30 вопросов, чтобы влюбиться

Она сама выглядит сошедшей с Чеховских страниц героиней. Высокая, плечистая и в очках. Волосы по-монашески прилизаны и собраны в низкий хвост. Платья всегда темных оттенков, длинные, с высокими воротниками и рукавами-манжетами.

В первой сцене меня еще нет. Там Валентин забредает в темный лес со своим верным другом — говорящим псом, которого играет Кузьмин.

Я любуюсь Валентином, всегда, когда есть возможность. Глаз не отрываю. Пока мне не прилетает сообщение в телеграме. От Бархатова. Причем не из публичного канала, а личное.

Это настолько удивительно, что я даже открываю.

«Подготовил сет для осеннего бала. Вся классика в фирменной Барховской обработке. Зацени. Между прочим, тебе первой даю послушать, как самой верной фанатке».

Что? Ты успокоишься когда-нибудь, звезда? Реально, кем он себя мнит?

Но я почему-то послушно достаю наушники и включаю высланные им аудиодорожки.

Хм, а действительно, звучит… интересно. Легко узнается знаменитая мелодия Чайковского из «Щелкунчика». Перезвоны колокольчика в ней заменяют электрические вставки. Да, именно такие, по-другому не описать. Я чувствую их фибрами, даже если не знаю, что это вообще такое. Но пробирает.

— Леерааа! — тянет Марина Антоновна грозно.

Блин! Я что пропустила свой выход?

Неуклюже слезаю с высокого табурета и бросаю на него телефон. От волнения не сразу соображаю, что выйти надо медленно, как положено по сценарию, и буквально вылетаю пулей. За мной раздается грохот, а затем и музыка кричит на весь зал. Наушники остались в моих ушах, а телефон теперь валяется на полу.

Все замирают и следят за каждым моим движением. В глазах Марины Антоновны назревает ярость. Валентин тоже хмурится. А Ксюня, наоборот, сначала удивляется, а потом улыбается. Я несусь обратно к табурету.

Фух. Стекло треснуло, но экран вроде работает. Вытираю пот со лба и тыкаю пальцем на кнопку «play». Музыка не утихает.

Черт!

Я тыкаю еще раз, и еще, потом двумя сразу. Экран не слушается.

— Наушники воткни обратно, — не выдерживает Валентин.

Он уже скрестил руки и угнетает меня взглядом.

Господи, надо же так испортить свой первый значимый выход.

Я делаю, как сказал Валентин, и воспроизведение, наконец, останавливается в самом приложении. Блин, еще и телефон разбила. Мама меня убьет.

Бархатов, зазвездившийся гад!

Ладно, надо брать себя в руки. С телефоном потом разберусь.

Во второй раз я выхожу гораздо медленнее, но понурой. Совсем не выгляжу грозной. Понимаю это по закатывающимся глазам Валентина.

— Так не пойдет, — Марина Антоновна, как дирижер, сжимает в кулаке воздух и пуляет им в меня, распуская ладонь, а я получаю плотное презрение. — Это должно быть жутко. Заново. Как можно неестественнее.

Коростылева с Еловской усмехаются. По Ксюниным глазам видно, что она за меня переживает. Мне становится еще постыднее. Но больше всего добивает укоряющий взгляд Валентина. Он время репетиций впустую тратить не любит.

Все сцены я кое-как вытягиваю. Утешаю себя тем, что это первая репетиция. Еще есть возможность наверстать. Буду заниматься дома перед зеркалом, как посоветовала Марина Антоновна. Она сердится на меня, поэтому не смотрит. За ней постепенно уходят остальные.

Мы с Валентином последними остаемся на сцене. Внизу копошатся некоторые. Среди прочих вижу Ксюню. Она мнется на месте.

Валентин поворачивает ко мне лицо. Я не могу сдержать улыбку, хотя, наверное, выгляжу по-дурацки. Хочу вложить в этот взгляд всю гамму эмоций, которые испытываю: стыд, сожаление, восторг.

