30 вопросов, чтобы влюбиться

Деготь в этот раз легко ловит и машет мне с улыбкой. Едва рыпаюсь в его сторону, череп летит обратно Бархатову через мою голову. Парень несется в другой угол комнаты с ним.

— Не буду я за вами гоняться как пятиклашка, — топаю ножкой, скрещиваю руки и отворачиваюсь гордо.

Бархатов останавливается и, перебрасывая череп из ладони в ладонь, протягивает умилительно:

— Ооо, малыш вырос.

Ксюня заливается смехом, а Коростылева мечет в меня возмущенный взгляд.

Блин, прямо сейчас прибьет. При всех. Без глаз и волос я точно стану похожей на один из этих черепов.

Спасаюсь резким рывком в сторону Бархатова. Рычу громко, надеюсь, что грозно:

— Хватит дурачиться!

— А то что? — Слава ничуть не шугается, даже бровью не ведет, разве что играет обеими высокомерно, и выставляет череп на ладони.

Неугомонный… гад.

Я озираюсь по комнате в поисках ответа. Никто и ничто не может его мне дать. Коростылева стоит с кислой миной. Ксюня, сидя в кресло-мешке, поправляет подол пышного платья, который растекся вокруг нее солнышком. Дегтярев топчется с ноги на ногу, готовый рвануть в любую секунду за игрушкой.

Анжелика выходит передо мной и обращается к Славе добреньким голосом:

— Гайс*, не издевайтесь над Лерой, пожалуйста. Она, действительно, переживает за реквизит.

Подойдя к Бархатову, она перенимает из его рук череп и прижимает к животу, как котенка.

— Ты нас сюда играть, вообще-то, позвала, — Слава обращается ко мне через ее голову. — А сама бука.

И надувает щеки, как карапуз. Не могу не улыбнуться, и, чтобы не выдать себя, показываю ему язык. Мотая головой, он возвращается к столу. Начинает теперь трогать инструменты: вату, кисточки, фольгу.

Вот бесячий…

— А я тебя тоже знаю, — осторожно произносит Анжелика, разворачиваясь за Бархатовым, и заправляет за ухо волосы. — Ты же диджеишь на дискотеках.

— И не только, — он скалится, прямо как череп, который лежит перед ним. — У меня еще ТикТок есть. Подписывайся. Диджей Барх.

— Обязательно, — Анжелика кокетливо закручивает локон на палец и подходит все ближе к Бархатову. — Я люблю электронную музыку. Даже сама немного играю на электрогитаре.

Вот кто твоя истинная фанатка. Че ты на нее свою звездную болезнь не распространяешь?

Дегтярев в то же время жмется по стенке к Ксюне. Каждый раз, когда мой взгляд его касается, он становится на шаг ближе к цели. Так в мультиках перемещаются персонажи, когда выключают и включают свет. Ксюня сидит в кресле и наблюдает за братом и Коростылевой, не без отвращения. Мы с ней периодически переглядываемся.

— У тебя парень есть? — спрашивает Бархатов, разворачиваясь корпусом к Анжелике. Она как раз встает рядом. — Для друга спрашиваю.

— Нет, — прилетает мгновенный ответ.

Мы с Ксюней снова переглядываемся, обе сжимаем челюсти и отворачиваемся. А Коростылева кусает губу победоносно и слегка покачивается, извивается по-змеиному.

— Блин, Деготь, ты карму почистил, что ли? — Бархатов кивает в сторону друга и ухмыляется.

— В смысле?

Тот корчится в недоумении, а самому до Ксюни остался всего шаг. Она только сейчас его замечает и тихо охает.

— Фартит тебе. Смотри, какой подарок судьба подкинула, — Бархатов тычет в Анжелику пальцем за ее спиной сверху. — Это куш!

Дегтярев мотает головой и фыркает.

— Я свой куш уже сорвал.

Анжелика напрягается и переводит прищур с одного парня на другого. А мы с Ксюней хихикаем, каждая про себя. Даже не переглядываемся, но я уверена, что она делает то же самое.

