Сборник рассказов

Максим Волжский

Сборник рассказов

Домовой

Нет у меня ни имени, ни фамилии. Я вообще не человек. Я домовой, барабашка, полтергейст… квартирный демон. Называйте меня, как хотите. Понять, кто я и для чего, сам не могу… Надоело мне сидеть в одиночестве. И решил я пооткровенничать и поделиться кое-какими мыслишками. Мысли вслух и на бумаге – от бабайки на диване.

Жил я не тужил в старом, уютном доме со скрипучими, как прадедовская кожанка чекиста, ступеньками. Здорово было.

Знаете, что больше всего мне нравилось в том доме? Да ни за что не догадаетесь. Дымоход! Русско-американские горки – отдыхают!

Полное расслабление… и я поднимаюсь на парах кухонного варева до самой крыши. А та-а-ам…

Катался я с первого этажа по пятый. Потому что дом «хрущёвка» называется. Сначала, значится, в ём жила бабка с дедом, а затем их дети сменили. Ну а после и внуки.

Сдружился я с этой семьёй.

Поначалу запугивал – лет так тридцать пять. Ну как запугивал – играл, развлекался, седин прибавлял.

Мебель на кухне дряхлая была. Повисну, бывало, на дверце и давай скрипеть посреди ночи. Деду наплевать, он фронтовик. Пузырёк раздавит, уснёт и всё в атаку ходит. Так кричал «ура», что обделаться можно.

Сразу скажу: я старого не трогал, поскольку бесполезно, потому что дед – кремень! А вот с бабулей можно и поиграть. Она даже милицию вызывала.

Шалил я и садился по ночам ей на грудь, а днём заначки от деда перепрятывал.

Бабуля под матрас рублей тридцать заныкает, а я их в шкаф, к иголкам и пуговицам. Она найдёт и под ванну за кирпич, а я за унитаз перетаскиваю. Вот и вызвала она однажды людей в форме.

Пока суть да дело, заявление писали, чего-то бабулю опрашивали – я спёр у участкового фуражку и в тазик с бельём подкинул. Во хохма была! Бабка орёт: «Видите, видите, что творится?!»

Пока они спорили, как шапка с кокардой могла очутиться в тазу, я в заявлении большими буквами нацарапал: «МЕНТЫ-КОЗЛЫ» – и подписался – «ДЕД»!

Участкового как ветром сдуло. Больше его не видел, да и бабулю перестал пугать. Жалко её: хорошая, честная женщина. Тем более что она стала мне конфетки подкладывать на подоконник, а дед даже стопку налил. Я, конечно, эту лабуду не ем, не пью, но приятно.

***

Прошло время. Бабуля вместе с дедом ушла в мир иной. Жаль стариков. Жизнь человека коротка, но я-то живой. Мне ещё лямку тянуть не один век.

В квартире поселились другие люди. Дети стариков.

Им уже под сорок. Двое малышей у них: одному пятнадцать, второго в армию собирают, – и собака ещё – чтоб её! Пёс вредный – психованный! Лает круглые сутки. Чует меня, зараза, но не видит. А я перед мордой встану и дую ему прямо в нос. Он водит мокрым пятачком – нюхает. Затем как зальётся, и на весь день гавканье.

Не понравился мне лохматый. Собак я в целом уважаю, а этот был особенный: голосистый, злобный, наверное, о свободе мечтал. Но где та свобода? Нет её. Свободу заслужить надо или силой брать. Длинный поводок и три прогулки у забора – вот и всё раздолье собачье. Как тут не взбеситься? И решил я извести пса – добить зубастое чудовище. Хотел, чтобы выгнали его. Пущай бродит себе во дворах – наслаждается волюшкой.

Ночью пристроился я рядом с Тузиком и шепчу ему в ухо. Он терпит. Молчит – знает, что достанется от хозяев. А я не отстаю: песни пел, анекдоты травил, даже книжку читал – про Муму. Барбос всё слышит, всё соображает, одного не поймёт, кто его достаёт круглосуточно. И сломался ушастый. Сон пропал у него, и стал он злиться да выть по ночам.

Тузику наплевать, есть на небе луна или нет, он до слёз заливается – во всю глотку. И люди сон потеряли. Ходют, бродют – ругаются, пса на улицу тащат, может быть, он на двор хочет? Да какой там двор?

Блохастый трепещет! Я ему Тургенева читаю, самое интересное место – Муму вот-вот коньки откинет, а они его на улицу?! Ну юмористы!

Три ночи собачка спать не давала. Но псину не выгнали. Люди совестливыми оказались: со стальными нервами, будто им приплачивали за страдания, – и богобоязненными не по времени. Потому обратились они к религиозным деятелям, уверовав, что злой дух вселился в животное. Мол, с чего вдруг собачке выть по ночам, нос под хвост прятать и от косточки отказываться.

Пошли они в храм. Жалились там.

Привели в дом священника. Мощный такой был батюшка!