— Ты сильно зажата, — говорит он, двигаясь ко мне по прямой.

Я от неожиданности даже отступаю на шаг. Только потом останавливаюсь.

— Оттого движения, которые должны выглядеть устрашающе ломанными, кажутся неуклюжими.

Мне нравится, как он выражается. Так… профессионально, что ли. Я внимаю.

Валентин подходит совсем близко и встает всего в шаге от меня. И смотрит прямо в глаза. Таким серьезным взглядом. Господи, как трепыхается сердце.

Угомонись! Ксюня ведь следит за нами.

Не выдерживаю и опускаю голову.

— Наверное, ты слишком добрая для злого духа, — он улыбается.

Блин, я таю, как мороженое. Сейчас как растекусь по сцене белой жижей.

— Знаешь, мне помогает вжиться в роль какая-нибудь соответствующая эмоция, — Валентин закусывает губу и складывает руки на груди. — Например, я специально вспоминал кошмары, которые меня пугали в детстве, чтобы воспроизвести страх. Это дает запал.

О боже, он опять смотрит на меня. Уши горят. Коленки подкашиваются.

— Тебе, возможно, надо вспомнить что-то несправедливое, на что ты злилась. И эту злость вылить на сцене.

На что я злилась? Хм. На Бархатова, однозначно. До сих пор злюсь. И на Анжелику. Они так усложнили мою жизнь…

Да, думаю, в следующий раз я воспользуюсь этим советом рационально. Буду проклинать обоих до седьмого колена. И вылью все на сцену.

Мой телефон… Разрыдаться так хочется. Но не могу позволить, чтобы Валентин увидел меня плаксой.

— Спасибо, — улыбаюсь ему в ответ с благодарностью.

— Давай, не подведи.

Он теребит меня по голове и спрыгивает со сцены. А я смакую его прикосновение еще несколько секунд, пока Ксюня меня не окликает.

— Лер, ты идешь?

Забрав телефон, я тоже спрыгиваю и иду за ней. Прячу виноватые глаза в полу. Не знаю, откуда этот стыд. Как будто я кого-то предала.

Мы выходим из зала в пустой коридор школы. Основные занятия закончились. После обеда проходят только факультативы и кружки. Все сидят по кабинетам. В целом во всем здании тихо.

— Ты Славин сет слушала, да? — Ксюня улыбается непринужденно. — Ты, правда, его фанатка.

Нет, все-таки я хорошо держалась. Видимо, не выдала никак свои чувства к Валентину. Выдыхаю.

— Он мне сам прислал, — тоже пытаюсь улыбнуться, но без слез на телефон взглянуть не могу.

— О, разбился? — Ксюня берет меня за руку и разворачивает ладонь так, чтобы экран был виден. — Жесть.

Я тыркаю пальцем. Показываю, что работает. Раза с пятого, правда, отвечает на команды, но лучше, чем ничего.

— Сама виновата. Главное, не сломался.

Уверена, мама именно так и скажет. Этому телефону всего два года, новый мне до окончания школы не светит.

— Ну такое… — Ксюня косится на трещины. — По-моему, это неплохой повод обновиться. Я всегда телефон разбиваю, когда он мне надоедает. У предков как бы выбора нет. Покупают другой. Покруче.

Она хихикает. А мне плохеет с каждой ее новой фразой. На мою маму ничто не подействует.

— Скорее, я буду ходить без телефона еще три года, чем мама мне купит новый, — выдаю удрученно.

Ксюня опускает уголки губ и поднимает брови. Представить себе такого, очевидно, не может. Мне хочется сменить тему.

— Ты зря меня ждала. Я спущусь в мастерскую, над платьем подумаю, а то бал уже в пятницу.

— Как раз хотела предложить, — она подхватывает меня под руку. — Я все равно Славу жду, еще часок могу с тобой побыть.