— В плане? — Бархатов хмурится с улыбкой. — У тебя же нет девушки.

— Ну да, нет, — Дегтярев ведет плечом.

— А кто тогда?

Дегтярев вертится на месте, делая шаг вперед, шаг назад, зачесывает ежик, кусает губы, а потом разворачивается к другу корпусом и выдает, словно на допросе после пыток:

— Сестра твоя, вот кто!

— Ах! — Ксюня откидывается в кресле и закрывает лицо подолом платья.

Бархатов каменеет надолго. Только моргает. Улыбка медленно сползает с лица. Так же медленно во взгляде нарастает гнев. На этот раз мы с Анжеликой переглядываемся. Она стоит с приподнятой бровью. Я четко читаю на ее лице: «Что за?», но мне пофиг. Не реагирую. У Ксюни тут такое случилось ведь! Я сама в шоке, не знаю, что сейчас будет. Предвкушаю скандал и жду с замиранием сердца.

— Только тронь ее, ушлепок! — Слава качает головой, набирая мощности.

Грудь сразу колесом, бычится. Забодает друга и не подумает.

Дегтярев не теряется, выпрямляется, становится серьезным и суровым. Он шире Бархатова и грознее. Но в том столько ярости, что шансы равны. Я не знаю, за кого болеть, потому метаю взгляд туда-обратно. Ксюня дышит под подолом часто, раздувая и вдувая ткань.

— А что, если трону? — Дегтярев делает последний шаг к Ксюне и становится опасно близко.

— Ну попробуй!

Дегтярев, действительно, берет и теребит Ксюню по голове. Даже подол слетает. Девчонка под ним вся розовая и потрепанная. Глаза таращит на каждого из нас по очереди. Почему-то напоминает мне Лунтика, который только родился.

— Вот подонок! — Слава запускает в друга тем, что попадается под руку. Затем еще и еще.

Мои черепа…

Дегтярев ловко уворачивается. В глазах азарт, а на лице задорная усмешка. Он бежит по кругу, вдоль стен, точнее, всякой мебели и хлама, которыми они заставлены. Слава кидает в него череп за черепом.

Я мысленно с ними прощаюсь. Хороню на кладбище неудавшегося реквизита, которое образовалось стихийно в углу мастерской.

— Стой, тварь! Я тебя так отделаю, на девчонок смотреть не сможешь.

— Не встречаемся мы. Она мне просто нравится, — на ходу оправдывается Дегтярев.

— Еще бы вы встречались.

— А что в этом плохого? — Дегтярев, наконец, останавливается и разводит руками. — Ну, нравится. Сердцу же не прикажешь. И вообще, у нее спроси сначала. Может, я ей тоже…

Он смотрит на Ксюню опасливо. Она еще в шоке. Рот приоткрыт, глаза хлопают.

— Да никогда в жизни! — Бархатов пуляет в Дегтярева последний череп со стола и попадает прямо в лицо, причем зубами в губы парня.

Мне уже смешно. Обидно, конечно, за реквизит, который мы с Ксюней так долго делали, но смех все перекрывает.

Дегтярев стукается головой об косяк двери и стекает по нему вниз, накрыв ладонью нос и рот. Ксюня вскакивает и подбегает к нему.

— Ваня! Ты в порядке? — получив в ответ большой палец вверх, огрызается на брата. — Че ты бесишься? Он мне тоже нравится!

— Что? — Слава опускает плечи и падает задом на пустой стол. Снимает шляпу драматично, закрывает глаза. Ворчит уже обессиленно. — Ты не знаешь, на что себя обрекаешь.

А я хохочу. Потому что стресс. Надо мной коршуном кружит тень Анжелики. Мне тоже скоро будет плохо, поэтому хочу навеселиться вдоволь.

Раздается рингтон на всю мастерскую. Слава поднимает трубку.

— Угу, иду.

Он треплет себя по волосам и, оставив на голове хаос, накрывает его шляпой.

