываю слюнки.

— Блин. Только не надо строить эти щенячьи глазки, — Бархатов косится на меня. Сам уже вооружился вилкой и держит наготове. Но его пирожное пока цело.

— Что? — я махаю рукой. — А, да нет…

— Ладно, на, — он сует мне и тарелку, и вилку. — Я их в прошлом году ел.

И отворачивается, скрестив руки. Я в шоке. Замираю на вечную секунду и гляжу на него во все глаза. Тарелку с пирожным и вилкой держу, как цари скипетр и державу на картинках из учебника истории. Не припомню случая, чтобы кто-нибудь еще был так ко мне добр и щедр.

— Не хочешь? — парень спрашивает с надеждой.

Ксюня улыбается.

— Хочу! — отвечаю моментально и хватаю пирожное с тарелки руками, без вилки. Еще не отошла от шока.

Кажется, я теперь зависима и все время ищу новой дозы стыда и смущения.

Сладость тает на языке. Я такого вкуса в жизни не испытывала. Ананас удачно разбавляет приторность. А кокос добавляет мягкости. Кайф длится всего несколько секунд, потому что от волнения я проглатываю пирожное, почти не прожевав. Там внутри вкусность смешивается с коктейлем чувств, которые я не могу разобрать. Все так запуталось.

Мне же надо познакомить его с Анжеликой.

— Вкусно? — Бархатов с тоской глядит на крошки, прилипшие к тарелке.

— Угу.

Я жую уже собственные губы, еще смакуя сладость во рту. И только через паузу догадываюсь его отблагодарить.

— Спасибо. Большое.

— Да не за что, — он снова легок и весел. Приподнимает шляпу, улыбаясь. Золотое свечение вокруг зрачка мне словно подмигивает.

Да, есть в его глазах… волшебство, что ли.

Бархатов резко меняет выражение на серьезное, даже сердитое.

— Кстати, Ксю, что с твоим лицом? Оно…

— Красивое? — Ксюня ведет плечами кокетливо и играет бровями.

Во мне просыпается гордость за ее макияж и прическу. Слава улыбается.

— Оно всегда красивое, — начинает ласково, а потом снова становится суровым. — Но сейчас чересчур.

Только у Ксюни опускаются уголки губ, как я вступаюсь. За нее и за свою работу.

— Ничего не чересчур! Это вечерний макияж. Вполне соответствует мероприятию.

Бархатов переводит на меня недоверчивый взгляд. Ксюня переманивает его обратно, обнимая меня за плечи.

— Это Лера меня накрасила. Скажи, классно? Мастерски!

Слава поджимает губы, выцеживая:

— Ну да, ну да.

Он растягивает Ксюнины щечки и мотает ее головой в стороны, разглядывая нюансы.

— Не спорю, на тридцатилетний юбилей было бы самое то. Но не в пятнадцать же.

— Ой! — взвываем мы с Ксюней одновременно.

Парень смеется и отпускает сестру наконец. Она отпихивает его еще дальше и отворачивается.

— Вау! — громко произносит Дегтярев.

Парень застывает в нескольких метрах от нас в толпе. Зачарован. Глаза лупит на Ксюню. В руке у него тоже тарелка с фирменным пирожным, но хватка ослабевает. Блюдо клонится набок, и пирожное скатывается вниз. Плюхается между лакированными носками его ботинок. Только тогда Дегтярев размораживается, смотрит вниз и тянет досадливо:

— Блииин. Я за него дрался, между прочим.

Покатые плечи опускаются.

— Выкуси победу, — отвечает Слава и разевает пасть от хохота.

Мы с Ксюней переглядываемся и тоже хихикаем. Дегтярев поднимает пирожное салфеткой и кладет обратно на тарелку, идя к нам.

— Надеюсь, ты не будешь это есть? — пугается Ксюня и таращит глаза на куски крема в грязи.

Парень принимает оскорбленный вид и возмущенно поднимает брови.

— Нет, конечно, — и глядит на испорченное лакомство, морщась, словно плачет. — Я, вообще-то, тебе его нес. Так за него боролся.

Ксюня смеется и хлопает его по плечу.

— Да не парься. Мне Слава уже принес. Я свое съела.

Мне хочется ударить себя по лбу, а заодно и Ксюню. Нет, они все-таки с братом одинаковые. Тугодумы еще те.

Смотрю на Дегтярева — размазан по стенке. Жалко пацана. Он смотрит на Бархатова и кивает удрученно. Берет пирожное в салфетке и впечатывает его в тарелку. По щекам пробегают желваки.

Бархатов хлопает друга по другому плечу с фальшивым сочувствием.

— Так всегда по жизни, бро.

Мы с Ксюней снова переглядываемся. Она тоже розовеет под тоналкой. Искусственный румянец насыщается.

Пока парни передразнивают друг друга, я озираюсь по сторонам. В ту же секунду натыкаюсь на Анжелику. Наверное, именно она и заставила меня отвлечься. Притягивает мое внимание и мимикой всячески намекает, что пора действовать.

Набираю побольше воздуха в грудь и медленно выдыхаю. Надо что-то придумать. Идея приходит мгновенно. Похоже, все это время фоном обрабатывалась мозгом и всплыла в нужный момент.