Ксюня сама ведет меня на минус первый этаж. По дороге учит раскрепощаться на сцене. Рассказывает, как в первые разы сильно сжималась, и как усилием воли переступила через собственную стеснительность. Долго тренировалась перед зеркалом, потом перед псом, а затем и перед семьей.

Мне остается только вариант с зеркалом. Домашних питомцев у нас нет — лишний рот нам не нужен. А маме мои кривляния не интересны. Скажет опять, что я фигней страдаю, что все это несерьезно, что еще не поздно взяться за ум и поступить в хороший вуз на перспективную специальность.

Мы приходим в мастерскую.

— Вот Слава от природы нескромный. Иногда до смешного, но, я думаю, это ему сильно помогает, — Ксюня кидает сумку на пол и садится на табурет, положив руки на стол, как первоклашка.

А я подхожу к своим занавескам: тюлю и жаккарду, из которых мне надо без единого шва смастерить платье. Я, конечно, кучу видео пересмотрела, как крутить наряды, а в голове все равно не укладывается.

Поэтому я продолжаю разговор и заодно выполняю задание Анжелики.

— А кем он хочет стать?

Ксюня подходит ко мне и внимательно смотрит на тюль, подперев подбородок рукой.

— Диджеем, разумеется.

Я не удивлена. Даже стыжу себя за глупый вопрос. Накидываю жаккард на плечи, представляю пышный ворот, многослойный, импозантный. В сорок мне бы пошло.

— То есть он не планирует никуда поступать?

— Папа его заставляет получить высшее образование. Любое. Слава думает пойти на музыкального менеджера. Нашел какую-то одну программу во всем Питере.

Я хмыкаю и скидываю жаккардовую гардину с себя. Ксюня вдруг перекручивает мне тюль через талию и тянет два конца наверх, а затем перевязывает их на шее.

— Вот так отлично смотрится! — зеленые глаза сияют.

— Нет, мне такое не нравится, — нагло вру, потому что смотрится, действительно, хорошо, но мне не подходит. Не с моим силиконом. И вообще, тюль слишком прозрачный. Нужна подкладка, которой у меня нет. Тюль если только поверх чего-то использовать можно, для нарядности.

Я скидываю его и берусь опять за жаккард.

Ксюня предлагает тот же фасон, но с плотной тканью он выглядит убого. Такому платью нужна воздушность. А это висит тяжким грузом на плечах, как наказание. Мы перекручиваем опять.

Крутим снова и снова. Час быстро проходит. В мастерской открывается дверь, и за ней появляется бейсболка. Я уже по одному козырьку Бархатова узнаю. Во мне за мгновение рождается порыв подбежать и стукнуть дверью о его башку. Смачно, раза три, с силой. Но не при Ксюне же. Жалко портить неокрепшую психику.

— Закончили? — спрашивает Бархатов, вылезая из-за двери полностью. — О, фанатка! Послушала, что я скинул?

Улыбочка, как всегда, на лице. Наушники, как всегда, на шее. Задушила бы! Интересно, что сломается раньше: металлический ободок или его позвонки?

Ксюня идет навстречу брату, по пути хватая рюкзак с пола. Я делаю два неуверенных шага следом. Просто… провожаю, наверное. Или все-таки не теряю надежды как-нибудь повредить Бархатова. Чем бы то ни было.

— Мой телефон треснул от твоей музыки! — демонстрирую утрату на вытянутой руке, словно защищаюсь от вампира.

Ох, эта злость до самого Хэллоуина из меня не выльется. И еще накопится за месяц, уверена. Я таким злым призраком стану. Бархатову всю жизнь буду в кошмарах являться после.

Ксюня смеется. Слава усмехается.

— Ты, видимо, слишком крепко его сжимала в экстазе.

— Ооу, — Ксюня опять углубляется в капюшон и чирикает, как из дупла.

Меня они теперь оба бесят. Я закипаю.

— Да иди ты! Зазнайка чертов! Нафиг ты мне скинул это вообще? Если бы не ты, мой телефон был бы цел. И репетиция прошла бы нормально.