Дегтярев уже стоит на ногах. Никаких ушибов или крови. Улыбается во все тридцать два зуба. Ксюня суетится вокруг, а сама светится от счастья. Бархатов направляется к выходу, который они наполовину занимают, и сверлит парочку обиженным взглядом. Ну, точно ребенок.

— Че, поснимать тебя? — спрашивает Дегтярев, когда друг проходит мимо в проем.

— Обойдусь, — мне даже кажется, что Слава ему сейчас в лицо плюнет, но оборачивается на меня. — Лера, пошли со мной. Мне нужен оператор.

Я оглядываюсь на Анжелику и быстро увожу взгляд, потому что она кипит от ярости. Еще бы. Ее тут все игнорили, а теперь вот Бархатов зовет меня с собой. Мне, конечно, приятно. До злорадства. Ох, самолюбие так и тешется. И не подозревала, насколько классное это чувство. Поэтому я шагаю за ним почетным караулом.

Ребятам на выходе подмигиваю. Ксюня меня обнимает и шепчет на ухо:

— Это все благодаря тебе. Если бы не твой макияж и прическа…

Я смеюсь. Гордость удваивается, хотя я точно знаю, что совсем ни при чем.

— Попробую с ним поговорить. Вдруг получится, — обещаю новоиспеченной паре.

Дегтярев молит меня руками, а Ксюня только вздыхает. И я бегу за Славой к лестнице.

Глава 16

Бархатов идет размашисто и быстро. На поворотах до последнего упирается в стену, а потом резко сворачивает. Пугает меня предвкушением столкновения. И я больше переживаю за стены, ведь проломит — не заметит. Цилиндр выглядит бронебойным.

Мы доходим до актового зала без происшествий. За время нашего похода даже ни одна дверь не пострадала.

По коридорам снует народ: ученики, учителя. Все еще с напитками и закусками. В самом зале почти пусто. Слава заходит со служебного входа и ныряет в небольшую каморку без стен, которую ограждают от остального зала сцена, высокая стойка и куча оборудования.

Не знаю откуда, но на Славиной шее появляются наушники, едва он встает за пульт. Вся его фигура напряжена, лицо сердито. Движения оттого получаются резкими. Первый звук он сметает, перекрутив один из регуляторов. Мне приходится даже уши накрыть ладонями.

После этого парень подпрыгивает на месте несколько раз, тряся руками. Цилиндр скатывается набок. Я тянусь его поправить, чтобы не упал, и останавливаю тем самым Славу. Он хватается за шляпу первым и смотрит на меня молча. Думает точно не обо мне. А все равно неловко. Я отхожу и опираюсь на выступ стойки, склонив голову.

— Ты сказал, тебе оператор нужен? — хочется забить это зудящее чувство в груди, переключиться, поэтому спрашиваю первой.

— Да, — парень кивает и снова встает за пульт. — Это чуть позже. Сейчас настрою все.

Я никогда не понимала, как диджеи работают без компьютера, да еще с таким количеством всяких тумблеров, крутилок, кнопочек и других явно важных регуляторов, а на микшере, оказывается, есть собственный встроенный экран. Небольшой, но, кажется, информативный. Хотя Слава туда почти не смотрит. Он слушает. Иногда надевает наушники.

Когда звук становится стабильным, и из колонок в зал вытекает плавная мелодия, та самая из «Щелкунчика» в фирменной Барховской обработке, школьники подтягиваются. Буквально слетаются на музыку, как мухи на мед. И Бархатов сам расслабляется полностью. Мне так видится.

Я поэтому тоже расслабляюсь и улыбаюсь.

— Вот теперь надо поснимать, — говорит он абсолютно спокойным тоном, без всякого напряжения, и вручает мне смартфон с уже включенной камерой.

Я пугаюсь и не решаюсь принимать телефон в руки, вместе с обязанностями.

— А как снимать? Что снимать?

— Да просто наведи на меня камеру и все. Она сама все запишет.

Думаю, что поняла, и киваю. Наконец, беру телефон и делаю, как сказал Слава.