Я пишу Анжелике, чтобы она шла в мастерскую. А сама озвучиваю ребятам предложение, очень надеясь на то, что Ксюня меня поддержит. Вряд ли Слава без нее согласится. Хорошо, что здесь бонусом Дегтярев. Невольно станет моей приманкой.

— Ребят, а поиграть не хотите? Пока фуршет еще идет, — я внедряю в Ксюню взглядом убеждение, что ей это тоже нужно. — У нас в мастерской игры есть.

Краем глаза замечаю, как Анжелика шелестит платьем к выходу. Мне с каждым ее шагом становится тяжелее.

— Игры? — Слава усмехается с приподнятой бровью.

— Настольные. Обычные.

— Я за, — Дегтярев расцвел надеждой, поглядывает на Ксюню. А она — на него и пожимает плечами в знак согласия. Мой план, кажется, работает.

Бархатов смотрит на сестру, потом на друга и затем на меня.

— Ну, ладно.

— Отлично! — тяжелое платье не дает мне резво двигаться, так бы я подпрыгнула.

Мы спускаемся на минус первый этаж. Парни за нами громко разговаривают о своем, о музыке. Мы с Ксюней шагаем спереди. Молчим, только поглядываем друг на друга украдкой. Я вижу, как она волнуется, но улыбается счастливо. Мне не терпится остаться с ней наедине и все обсудить, но это подождет.

Сейчас есть о чем тревожиться. Слава вот-вот познакомится с Анжеликой. Почему я так этого боюсь?

В мастерской уже горит свет. Коростылева у зеркала, пудрит носик. Оборачивается на нас с заготовленной улыбкой и переигранным изумлением. Ксюня за секунду надувается и сверлит меня взглядом. Я тоже изображаю удивление и непричастность, и так же неумело. Парни сзади проталкивают нас внутрь.

Мне мерещится, что Анжелика вспыхивает радугой. Золотой атлас отражает ее сияние, как настоящий металл. В мастерской даже ярче становится.

— О, знакомьтесь, это Анжелика. Она тоже ходит в драмкружок, — я отступаю к стене, чтобы не мешать парням насладиться красотой.

Ксюня отходит в другую сторону.

— Здорова, Слава, — парень махает рукой и застывает на месте.

Анжелика улыбается и идет на нас медленно, поступью императрицы. Клеопатра, не меньше.

Из-за Бархатова выглядывает Дегтярев и кивает:

— Ваня, рад знакомству.

Ксюня внимательно следит за его выражением лица. Так же, как и я в Славе, пытается выискать признаки влюбленности.

— Очень приятно, — Коростылева подходит к Бархатову и складывает руки плавно перед собой в треугольник. Святая скромница. — Зовите меня Ликой.

— Аа, знаю тебя, всегда принцесс играешь? — Слава наводит на нее пистолет из пальцев и переглядывается с сестрой.

Она в подтверждение кивает. Я это замечаю, а Коростылева смотрит только на Бархатова, все никак не насмотрится.

— Да, в основном, — робея, Анжелика хлопает глазками и растекается в улыбке. — Ты ходишь на наши спектакли?

— Конечно. Если Ксю участвует.

Слава проходит к столу, где лежат в ряд черепа и инструменты.

— И я, между прочим, тоже ни одного не пропустил, — Дегтярев выпячивает грудь, скалясь. Но смотрит не на Анжелику, а на Ксюню. — Мойдодыр ваще зачет!

Ксюня тянется к голове рукой. Я понимаю ее жест — хочет натянуть капюшон на лицо, но сейчас там пусто. Поэтому она приглаживает челку, которая и без того хорошо зафиксирована лаком.

— Ух, ты черепушки, прикольно, — Слава берет одну и разглядывает внимательно, тычет указательным пальцем в глазницы, большим проводит по зубам.

— Это реквизит к спектаклю для Хэллоуина, — подскакивает к нему Анжелика и тоже хватается за череп. — Мы же сами все делаем.

Я делаю.

Так и прет сказать. Почему-то молчу. Мне нельзя вмешиваться, когда Коростылева флиртует. Поэтому я отхожу к зеркалу. Там рядом стеллаж со всякой всячиной и играми, которыми мы парней сюда и заманили. Нахожу мафию, данетки и шахматы.

Мда, ассортимент велик.

Ксюня подкрадывается ко мне сбоку, пока Слава с Анжеликой обсуждают Хэллоуинский спектакль. Коростылевой снова досталась роль принцессы в беде, а Валентин ее будет спасать. От меня.

— Блин, что она здесь делает? — ворчит шепотом Ксюня. — За все время раза три от силы сюда зашла. И то заблудившись.

Я улыбаюсь и пожимаю плечами.

— Носик пудрила, видимо.

Опять вру. Нагло. Но не в лицо, а делаю вид, будто увлечена надписями на упаковке мафии.

— О, Деготь, глянь, на тебя похож, — Бархатов пуляет в друга черепушкой.

Тот реагирует моментально и почти ловит пас, но реквизит прыгает с руки на руку. Дегтяреву удается только с третьего раза у самого пола его поймать.

Я не выдерживаю.

— Эй! Это не игрушки! Не бросайтесь ими!

Посмотрев сперва на Ксюню, Бархатов виновато прижимает голову к плечам.

— Упс.

Я отбираю череп у Дегтярева и кладу на стол показательно аккуратно. Только отхожу, как Слава берет второй и кидает обратно.

— А этот на Леру, такой же строгий, — замечает при этом.