Ксюня что-то шепчет ему из-под капюшона. Бархатов прозревает, аж брови раздвигаются, а потом смотрит на меня с усмешкой.

— Я же не виноват, что ты кайфуешь от моей музыки. Прости. Плохо делать не умею.

Ксюня зыркает на меня блестящими глазами и заливается смехом. Наверное, ее смешит мое красное лицо. И пар из ушей. И бешеный взгляд, направленный на Бархатова.

— Дай сюда. Неужели все так катастрофично?

Он быстро оказывается рядом и выхватывает телефон из моей уже слабой руки. Еще секунду назад этот кулак чесался ему врезать. А теперь размяк. Как и я вся.

Слава тыркает пальцами по экрану, слушает звук, проверяет блокировку.

— Да норм все. Отдам другу. Он умелец, починит. Походи пока так.

Телефон Бархатов при этом кладет себе в карман.

— Эй! Отдай! — я бессильно тяну руку за своим сокровищем. Сама себя представляю Голлумом из «Властелина колец». Такой же истощенной до безумия.

Ксюня меня успокаивает:

— Не бойся. Мы вернем его в целости и сохранности. У Славы, правда, есть друг, который такие вещи на раз-два чинит.

— Сколько это будет стоить? — разогналась, теперь не могу перестать злиться. Карманные расходы мне для другого нужны. Я вообще сомневаюсь, хватит ли их, и, прежде чем получаю ответ, вскрикиваю. — Неважно! Не надо мне такого!

Сделав уверенный шаг на Бархатова, лезу в его карман за телефоном. Он успевает схватить меня за запястье. Я поднимаю на него лицо, Слава свое опускает. Слишком близко. Меня словно током бьет. Слабеньким таким, как наэлектризованное шерстяное одеяло. Но чувствительно. Огромные зеленые глаза с золотым свечением бегают из стороны в сторону, туда-обратно, туда-обратно. И мой пульс учащается. Та самая венка, которую он прижимает пальцами, набухает и отдает молниеносными ударами сердца.

«Love is…». Опять этот баблгамовский[7][1]аромат. Невольно заглатываю его литрами. Слишком часто дышу.

— Отпусти! — я одергиваю руку, оставив телефон в его кармане, и украдкой гляжу на Ксюню.

Она деликатно прячется под капюшоном. Мне становится только хуже. Лучше бы смеялась.

Бархатов отшагивает запоздало и сам высовывает телефон из кармана.

— Держи. Мы реально помочь хотели. С другом мы сочтемся, за ним все равно должок.

— Бесплатный сыр только в мышеловке, — повторяю мамину фразу, которую слышу минимум раз в неделю, и принимаю телефон на вытянутой руке. Сама дрожу, словно боюсь более сильного электрического разряда.

— Это моя благодарность за помощь с платьем, — Ксюня срывает капюшон и лупит на меня невинными глазами.

Как же они оба меня бесят все-таки.

— Ты подумай. Дай мне знать, — она улыбается. — Если ты за личные данные боишься, можешь отформатировать. Или просто запаролить все приложения. Но Славин друг — слишком гик, чтобы ему была интересна чужая жизнь.

Они переглядываются и выдавливают по смешку. А мне противно. Наверное, от самой себя. Там ведь Анжеликино задание и мои заметки. Вся моя липовая искренность, в которую они так верят.

— Спасибо, — выцеживаю со вздохом, не поднимая лица. Уже должна привыкнуть к позорам, но каждый раз все равно как в первый.

Я разблокирую боковой клавишей смартфон. Трещины подсвечиваются белым. Экран располосован красивым узором, как зимнее окно. На мои пальцы реагирует плохо.

— Ну, ладно. Мы пошли. До завтра, — Ксюня хватает брата за рюкзак и тянет за собой к выходу.

— Пока, — бросает он небрежно, поначалу пятясь, а потом разворачивается к моему облегчению.

Когда дверь мастерской захлопывается, я падаю в кресло-мешок и накрываю лицо ладонями. Хочется разреветься, а не получается.