— Снимай только так, чтоб видно было, что я на микшере делаю, — он улыбается, и я невольно отвечаю тем же.

— Хорошо.

Мне приходится отойти на метр, чтобы камера смогла обозреть все: и Славу, и пульт, и каморку эту частично.

Парень показывает мне класс, и я включаю запись. Музыка играет. Он почти ее не трогает. Немного крутит что-то на эквалайзере. Я специально прислушиваюсь к звуку, но не чувствую разницы. Звук идет, как шел, без особых изменений, никаких резких басов или скрежета. Но диджей там что-то нахимичил. Покрутил не одну кнопочку.

Мне любопытно узнать, что именно он делает, но я почему-то не решаюсь спросить. Точнее, только заикаюсь, как Слава меня опережает:

— Ну, давай рассказывай, что слушаешь?

Я пугаюсь и выглядываю из-за его смартфона.

— А звук? Не слышно?

Он качает головой, не поднимая на меня взгляда.

— Не бойся, я все равно музыку наложу поверх. Звука не будет.

— Ааа, — киваю. — Хорошо.

Настает короткая пауза. Я просто забыла, что он спросил. Слава напоминает.

— Ну, так что слушаешь? Помимо великого меня, естественно.

Сам смеется, и меня смешит. Пока хихикаю, тяну время. Не знаю, стоит ли ему признаваться в истинных вкусах. Я, в принципе, могу слушать что угодно, лишь бы не напрягало. У меня не только МакSим в плейлисте. Просто остальных исполнителей я не запоминаю. Слушаю из каждого по две-три песни, не так, чтоб альбомами. А МакSим могу слушать вечно.

Все-таки решаюсь признаться. Слава удивлен, как и ожидалось. Даже поворачивает ко мне лицо.

— Максим? Сколько тебе лет? — отпрянув, снимает шляпу и улыбается извинительно. — Пардон, неприличный вопрос даме. Сколько раз ты оставалась на второй год?

Я закатываю глаза, хотя в душе смеюсь. Да, мне уже говорили, что я старомодна. Анжелика вдоволь наиздевалась над моей запоздалостью. Все равно песни МакSим актуальны во все возраста и эпохи. Они же про любовь. Кто бы что ни говорил, а это главное в жизни. Все ее испытывают или ищут. Или теряют. Или разрушают. В общем, тема всех касается, так или иначе. В каком бы веке мы ни жили. И голос у нее нежный, прям бальзам для ушей. И души.

Тем не менее я защищаюсь:

— Это уже классика!

Бархатов смеется и соглашается кивками.

— Честно, не помню ее хитов. Какая твоя любимая?

Я задумываюсь. Не знаю, что выбрать. Все хороши. Слава мне жестом показывает, что пора выключать запись.

— Потом еще надо будет, — добавляет. — Я скажу когда.

Выключаю камеру, а сама еще перебираю. Наверное, первое, что я услышала, была «Трудный возраст», но сейчас я почти ее не слушаю. «Знаешь ли ты», конечно, непревзойденный хит, и «Ветром стать», и «Нежность». Но все-таки:

— Мой рай, — озвучиваю, наконец.

— Запиши мне там в заметки. Может, ремиксну и поставлю на какой-нибудь дискотеке.

— Правда? — я аж отскакиваю от стойки и раскрываюсь в улыбке.

— Ну, да.

Бархатов пожимает плечами, будто пустяк предложил. Я ему поражаюсь, а сама уже лезу на рабочий стол телефона. Там висит стикер. Вписываю туда важное, чтобы точно не забыл: «ЛЕРА — МОЙ РАЙ!!!».

Еще минуту я смакую радость. Слава занят сведением звука. За стойкой сейчас, наверное, много движения и веселья. Все танцуют. Я слышу смех и крики. Люди отдыхают. Я обычно по ту сторону, танцую. Люблю это делать. Так выпускается пар. Но сейчас мне хорошо. Я как будто тоже выпускаю пар. Отдыхаю душевно.

