30 свиданий, чтобы забыть

– А по нему не скажешь, – все, что могу выдавить из себя.

– Говорю же, я его приручила. Теперь он прилежный семьянин, – и опять хиханьки.

Да уж, прилежный. Вон как старается ради плюшевого зайца. И на седьмой раз попадает в восьмерку.

– Яхууу! – кричит Катя и подбегает к нему, чтобы опять зацеловать.

А я все еще в шоке. Теперь смотрю не на них, а сквозь. Слава? Который сох по Билли Айлиш три года? И плейбой? Господи, да что с ним творилось тут без меня. Мама Кирова! Ка-пец!

Глава 15

– Ахах, тебе остался последний бросок Кирыч, готовь пятерку.

Я перевожу взгляд за голосом Бархатова. Киров подпрыгивает на месте, тряся руками, опять разминается перед броском. Лицо серьезное, бровки-домики сдвинуты к центру, губы сжаты.

– Зефирка, не паникуй. Панда будет твоя! – уверяет меня Киров.

Внезапно мне становится его очень жалко, а Бархатов прям выбешивает. Да как можно было?! Даже по пьяни… А теперь строит из себя семьянина, блин. Тоже мне. Аркгх!

– Мимо! – вопит Бархатов, подпрыгивая. И Катя в обнимку с зайцем тоже.

А я совсем опускаю плечи. Не из-за панды, разумеется, а из-за Бархатова. Во мне столько всего перемешалось. Он такой… разный теперь. Как минимум два в одном: Слава, которого я любила, и Слава, которого я ненавижу.

Не знаю, сколько так стою. Вокруг гремит музыка, люди смеются, Бархатов с Катей прыгают счастливые. Потом натыкаюсь на виноватый взгляд Кирова. В нем много стыда и сожаления. Он явно расстроен – опять проиграл Бархатову. Мне даже хочется его прижать к себе и утешить. И уже иду к нему, но Киров выставляет руки вперед.

– Зефирка, не расстраивайся! Щас все будет!

Он разворачивается к продавцу и достает карту.

– Сколько эта панда стоит?

– Двадцать, – тот моментально соображает и ухмыляется хитро. Делец.

– Заворачивай.

– Что?! Не надо! – я за один шаг чудесным образом оказываюсь рядом с Кировым и отпихиваю его карту грубо. – Еще чего! За мешок плюша отдавать двадцать тысяч?!

Зажрались москвичи. Ох, я в бешенстве.

– Могу скинуть до восемнадцати, – хитрит продавец. Сам эту панду наверняка в Китае меньше чем за тысячу купил.

– Зефирка, я обещал – я делаю, – Киров уводит меня чуть назад за руку, видимо, боится, что я сейчас на продавца накинусь, прямо через лавку. – Панда будет твоя. Не бойся, деньги не проблема. За восемнадцать беру.

Продавец шустрыми пальцами набирает на терминале нужную сумму, и Киров тут же прикладывает карту. Я не успеваю среагировать. Вот мажор! И понторез!

– Че мне с этим гигантом делать теперь? – я все еще злюсь.

Да эта панда выше меня ростом и шире раза в три. Мне ее самой даже не унести. Киров держит игрушку обеими руками. Сам теряется за ее габаритами, но смеется.

– Об этом я как-то не подумал. Какая ты маленькая, оказывается.

– Выбросил деньги на ветер. Тащи ее сам теперь.

Я гордо разворачиваюсь и иду вперед. Не знаю куда. Ряды лавок ведут через всю площадь. Остальные шагают за мной, помалкивая. Наверное, я слишком зла и метаю молнии. Даже прохожие меня сторонятся.

– До «инфишки»14[14]моей, интересно, далеко? – и голос теряется в этом плюше. Слышно, как из-за стены.

Бархатов хохочет.

– Что за гигантомания, Киров? Что ты хотел этим компенсировать?

Опять пошлятину разводят. Надоели.

– Свою скромность, – отвечает Киров без заминки в этот раз.