Глава 11

День отстой. Льет как из душа. Промозгло так. Может, я как Светоч из «Людей в черном», тоже влияю на погоду? Не знаю где паршивее, в моей сопливой душе или на улицах Питера. Канализации бурлят под ногами. Мощные потоки воды в них стекают. А на небе ни просвета. Весь горизонт усеян тучами.

Маме я так и не осмелилась рассказать про телефон. Зато полночи ставила пароли на все, где могут содержаться секреты. Я все-таки решилась воспользоваться добротой Бархатовых.

Так странно. Мы с Ксюней раньше максимум по рабочим вопросам в кружке общались, а теперь она готова починить мне телефон забесплатно. Телефон, который я сама разбила, по собственной глупости, ведь она совсем ни при чем. И Слава тоже.

Ну, он, понятно, ради сестры, кажись, на все готов. Повезло ей с братом.

Вспоминаю его вчерашний суетливый взгляд и прикосновение. Мурашки пробегают от запястья по вене к сердцу. Веду плечами, пытаясь их сбросить. Хочу мотнуть головой, но понимаю, что попадаю в ловушку.

На уши плотно садятся кожаные наушники. А в них уже музыка. Электронная. Биты как сердцебиение. Я даже не сразу понимаю, что это не мое. Затем лиричная мелодия спускается по позвоночнику в самый низ, а оттуда выстреливает громким басом в грудную клетку и там разлетается на осколки, словно множество хрустальных колокольчиков.

Разворачиваюсь круто и вижу перед собой довольное лицо Бархатова.

Разумеется. Другого и не ожидала.

Он показывает большой палец вверх и кивает снизу, спрашивает, каково. А я не слышу ничего вокруг. Звукоизоляция супер. Все обитатели гимназии словно пропали. Хотя я вижу их. Вон бегают семиклассники возле столовой. Завуч их разгоняет, неся кипу тетрадей. И вахтерша опять рычит на кого-то, только беззвучно, как пантомим.

Но мой взгляд приковывает стеклянная дверь. Там Анжелика идет по дорожке к крыльцу. Вот-вот поднимется и появится в холле. Надо спасаться.

Ничего не говоря, я хватаю Славу за руку и несусь к пожарной лестнице. Сейчас дождь, вряд ли туда кто-то сунется. Мы пробегаем весь коридор первого этажа на автопилоте. Возможно, Бархатов мне что-то и кричит, но я не слышу. Музыка отлично подгоняет. Мое сердце умеет ловить темп, оказывается. Подстраивается четко под биты. И еще долго не успокаивается, даже когда мы останавливаемся, врезавшись в каменные перила. Ветер ударяет моросью в лицо. Это меня встряхивает.

Бархатов высвобождает руку и отходит к противоположной стене, упираясь в нее лопатками. Сам тоже дышит тяжело. Указательным пальцем показывает мне снять наушники. Я слушаюсь.

— Не обязательно меня похищать, если хочешь побыть со мной наедине, малышка, — смеется он, положив руки на пояс.

— Да перестань уже мнить себя моим кумиром, — не выдерживаю и швыряю в него наушники.

Попадаю прямо в руки. К своей досаде.

Почему я такая злая? Так и хочется ему что-нибудь сломать. Или покусать. Не знаю, за что, просто бесит.

— Чего ты такая разъяренная? Зачем нестись сюда сломя голову? — парень оглядывается на глухую дверь, но никто в нее не долбится.

Я сама не знаю, как ответить на его вопрос. Выгляжу опять глупо. Надеюсь, ладонью об лоб вставлю мозги себе на место.

— Зачем ты мне наушники на голову надел?

— Дал послушать свой шедевр. Телефон же у тебя, походу, не работает, — Бархатов быстро меняет выражение лица на воодушевленное. — Прикинь, меня вчера такая муза накрыла, за ночь состряпал. Понравилось?