— А ты что слушаешь? Ну, помимо великого себя, естественно.

Бархатов выдавливает громкий смешок и приподнимает шляпу на секунду.

— Для души — Билли Айлиш. Для развития — все подряд.

— Хм. Интересно, — я вдруг вспоминаю вопросы из Анжеликиного списка. — Почему Билли Айлиш? Она твой кумир?

— Кумир я у себя сам, а Билли Айлиш, ну, просто прикольная. Моя первая любовь.

— Что?! — чуть не роняю его смартфон, вылавливаю сама же из собственных неуклюжих рук.

Бархатов смотрит на мои кривляния равнодушно. А я радуюсь. Не знаю, наверное, тому, что словила джекпот. На такие вопросы я и не надеялась получить ответы.

— Вау, ты серьезно? Она тебе прям, как девушка, нравилась? — зырю на него снизу во все глаза.

— Ты что, в восьмом классе я так по ней тащился. Слюнки пускал на ее постеры, — он ухмыляется загадочно. — Так что, малышка, поверь, я знаю, что такое фанатская любовь. Ты это перерастешь.

Слава-мудрец меня бесит. Не идет ему таким быть, ну вот не его, даже в этом цилиндре.

— Признайся, я тоже твоя первая любовь?

— Что?! Нет! — возмущаюсь на инстинкте, хотя… вспоминаю, что с этого ведь все и начиналось. Он же до сих пор думает, что я нюхала кроссовки, потому что фанатею от него. Видимо, как он от Билли Айлиш. Черт. Придется держаться в своем репертуаре. — В смысле, я до тебя фанатела от актера.

Почти не вру.

Бархатов вытягивает от изумления лицо.

— Да? Как зовут? Где играл?

Из памяти все на три счета разбежались. Какие там подходят? Если скажу Хабенский, что он обо мне подумает? Что я извращенка? Еще более старомодная, чем казалась изначально? А Козловский? Еще в моде или уже нет? Блиин! Даже в такой, казалось бы, расслабленной беседе я нашла повод для кринжа.

— Этот… человек-паук который, — сама не понимаю, как это пришло мне в голову. Я же не фанатка «Марвел».

— Новый? Том Холланд?

— Ага, он, точно.

Сама даже не представляю, как он выглядит. Но вряд ли на роль человека-паука взяли бы урода, поэтому не переживаю. И по истории герой — подросток. Так что я должна угадать с возрастом. Примерно.

— Удивительно, — Бархатов ухмыляется, а сам не поднимает головы от пульта. — Кстати, можно снимать опять.

Фух. Проехали. Выкрутилась.

Я навожу Славин смартфон на него и включаю запись. Любуюсь некоторое время тем, как он пританцовывает. Сама заражаюсь и двигаю плечами, пока не понимаю, что это портит видео.

— Ты из-за него в драмкружок пошла? — зеленые глаза вдруг впиваются в мое лицо. В них улыбка и любопытство. — Мечтаешь стать актрисой, поехать в Голливуд и встретить его там?

Мне смешно. Неужели он с Билли мечтал о том же самом? Потому и занялся музыкой? Еще меня учит, как не страдать фанатской любовью.

— Нууу… да, наверное. Изначально из-за него записалась, — вспоминаю Валентина, как увидела его в первом спектакле, как потом дрожала перед Мариной Антоновной на пробах, как радовалась, когда прошла. — И наверное, хочу стать актрисой, — это произношу уже неуверенно.

— Странно, я ни разу не видел тебя на сцене.

— Мне дают мелкие роли. В основном я по реквизиту и костюмам.

Опять мне стыдно, хотя в Славиных словах совершенно нет ехидства, только здоровый интерес.

— Ксю рассказывала, — он кивает. Или качает головой в такт битам. — Честно, я думаю, эта работа даже интереснее, чем просто играть.

Бархатов читает на моем лице вопрос и рассуждает дальше.

— Ну, ты всякие крутые штуки создаешь, предметы, декорации, антураж в целом. Причем буквально из хлама. Наверное, большой простор для творчества.