Мы уже выходим с ярмарки. Площадь упирается в огромное здание сталинских времен. Кто-то когда-то тоже страдал гигантоманией.

– О, девчонки, смотрите! Давайте, на этом доедем до моей тачки.

Из-за панды торчит голая рука в татуировках. Палец указывает на припаркованные у ограждения вычурные кареты с лошадьми. Целых три кряду. Они, как из сказки, украшены деревянной резьбой в форме цветов и ангелочков. И жеребцы все на подбор, стройные и белые красавцы. Я видела такие в Питере. Молодожены любят прокатиться по Дворцовой набережной с дворянским шиком.

– Мадемуазель, прошу в карету, – тут же к Кате подскакивает ушлый извозчик и хватает ее ручку. – Ваши ножки наверняка устали.

Он одет по моде девятнадцатого века: в растрепанном кафтане синего цвета, в приплюснутом цилиндре и с широкой тряпкой вместо пояса. На тощих ногах почти деревянные туфли. Да мы в школьном драмкружке костюмы и то лучше делали.

– Сколько? – спрашивает Бархатов. Заранее насторожился и смотрит хмуро.

Катя мило улыбается извозчику, а в глазах сияние. Да, я тоже загорелась. Круче, чем «Инфинити», настоящая карета. Если и чувствовать себя принцессой, то только так.

– Пятнадцать тысяч в час.

– Сколько?! – возмущаемся мы с Бархатовым одновременно.

Киров смеется.

– Что, Барх, мама тебе мало платит? Попросить ее поднять зарплату?

Ну вот зачем это опять? Киров тоже бесячий. Все никак не нахвастается своим богатством. Они друг друга стоят. Но здесь я на стороне Бархатова. Пятнадцать тысяч за час прогулки в этой тыкве с крысами? Да ну нафиг.

– Мне хватает. Я не трачусь на всякую ерунду, типа этой, – Бархатов вырывает Катину руку из алчных лап извозчика.

Она не возмущается и не расстраивается, только улыбается. Я рассчитывала на истерику и капризы, а нет. Катя вполне благоразумна. Даже недовольство не показывает.

– Барх, расслабься. Я плачу, – Киров все посмеивается. – Две кареты нам.

Извозчик довольно скалится и спешит к лошадям. Второй уже сидит за рулем, то есть вожжами, на следующей карете.

– Не надо, – Бархатов жестом останавливает мужичка в кафтане. – Мы на метро доедем. Наш зайка маленький. Поместится.

Наш.

Катя гладит плюшевого зайца по голове и прижимает к себе плотнее.

– Как хотите, – Киров закидывает панду в первую карету и подмигивает мне. – А мы устроим себе романтическую поездку.

Мне хочется закатить глаза и убежать за Бархатовым и Катей, но я вовремя вспоминаю, что для них Киров – мой любимый парень, и бросать его одного с этой пандой и хитрым кучером будет неправильно.

Хочет тратиться, пусть тратиться. Деньги не мои. Нечего их и считать.

И я сажусь в карету. Панда, правда, занимает все сиденье, которое здесь одно. Приходится вжать ее в угол. Киров устраивается рядом со мной, прижимая меня к панде.

– Вот сюда нас привезите, пожалуйста, – он показывает извозчику карту на смартфоне. Тот кивает и подгоняет лошадей.

– Пока, ребят, – махаю я, когда карета уже трогается.

Бархатов с Катей провожают нас взглядом недолго, разворачиваются и уходят в другую сторону, держась за руки. А я вот долго смотрю им вслед. Вижу, как они смеются, как Катя гладит его по плечу, целует в щеку. К моему несчастью, карета едет медленно. Лошади, кажется, за день уже накатались и еле переплетают копыта. И я могу упиться собственным мазохизмом.

– Похоже, у них настоящие отношения, да? – проговариваю мысли вслух. Не знаю почему, не могу удержаться. Такая тоска нападает, что все нутро сжимается, выдавливает наружу боль.