Он распахивает глаза широко и смотрит так пронзительно, что я теряюсь. То есть хочу ответить «да», но злость во мне все блокирует. Потому отворачиваюсь к улице.

— Что тебе мое скромное мнение?

На заднем дворе школы пусто. Только листва кружит над зеленым газоном, заполняя его желто-бурыми пятнами.

— Ну, ты первый сторонний человек, у которого я лично могу спросить честное мнение, — Бархатов подходит к перилам сбоку, примерно в шаге, и ставит локти на каменную поверхность, уже мокрую. — Друзья разбились на два лагеря. Одним все не нравится, типа по-дилетантски, а другим, наоборот, какое бы говно я ни произвел, все заходит. Наверное, просто боятся меня обидеть.

Я смотрю на него, улыбаясь невольно. Кажется, даже вижу, как звездная пудра слетает с довольного лица под дождь. Неужели его тщеславие, наконец, приземлилось?

— Я же твоя фанатка, как мне может не понравиться? — усмехаюсь.

— Ну, ты разве изначально моя фанатка не потому, что тебя музыка зацепила? Или как? — уголки его губ опускаются. — Сечешь, значит.

Мы дошли до таких откровений, мне даже хочется признаться ему, что я на самом деле вообще не фанатею ни от его музыки, ни от него самого, но чем ближе знакомлюсь с его творчеством, тем оно мне… больше заходит. Наверное, это ему было бы приятно услышать.

— Ну да, так, — я тоже ставлю локоть на перила и закрываюсь ладонью. От неловкости это не спасает. — У тебя клевая музыка.

Слава расплывается в улыбке и разворачивается ко мне корпусом.

— Ты не обязана хавать все, что я творю. Будь честной. Мне нужен такой бета-слушатель, на котором я смогу тестировать все свои сеты и треки.

— Я… не разбираюсь. Вообще.

— И не надо! — Бархатова это воодушевляет еще больше. — Ты и должна быть обывателем. А то знаешь, профдеформация, все дела. Я же не для других диджеев сеты готовлю. А для обычных людей. Ну, что, согласна быть моей бета?

Звучит, как предложение встречаться. У меня щеки краснеют. Но Бархатов невинен и искренен. Обезоруживающе.

У него реально огромные глаза. Прозрачные на свету. Видны даже малейшие рельефы дна радужки. Почему я так туда всматриваюсь?

Увожу взгляд в сторону и соглашаюсь.

— Отлично! — парень аж подпрыгивает на месте.

Во что я опять вписалась?

— Только перестань подкрадываться исподтишка и называть меня малышкой, — опосля выторговываю условия.

— Окей, — он просто пожимает плечами и разводит руки.

— И считать меня своей фанаткой, — я грожу пальцем.

Бархатов на это только усмехается и кивает.

— Все?

Я самодовольно выправляю плечи, мол, переговоры прошли успешно.

— Тогда забились, — он подмигивает и пятится к выходу.

Приоткрыв дверь, останавливается и уже без дурацкой улыбки спрашивает.

— Кстати, что с телефоном делать будешь?

Я разворачиваюсь. Точно, хотела же отдать его Ксюне на ремонт. А можно ведь сразу Славе.

— Буду благодарна, если вы его почините, — протягиваю ему смартфон, запинаясь на каждом слове.

— Да без проблем, — Бархатов выхватывает его резво и махает на прощание. — Скорее всего, уже завтра верну здоровым.

Он уходит, а я улыбаюсь вслед.

Только на уроке понимаю, что продолжаю лыбиться, когда учитель делает замечание моему глупому выражению лица. Поймав насмешку Коростылевой и неодобрение Валентина, я утыкаюсь в учебник. А в ушах играет Славин «шедевр». Биты въелись в память. Теперь прыгают по моим нервам. Не знаю, насколько это по-дилетантски, но звучно. Я даже вторю его ритму языком, слегка прищелкивая. И ножкой топаю, не касаясь пола.