Он уж и кадилом махал, и картинки над дверьми лепил. Всю квартиру забрызгал, а наследил-то сколько? Ходил от стены к стене, бесов искал, которых я давно сам изгнал и с тех пор не пускаю в дом нечисть разную.

Вижу святого отца и думаю: ах вот вы как со мной? Ну ладно…

Склонился я над ухом мохнатым и следующую сказку рассказываю – о собаке Павлова.

Барбос послушал чуток и ужаснулся от зверства людского. И с испуга завыл, да так протяжно и уныло, словно жить до утра осталось, и нет ни одного шанса на спасение барбосьей души.

Поп что-то шепчет, лысину чешет, ничего не понимает. А вся семья на взводе. Ждёт от священника чуда, – а лето было, жара… Я совершенно случайно батюшке под рясу забрался, смотрю – мать его, пальма банановая, да он шотландец! Гол как сокол: ни трусов тебе, ни тряпочки. Я хвать за причинное место и повис под одеянием просторным. Вишу, хохочу – пса кличу: «Шарик, ядрёна ты вошь! Тузик, хрен ты волосатый, иди ко мне!»

Пёс прям одурел.

Ходит за попом, тычется тому в зад, рычит, скалится.

Священник – то ли с будуна, то ли просто дурак – соображалка совсем не работает. Его же учили в семинариях разных, что да как, а тут вообще ни гу-гу. Шарахается от собаки и крестится.

Так делу не поможешь…

Семья в шоке. Отец семейства вслух стал перебирать шустрой скороговоркой своих родичей и вспомнил, что по линии бабушки в седьмом колене от плеча Адама был один крымский татарин с моря Чёрного. Так что он затеял, отец в смысле. Мужичок стал уговаривать попа ислам принять и сделать безболезненное обрезание прямо на кухне. В общем, навели страху на церковного служителя, и сбежал батюшка.

А я держался до последнего, и только когда поп уже был у дверей подъезда, отцепился от причиндалины и быстрей назад в квартиру. Не терпелось посмотреть на хозяев да пса очумелого подразнить рассказом о массовой стерилизации бродячих собак.

Да уж! Перепугалась вся семья! Тут почему-то я вспомнил бабулю, и так жалко стало её детей, что даже пса погладил.

Барбос понял, что жизнь налаживается, и тоже успокоился. Лаять перестал, загрустил и стал коситься на дверь входную; а через неделю сбежал. Наверное, пошёл помирать, а может быть, наоборот, отправился в свободный мир, чтобы другим собакам рассказывать свою историю и род мохнатый продолжать на радость людям. Кто его знает…

***

Снова пролетели годы. Всё течёт, как говорится, всё меняется.

У людей «перестройка», «гласность». Затем страна неожиданно рухнула; а дом-то стоит! Как дети ходили в школу, так и ходят. Как старики получали пенсию, так и получают. Жизнь продолжается.

Только люди изменились очень. Даже внешне стали отличаться от прошлого поколения. Я это точно знаю, потому что внуки той самой бабули поселились в квартире.

Не боялись они ни Бога, ни чёрта – не потому, что смелые были, а оттого, что жадность шестирукая в них проснулась. Да и времена «тёмные» настали. В те жуткие годы всем пришлось несладко. И я мучился со всей страной заодно. Сам в себя чуть верить не перестал. Даже подумывал о побеге за бугор – к батьке в Белоруссию. Но понял, что бросать своих негоже, и пришлось как-то ужиться с новыми русскими.

Ад кромешный, а не семейка попалась. Что же с народом произошло? Бабка с дедом нормальными были. Дед, конечно, с прибабахом, но это понятно – он солдат, сын войны: три ранения и контузия, из плена бежал. Но что случилось с внуками? Это же не семья – разбойничья шайка.

Он бандит «перовский», а она – то ли проститутка, то ли официантка, что, впрочем, в те годы за редким исключением одно и то же. Если парочка в доме, то с утра до утра пьянка. А у них мальчишка… Пацанёнок семи лет смотрит на весь этот блуд и думает: «Крутые у меня родители!»

Ну всё, терпение моё лопнуло. Решил я перевоспитать заблудшие души. Я отучу вас грязь разводить да деда-ветерана позорить! Он за вас кровь проливал, а вы что – Родину не любите, пропить её собираетесь и подарить земельку улыбчивым врагам заморским? Я за эту квартиру и за дома по соседству устрою вам кузькину мать!

Сказано – сделано…

Мужик в очередной раз пьян. Цепляет жену. Ругается. Кулаками машет.

Бил себя в грудь, вопил, что за ВДВ три с половиной года окопы рыл в Персидском заливе. За кого воевал наш герой, непонятно, но точно известно, что победил всех! В общем, побродил он воинственно от кухни до туалета и уснул, рухнув в коридоре. А я только этого и жду – и как давай врываться в его сны беспорядочные.