Киров смотрит с усмешкой.

– А ты надеялась, что он с ней тоже фиктивно замутил? В ожидании тебя? – слова произносятся так легко, а режут туго, полосуют ржавым лезвием, оставляя много зазорин и рубцов в толще измученного сердца. – Они вроде уже год встречаются. Вряд ли бы Барх столько ее терпел чисто тебе назло.

Действительно. На что я до сих пор надеюсь?

– Причем у него явно был выбор. Он тут первые месяца два из женских объятий не вылезал почти, – Киров выдавливает смешок и отворачивается в сторону шумного проспекта. – Да по нему до сих пор несколько однокурсниц сохнет. Он их в упор не замечает, а они все никак не отвянут.

Я тоже смотрю по сторонам. Рядом с нами автомобили снуют и ревут моторами. А коням хоть бы хны. Продолжают плестись. Небо уже темное. Здания горят ночными огнями. Рекламные вывески становятся ярче. И ярмарочная музыка постепенно стихает.

Мама была права: спермотоксикоз, гормоны, горячая молодость. А я-то, наивная дурочка, верила, что Слава – особенный.

Осознав все это, вздыхаю тяжело. Мне все еще трудно принять, что я для Славы не особенная, одна из множества и вообще прошлое, о котором не хочется вспоминать.

Киров меня жестко, но очень правильно осадил.

– Ты ради него сюда приехала, да? – он щурится колко, но без ухмылки. Наверное, ему меня чуть-чуть жаль.

Я отворачиваюсь, не отвечая.

– Да коммон15[15], мне-то можно признаться. Я ему стопудов не расскажу.

Мы и так впритык, как шпроты в банке, но Киров умудряется придвинуться плотнее. Еще чуть-чуть и панда выпадет на дорогу. Но это действует. Я иду на откровенность. Может, просто нет сил сдерживать свое разочарование.

– Ну, да. Наверное. Сама не знаю, что здесь делаю, – я протираю ладонями лицо. – Я типа знала, что так и будет, а… все равно…

Киров обнимает меня за плечо одной рукой, а второй гладит по голове.

– Глупышка. И че вы все в нем находите? Нормальные же девчонки. А страдаете так, будто он последний самец в галактике.

Это меня заставляет улыбнуться. И правда. Галактика-то огромная.

– Но знаешь… это поступок, – Киров поднимает мое лицо за подбородок и всматривается в глаза. Без издевки. Даже без улыбки. – Ты крута. Не каждая на такое осмелится. Переезд – это всегда кардинальные перемены в жизни. А Барх… ну он никогда не блистал умом. Прости его.

Киров тот еще дамский угодник. Уши обласкает так, что душа запоет. Мне, действительно, легчает. Настроение приподнимается. Удивительно.

– Ты почему такой… душевный? – поражаюсь по-настоящему.

Кажется, это его оскорбляет. Киров корчится и разводит рукой.

– В смысле? Я терминатор только внешне. Под всей этой стальной крутостью прячется тонкая душевная организация и трепетное сердце.

Он фразу не успевает закончить, как сам смеется. И меня вынуждает. Я хохочу, откинув голову на панду.

– А сейчас мы проезжаем мимо усадьбы князя Бархатова, – отсмеявшись, начинает Киров с растяжной интонацией, как обычно говорят гиды. – Рядом с ним расположился новенький особняк некой юной особы Катеньки.

Я подхватываю на лету и фикаю на офисный центр, который представляю вычурным строением девятнадцатого века, изображаю так избалованную дворянку.

– Безвкусица какая-то. Неинтересно.

– А вы разбираетесь в архитектуре, – Киров касается указательным пальцем моего носа и продолжает. – Впереди еще много красивых зданий. Нас ждут графские поместья, купеческие доходные дома, мещанские улочки с лавками. Главное, не останавливаться.

И я строю из себя очень любопытную туристку. Мы встречаемся взглядами и снова смеемся.