С Ксюней мы опять пересекаемся в обед после второго урока. Я ей рассказываю, что Слава назначил меня бетой. Почти с гордостью.

— Оо, подруга, держись, — Ксюня крестит меня и смеется. — Он от тебя не отстанет.

Мне хочется сказать, что это я гораздо раньше поняла. И, походу, смирилась. Хуже не будет. Зато теперь у меня хотя бы не обидный статус фанатки, а более солидный — бета-слушатель. Кажется, рангом я поднялась. Но я не решаюсь это высказать.

Перекусив, мы разбегаемся по классам.

Глава 12

После третьего урока я опять занимаю очередь в столовой для компании. Сама задаюсь вопросом, зачем мне все это, но ответ приходит с Валентином. Да, все только ради него. Его скупая улыбка, холодный взгляд, спокойный голос — все окупает мои страдания. Жаль, он об этом и не подозревает.

Иногда меня так распирает признаться ему в чувствах. Потому что слишком сложно скрывать их в себе. Я такие глупости порой творю, рывками, бездумно, как на инстинктах. Он так смотрит всегда странно, но не высмеивает меня хотя бы и ничего не говорит. Только Коростылева подмечает мою неадекватность. И только тогда становится ужасно стыдно.

Бархатов с компанией в этот раз не появляются. Анжелика всю перемену его выглядывает, вертит, крутит головой, глазками стреляет. Впустую тратит зрение. Его бы сразу от дверей стало видно. И слышно.

После уроков у нас генеральная репетиция краковяка. Бал уже завтра. Я только теперь начинаю паниковать по поводу платья. Его у меня до сих пор нет.

Как представлю себя опять в мамином свадебном, блевать хочется. От страха. Анжелика вновь назовет меня неудавшейся невестой, высмеет мою старомодность на глазах у Валентина, похвалит за приверженность традициям. Я уже наперед знаю, какой стеб меня ждет.

Наверное, Валентин именно такой меня и видит: ванильной неуклюжей девочкой, жаждущей выйти замуж и не мечтающей ни о чем другом.

Вот Анжелика внесла в список вопросов «Мечта». Даже не спрашивая, я могу с уверенностью вписать туда ответ за Славу. Его страсть сразу всем ясна. И у Валентина такая же страсть к театру.

А у меня что? Получается, реально выйти замуж? Чего я вообще хочу?

Хореограф, Светлана Павловна, которая в начальной школе еще преподавала нам ритмику, просит нас встать по парам. Я танцую с Григорьевым, таким же неуклюжим и низким, как я. Только у него еще волосы сальные и воняет изо рта. Никто, кроме меня, с таким бы и не согласился танцевать. Но мы уже третий год подряд образуем пару.

Пары так и подбирали: лучшие к лучшим, средние со средними, а худшие друг с дружкой. Наверное, чтобы мы не сомневались, кто есть кто в классе, и не пытались высунуться из касты.

Валентин, разумеется, танцует с Анжеликой. Они грациозны, фавориты нашего класса. Идут всегда первыми. Все взгляды будут прикованы к ним. Марина Антоновна их специально учила пластике и основным движениям бальных танцев, чтобы они изящнее смотрелись на сцене.

Хм, интересно, с кем танцует Бархатов? Кто у них там в классе вообще считается красавицей? Кроме Белкиной, и девчонок вспомнить не могу. Таких ярких, как Коростылева, явно нет. Любопытно будет поглядеть на Бархатова в костюме, вальсирующим с мадмуазелью, без наушников и бейсболки. Даже фантазия вызывает у меня смешинку. Но сердитый взгляд Светланы Павловны мгновенно успокаивает.

Краковяк — так-то прикольный танец. Не слишком напряжный, не слишком скучный, всего в нем в меру: и темпа, и грации, и хореографии. Даже я справляюсь. Не без труда, а все же. Правда, с Григорьевым совсем беда. Я после каждой репетиции ухожу с оттоптанными ногами. Мы в который раз спотыкаемся друг о друга. И снова всех останавливаем.