— Это, скорее, техническая работа, — мне неловко, что он так это видит. На самом деле, я действительно много ковыряюсь в хламе и леплю из этого что-то похожее на настоящее. Не более того.

— Нюансов не знаю, — он разводит руками. — Но, если так посмотреть, то актеры только воспроизводят чужие эмоции и показывают четко то, что режиссер говорит. А вот реквизиторы-художники креативят по полной. Создают целые миры на сцене. Причем без цифровых технологий.

Бархатов показывает мне респект лицом — опускает уважительно уголки губ сильно вниз и качает головой.

— У вас, кстати, круто получается. Из зала ваще натурально смотрится. Помню, я полспектакля пытался понять, настоящая там белка в хрустальном домике или нет. И скорлупа так золотилась, будила во мне алчность, уверяю. А дом водяного — просто круть. Болото на сцене — это шедевр.

Мне нравится, когда Слава улыбается так наискосок, на правую сторону. Становится загадочнее, что ли.

У меня сейчас очень выгодная позиция. Могу смотреть на него на видео и не палиться. Хотя что я боюсь спалить? Он и так думает, что я от него без ума. Наверное, просто не хочу опять получить этих мудрейших любовных советов.

— И костюмы тоже классные. Особенно злодейские.

Я гляжу на собственное платье. Усмехаюсь и решаю выдать себя:

— Ага, вот как это. Его я тоже сама делала. Из штор.

— Да? — Бархатов пробегается взглядом по моей фигуре и хмыкает. — Ну, бывают, исключения, конечно. Не горюй, лажать нормально.

— Что? Да много ты понимаешь!

Мне обидно, даже если это правда. Я, может, потому и заговорила о своем платье, чтобы получить похвалу, пусть и льстивую.

— И вообще, зачем такие вещи в лицо говорить?

— Прости, в глаза врать не умею, — Бархатов виновато опускает уголки губ и разводит руками.

— Ну, тогда отвернись и соври. Что-нибудь хорошее, — бурчу без злобы.

Слава хмыкает, но отворачивается, прикладывает ладонь к лицу и проговаривает:

— Платье супер и сидит идеально. Четко по твоей фигуре. Ничего в нем лишнего, абсолютно. Екатерина Вторая бы полцарства за него отдала.

— Ну, перестань, — закатываю глаза.

Слава поворачивается обратно с ухмылкой.

— Просто мне нельзя было никак портить шторы. Как получилось, — оправдываюсь.

Он еще раз оценивает меня сверху вниз и снизу вверх.

— Слушай, я не разбираюсь, но, кажется, фасон ничего. Размер не тот. Ты же Дюймовочка, а тут ткани на Кинг Конга. Подшить, и будет конфетка.

Добилась своего — улыбаюсь.

Бархатов замолкает. Углубляется в работу диджея. Что-то усиленно подкручивает, прикладывает наушник к уху, хмурится, даже в ноутбуке копается, а потом вмиг расслабляется и отшагивает от пульта, танцуя. Кажется, мы всю «Лунную сонату» молчим.

— Сделаем паузу, — он показывает на камеру.

Я выключаю запись и спрашиваю, чтобы продолжить разговор, а заодно выполнить Анжеликино задание. Параллельно пополняю файл новой информацией.

— А ты о чем мечтаешь? Стать всемирно известным диджеем и встретиться с Билли Айлиш?

Слава смеется.

— Раскусила.

Я выпячиваю подбородок горделиво.

— Но это запредельная мечта, — приподняв котелок, парень махает им себе на волосы. — Ближайшая — поехать на Тумороулэнд[10][1].

Впервые слышу, даже не понимаю, что это: концерт, аттракцион, планета.

Бархатов замечает мое недоумение и поясняет с распахнутыми глазами.

— Это суперкрутой фест электронной музыки. Там все мировые звезды выступают. Обалденная тема! В Бельгии проходит каждый год. Сотни тысяч людей со всего мира съезжаются туда, вообще-то.