Действительно, не Бархатовым единым. Москва-то вон какая огромная.

Прогулка под конец выдается веселой. Киров забавный. Умеет рассмешить, даже глупостью. Уверена, кучер косился на нас, как на сумасшедших, всю дорогу. Но пофиг.

Из кареты мы перелезаем в «Инфинити» и панду с трудом запихиваем на заднее сиденье.

– Я забыла тебя пригласить. У нас же завтра вечеринка в общаге. Бархатов устраивает, – и почему вдруг мне захотелось об этом сказать? Все равно прошение подавать уже поздно. Но я смотрю на Кирова… с надеждой, что ли.

– Хочешь, чтобы я пришел? – он то ли ухмыляется, то ли что, но голову наклоняет так, мне сразу хочется взбеситься.

– Нет. Наоборот, уже поздно давать приглашения. Решила сказать, чтобы ты не напрашивался.

От его ухмылки у меня все зудит.

– Я по канату могу забраться и без приглашения.

– Да? – вспоминаю, как на посвящении Паша слезал с пожарного балкона на улицу.

– У вас же там вообще проходной двор. По этому канату только так лазают туда-обратно.

Да, Бархатов вроде говорил уже. Я как-то не придала этому значения.

– Только ты не смей так делать, – отворачиваюсь к дороге, теребя подол платья. – Мне потом еще от Жабы влетит.

– Да я и не собирался, – Киров хмыкает. – У моей мамы завтра день рождения. Я не могу пропустить ее праздник. Даже ради тебя.

Кажется, я расстраиваюсь. Блин.

Ну, мама – это святое. И мне тут же вспоминается, что Катя рассказала сегодня. Не знаю, удачный ли сейчас момент, хотя, наверное, для таких вопросов вообще не бывает хороших моментов, поэтому решаюсь.

– Я знаю, что Бархатов переспал с твоей мамой.

Киров закипает за секунду и резко отворачивается к боковому окну. Я смотрю туда. За стеклом совсем ночь. И людей на улицах стало заметно меньше. Но город все так же полон красок и жизни.

– Неудивительно, – вся легкость из его голоса улетучивается. Слова выцеживаются, как через жесткий фильтр. – Весь универ об этом знает. Год прошел, а все шушукаются.

– Да? Как? – я в шоке. Об этом Катя не говорила.

Киров даже оборачивается и горько усмехается.

– Ну, Барх же не может не похвастаться своими подвигами. Разболтал всем.

Слава? Хвастался? Этим? Господи, как это... мерзко.

Мы долго молчим. Каждый переваривает свое. Я пытаюсь унять тошноту. И смириться с тем, что совсем не знаю Славу. Или люди, действительно, так радикально меняются.

Киров заезжает во двор общежития и паркуется с торца здания, как раз под нашим балконом.

– Моя мама еще достаточно известный общественный деятель, – говорит так, будто это его клеймит. – Она организовывает в городе всякие молодежные мероприятия, фесты. Берет на практику наших студентов со всех творческих факультетов. Конкурсы там всякие устраивает. Короче, в универе ее уважают.

Я боюсь его прерывать и дышу специально тихо, через раз, чтобы не отвлекать, когда мотор глохнет. Киров опускает руки с руля на колени, словно не в силах ими больше управлять. А лицо по-прежнему отворачивается в сторону, чтобы не попадаться на мой пристальный взгляд. Я просто не могу отвести глаза. Хочу быть внимательной.

– В общем, это стремно, когда твою маму все знают, и все знают, что твой друг по пьяни ее поимел.

– Друг?

– Ну, приятель, – Киров мотает головой. – Мы же тесно общались первые пару месяцев, пока это все не произошло. Даже ТикТок вместе вели. С пранками.

Опять горькая усмешка. Киров не заслуживает жалости – уверена, он примет ее за снисхождение, поэтому мне и не хочется его жалеть. Но мое сердце сжимается от его боли.

– Такой скандал был, что слухи и до отца доползли. Теперь мои родители разводятся.

Ох, Бархатов! Ушлепок!

– Теперь понимаю, почему тебе хочется его унизить, – я киваю.

Да уж. То, что Слава меня бросил без объяснений – вообще, цветочки по сравнению с этим.

Во мне столько злости просыпается. Наверное, это хорошо. Хватит его боготворить. Пора уже глаза раскрыть. Надеюсь, эта злоба поможет мне забыть Бархатова наконец. Он недостоин моих страданий. И тех мучений, что испытывает Дима из-за него. Ему хоть бы хны, зашел-вышел, наигрался и бросил. А люди тут год спустя восстановиться не могут.

Бархатов – чертов эгоист! Гад! Мерзавец! Подлец! Огкх, как мне хочется беситься. Хоть панду рви в клочья. И Катя, зная об этом, так спокойно с ним встречается? Даже гордится, что усмирила его пыл. Фу, блин! Два сапога – пара.

Киров почему-то улыбается. Я хмурюсь так сильно, что вижу собственные брови.

– Рожицы корчишь милые.

Я еще в собственном уме вопрос не сформулировала, а он уже дал на него ответ.

– Даже не думала, что он на такое способен, – все еще не верю? За что цепляюсь? Аргкх, бесит! – Он… гад! Подонок, оказывается. Поверить не могу, что любила его!

Лицом падаю в собственные ладони и сижу так с минуту, пытаясь унять вихрь ненависти, который выворачивает душу. Киров молчит с пониманием.

– Ненавижу, – я говорю это полушепотом, сжимая в кулаках платье.

– Даже не знаю, от чего сложнее избавиться, от любви или от ненависти, – на улыбку этот кривой рот не похож. И на полноценную ухмылку тоже. Киров быстро сминает ее и вздыхает, опуская голову. – Я вот свою любил всего полгода, наверно. А ненавижу уже года два. И с каждым днем все сильнее.

Я замираю и луплю на него во все глаза. Мгновенно забываю о собственной злости. Киров разоткровенничался. И я жду продолжения, но он показывает на часы.

– Скоро полночь уже. Беги, а то в общагу не пустят.

Да уж, эти правила строгого режима. Никакой жизни. Но я соглашаюсь. Ночевать тут под пожарным балконом мне совсем не хочется, даже в объятиях панды.

Киров помогает мне взгромоздить огромную игрушку на спину. Она не тяжелая, но очень объемная. Приходится согнуться пополам практически.

– Давай, Зефирка. Звони, если что, – Киров хлопает меня по плечу и закрывает за мной железную дверь.

Охранник провожает меня удивленным взглядом через весь холл, но никак не останавливает. А то я уже начала бояться, что с плюшевыми пандами моих габаритов в эту колонию вход запрещен. Хоть в чем-то свобода.

Кати в комнате нет, когда я туда захожу. И это хорошо. Я слышу ее смех через стенку. Они с Бархатовым что-то делают под музыку. Как там интересно Гоша? Ему так же неловко, как мне?

Зато выигранный зайка занимает Катину кровать. Брошен небрежно, как на свалку, лицом в подушку, хвостом вверх. Я свою панду пристраиваю к окну. Больше ее девать некуда. Завтра решу, что с ней делать. А сейчас одно желание – умыться и заснуть.

Глава 16

Суббота начинается со звонков. Мама наяривает с утра, хотя мы с ней в четверг только разговаривали. Она хочет каждый день, но у меня не хватает времени. Да и о чем мне говорить каждый день? Не про Славу же ныть. На него я могу жаловаться до бесконечности, кажется, но мама не выдержит. Она только от его имени раздражается. Видимо, не может простить за то, что утащил меня за собой в Москву. Папа зато меня подбадривает. Я рассказываю ему про Жабу, а он смеется.

Потом Ксюня обо мне вспоминает. Всю неделю перебрасывались лишь короткими сообщениями. И вот, наконец, она снизошла до звонка. На Ксюню у меня уходит аж два часа. Ей я рассказываю все, и про Славу, и про Кирова. Она тоже в шоке.