— Ааа, круто, — хотя не разделяю его восторга. Но мне нравится, что он так воодушевлен. Хорошая мечта, работает как надо.

— Там такая энергетика! — произносит Слава с чувством, размахивая руками в воздухе, словно хочет передать всю мощь, а нечем. — У меня друг по диджейской школе ездил туда. В качестве зрителя пока, конечно. Говорит, ваще офигенно. Атмосфера накаляется до предела. Куча сцен, тусняк нон-стоп, все кайфуют. Заряжаешься на весь год, короче.

Потом его опять нужно поснимать, и я уже привычно навожу камеру. Смотрю на экран и слушаю все, что Слава рассказывает об этом фестивале. И об их общей с другом мечте поехать туда когда-нибудь диджеить, чтобы целый стадион под них качался.

Да, это похоже на достойную мечту. Бархатов еще так рассказывает, все превозносит до высот, что заряжаешься его пафосом. У меня такой мечты точно нет. Даже свадьбу с Валентином я представляю себе весьма смутно. И, кажется, совершенно ничего не делаю для достижения этого.

Меня пугает внезапная вибрация телефона. На экране сверху всплывает уведомление. Пишет Белочка. Она так и записана у Славы в контактах. Невольно читаю текст.

«Слав, че с Дегтем? Вы пойдете к Трофиму тусить после?».

— Тебе сообщение, — видео еще снимается, поэтому я не дергаюсь. — От Белочки.

Бархатов показывает мне закругляться и берет телефон. Не успевает дать ответ, как поступает звонок.

— Да? Блин, я с ним не то, что тусить на одной хате, в поле срать больше не сяду! Неважно. Даже ты не знаешь о нем то, что знаю я. Ксю такое знать ваще не положено. Ей по возрасту и с мальчиками гулять еще не положено! Я нормальный брат. Короче, тусите без меня.

Бархатов бросает трубку и швыряет телефон на стойку под микшер. Я спокойно жду, когда он немного успокоится, чтобы продолжить эту тему. Вспоминаю, что обещала Ксюне. Хотя Слава сразу взвинчивается от одного только упоминания о Дегтяреве. Боюсь попасть под горячую руку, но обещания надо выполнять.

— Ксюне он давно нравится, — замечаю осторожно, глядя в потолок. Он в актовом зале, оказывается, навесной, с фигурными пластинами, имитирующими лепнину. — Неужели Дегтярев такой плохой?

— Ты знала? — Бархатов вонзает в меня взгляд, острый и холодный.

Я чувствую себя предательницей. От стыда опускаю голову и киваю виновато.

— Может, наоборот, хорошо, что он твой друг. Он ее не обидит.

— Пусть только попробует, — Слава скалится как дикий волк, ищет глотку, в которую можно вонзить клыки.

— Так чем он плох?

— Он ни с одной девчонкой больше двух недель не ходил. Потому что любит в жизни только две вещи: маму и жрать. И маму лишь за то, что она ему это жрать готовит.

Бархатов звучит на полном серьезе, весь такой озабоченный, постоянно поправляет цилиндр, а мне смеяться хочется. Я еле себя сдерживаю и специально отворачиваюсь, чтобы не выказать пренебрежения его трагедии.

— Ксю ведь мелкая еще. Какой встречаться?

Никак не успокоится, закусывает ноготь, стоит так несколько секунд.

— Ну, многие начинают встречаться в таком возрасте, даже раньше, — пытаюсь его утешить. — Чего ты боишься? Кажется, она ему серьезно нравится. Это же прекрасно, когда люди находят друг друга.

Слава бросает в меня угрюмый взгляд. В нем зловещее послание. Не могу разобрать, но грядет что-то ужасное. В его представлении. Парень придвигается ко мне и цедит полушепотом.

— Дегтярев уже не… невинный юноша, понимаешь?

У меня ресницы взлетают, и рот раскрывается. И страх просыпается в груди. Вырывается вместе с ахом. Я закрываюсь руками, чтоб обратно не влетел.