– С мамой? Ужас! – Ксюня почти блюет словами, а я хихикаю, упираясь в перила пожарного балкона.

Почему-то мне кажется, что это самое безопасное место для откровенных разговоров о Бархатове, чтобы посторонние не услышали. Отсюда удобно следить за двором и вычислять знакомых. А балконная дверь вроде как хорошо изолирует уличный звук от кухни. А в целом Катя опять с Бархатовым где-то шляется, и я зря переживаю за наш секрет.

– Лерка, Слава же не такой! Смотри, до чего ты его довела.

– А я-то тут при чем?! – ну вот такого обвинения я точно не ожидала от Ксюни. Я тихо рыдала в подушку, пока он развлекался со всеми подряд. Явно же не скучал. И не страдал. Хвастался еще своими «подвигами». – Он, видимо, дома просто родителей боялся, а здесь почувствовал свободу. И пустился во все тяжкие.

– Не знаю, – Ксюня задумывается и некоторое время молчит.

Я успеваю подслушать спор малышей на детской площадке из-за качелей. В итоге ее занимает третий, постарше, а малышня ревет.

– А что за Киров? Фотка есть? – Ксюня резко меняется в голосе, становится кокетливой. – Кажется, это твой метод: сначала прикинуться влюбленной, а потом по-настоящему влюбиться.

Вот колючка!

– Не влюбилась я. У нас общее дело. И вообще, он… такой же, как твой брат. Не надо мне… Опять те же грабли, короче, – я вздыхаю, ведь на полном серьезе это говорю.

Надоем я Кирову, и он так же без объяснений исчезнет из моей жизни. Ищи, свищи его потом по свету и узнавай, с кем он там спал и какую дичь еще творил. Из-за меня или не из-за меня, а дичь остается дичью. Бархатова точно не заставляли это делать.

Только заканчиваю разговор с Ксюней, звонит Фрося. Чувствую себя генеральным директором «Газпрома». Наверное, даже у него в субботу с утра меньше звонков.

– Лерусь, во сколько мне сегодня прийти? Ты мне еще мэйкап16[16]обещала, – верещит Фрося в трубку.

Точно. Сегодня же вечеринка.

– Давай, к восьми. В девять вроде все начинается, – на самом деле, не помню, говорю от балды.

– Отлично! До встречи!

Она так воодушевлена. Может, ей гороскоп обещал сегодня встретить любовь всей жизни? Или таро предсказали? Фрося всю неделю мечтала об этой вечеринке. А мне ей даже компанию не составить. По крайней мере, на глазах у Бархатова и Кати. Они-то думают, я с Кировым. Так что свою любовь встретить я не надеюсь. Ладно, где-нибудь потом.

Фрося приходит чуть позже назначенного, зато с тонной косметики. Кажется, она «Рив гош» опустошила. Столько всяких средств даже у меня нет. Зато есть из чего выбрать. Можно покреативить. Особенно с ее лицом – оно такое милое само по себе. Носик круглый, ротик аккуратный, а глаза большие – ходячая анимешка. Только веснушки почему-то хочет скрыть. Я бы не стала, но не настаиваю. Приходится наносить много тоналки.

– Вау! – она чуть ли не врезается в зеркало, разглядывая себя. – Леруся! Ты супер!

Я скромно пожимаю плечами. Хорошо, когда модель подходящая. Тогда получается супер. Не на всяком мой талант проявляется, если он все-таки есть.

– Лерусь, и меня давай! – Катя тут как тут. До этого была сильно занята просмотром видео.

Приходится красить и ее. С ней попроще. Она за более естественный макияж. С губами только не знаю, что делать. Хочется их как-то приглушить, чтоб не так бросались в глаза. Но Катя ими гордится и просит акцентировать чем-нибудь ярким.

Куда уж акцентировать-то? Так от лица останутся лишь губы. Но я опять подстраиваюсь под запросы клиента и обвожу губищи матовым бордовым – меньшее из зол.

Катя бежит хвастаться на весь этаж своим макияжем. А Фрося помогает мне выбрать платье. Вчерашнее с запахом уже не надеть – ему требуется стирка. Поэтому я беру любимый джинсовый сарафан с белой футболкой. Да, выгляжу как школьница, зато специальная резинка талию подчеркивает.

– У вас тут на этаже есть симпатичные парни? – Фрося почему-то хихикает.

– Да нет особо.

Ну, кроме Бархатова, разумеется. Но он уже занят Катей.

Блин! Он же мне не нравится! Он вообще мне теперь противен! Нифига он не симпатичный!

– Жаль, – Фрося расстраивается и затухает.

– Ну… они нормальные. На вкус и цвет же. Может быть, тебе понравятся, – не знаю, как еще ее утешить. – Да и в общаге девять этажей. Наверняка парней навалом.

Это ее бодрит.

– Лер! Я к тебе еще девчонок привела. Сделай красиво! – Катя вводит в комнату соседку Милу, одну из Маш и даже ботаншу Любу.

Блин, и не отказать. Надо ведь поддерживать добрососедские отношения.

Девчонки заходят друг за дружкой в нашу комнату, оставляя все меньше свободного пространства. А саму Катю в коридоре останавливает Бархатов. Я его не вижу за дверью, только слышу.

– Вау, какой мейк. Супер, – восклицает он с искренним восторгом.

– Я красивая? – Катя вся светится. Сейчас ослепну. Как Бархатов там что-то различает?

– Да, конечно.

И она кидается за дверь, очевидно, поцеловать его.

Это же я ей макияж сделала. Блин. Надо было все-таки разукрасить ей губищи, чтоб по-уродски смотрелось.

Но накрутить себя мне не дают девчонки с этажа. Это помогает остудить пыл.

Пока я по очереди занимаюсь каждой, все собираются вокруг Фроси. Знакомятся, обсуждают макияж, наряды, учебу. Катя рассказывает Фросе про Жабу. И все над этим смеются.

Так гурьбой мы и спускаемся в холл, услышав звуки музыки.

В холле уже много людей. И все еще приходят. Охранник у каждого проверяет документы и отмечает в специальном журнале. Сам уже заколебался. А за турникетом еще целая очередь. Да уж, развели бюрократию. Страдайте теперь.

Жаба ходит по холлу, осматривает все. Подходит к Бархатову, который прячется за диджейским пультом в углу, и что-то ему нашептывает. Точнее, орет, потому что колонки там совсем рядом. Музыка наверняка гремит. Она и в противоположном конце оглушает. Бархатов на все кивает и ухмыляется. Катя бежит к нему и накидывается на спину, мешая ему диджеить.

Ну сломает же! Не его так, так микшер! Он же недешевый все-таки. Для Бархатова ценнее ничего нет.

А он… просто смеется и аккуратно опускает ее на пол. Даже не ворчит. И, конечно, им надо поцеловаться. Крепко. В засос. У всех на виду.

Со мной вот Слава публично не целовался. Мы обычно уединялись для этого, специально искали укромные места. Это зачастую было весело, как маленькое приключение. Азарта добавляла возможность рассекречивания. Иногда нас кто-нибудь да находил. Как-то раз даже директор школы, но он ничего не сказал, только погнал нас на урок. Звонок удачно прозвенел тогда.

Опять я вспоминаю… Кадры сами врезаются в память. А раны оставляют на сердце.

И Кирова нет. Чтоб скрасить мое одиночество. Эх.

Я оглядываюсь и понимаю, что осталась совсем одна. Фрося уже где-то танцует. Толпа за считаные минуты успела так сгуститься, что теперь пробираться приходится, как в джунглях. Музыка зажигательная, все быстро подтягиваются. Да и по лицам видно, что многие уже пьяны. Догнались заранее, теперь отрываются.