Фантазия у начинающего бандита бурная. Снится ему ковбойский кабак. На сцене, значится, девицы канкан выплясывают, а вокруг друзья. На столе стволы, под столом ноги в кедах. Но бьюсь об заклад, что насмотрелся мужичок в детстве фильмов гэдээровских про Чингачгука. Да только краснокожие не кеды носили, а мокасины. Я знаю, что говорю.

Но это всё детали. Мелочишка. Во сне хмельном всё по-крупному.

Денег у гангстеров в сундуках носить не перетаскать, а два ящика виски поощряют беспричинный смех и веселье. Ну естественно, мужик – главарь банды. Как без этого?

Девчонки, как положено, отплясали, ножками подрыгали и прямо со сцены к бравым бандитам на руки прыгают. Видимо, пришло время по номерам расходиться. Сплошной разврат… Тьфу, срамота прямо! Всё думаю – хватит!

Использую свою силу и опыт многовековой. Разгоняю его марево, создаю своё…

Собутыльники растворились в секунду. Столы, стволы, девчонки и бармен с бутылками – следом исчезли. Смотрит наш предводитель, а сон-то изменился…

Ритмично бьют барабаны. Вокруг «перовского» бандита люди кружатся в танце, а он, как свеча на торте. Стоит привязанный к столбу посреди толпы и ждёт, когда его поджарят.

Как выглядят каннибалы Папуа – Новой Гвинеи, я не знаю, но представляю их голыми, пузатыми и весьма голодными.

Я в страшном сне за вождя, в образе загорелого дикаря с бусами до пупа. У меня живот, как воздушный шар, волчий оскал и глаза жадные – до человеченки. Мужик ничего не понимает, трясётся от страха, озирается – помощи ждёт. А я достаю коробочку «Балабановской» фабрики и как фокусник из-за уха зажигаю спичку. Взгляды наши пересекаются, я безжалостно бросаю горящую спичку под ноги в кучу сухих деревяшек, и через мгновение кеды уже плавятся, – и как взмолился он.

«Господи! – завыл мужик. – Господи, помоги!»

Вспомнил он молитву, что бабуля учила. Сбивчиво читал «Отче наш», плакал – заклинал не жарить его и не съедать. Со страху разного наговорил – и правды, и вымысла. Выкрикивал, что он невкусный, что в детстве болел ветрянкой, а сейчас страдает от хламидиоза!

Да-да, навёл я на мужичка страху, а самому смешно. Вы поймите – я не злодей, только как лучше хочу. Но посмеяться – это мы запросто! Это мы завсегда!

И я продолжил…

Высекаю искры: в одной руке у меня нож, в другой вилка. Я мужику заплаканному говорю: «Ребёнку твоему в сентябре в школу, ты парню ранец купил? Жена твоя спивается, а ты знаешь, что женский алкоголизм неизлечим?»

Засыпал вопросами, призвал жить по-людски. На завод предложил устроиться: слесарем или охранником. Может быть, учиться пойти, ну или в милиции служить; а что, тоже выход, там тоже люди – честных нет, но хороших полно.

Пока я совесть будил, жилец квартиры волшебно протрезвел и вспомнил меня. Как узнал, ума не приложу. Я его пугал в детстве, в школу поднимал и взрослых слушаться заставлял. Думал, всё – забыл он меня, а нет – помнит.

– Вспомнил, – пускал слёзы мужик. – Ты домовой из нашей квартиры.

Смотрю в глаза человека и растворяюсь, как туман от дуновения ветра. У мужика сон пропал, и протрезвел он… навсегда.

Сидит на полу в коридоре. Озирается. Меня ищет. Увидеть вживую хочется.

– Вставай, балбес, – упивался победой я. – Вставай, поднимайся, рабочий народ…

Допел я песню революционную до конца, а мужичок вдруг схватился за голову и заплакал. Вспомнил он бабку, вспомнил маму и отца. Вспомнил деда фронтовика, и ожила в нём совесть.

Вот смотрю и думаю: неужели нужно дойти до крайности отчаянной, чтобы мозги выпрямились наконец-то? Тебе, дураку, необходимо оказаться на краю пропасти, чтобы увидеть, как впереди тебя, балансируя чуть дыша, баба твоя и ребёнок стоят у последней черты?

И правду говорят – крестится русский мужик, только когда гром гремит…

***

Я почти не старался, сгибая в безопасную линию кривую дорожку. Это всё его черти, его белочки – это его судьба. Я только слегка помог человеку, и жизнь семьи наладилась. Не пьют, не дымят, мальчишку выкормили. Здоровенный бугай вырос и совсем неглупый. Денег сын заработал и купил новое жильё. Вот и собралась вся семья переезжать.

Сейчас смотрю, как они вещи упаковывают… Немного осталось. Бабушкин комод вытащить да аккордеон дедовский… И даже не знаю, как мне быть. То ли с ними, то ли здесь остаться. А если дом под снос? И мужик говорит, чтобы я с ним ехал. Зовёт меня с собой. Упрашивает.

Ладно… Поживём-увидим. Может быть, я с ними поеду. Не бросать же семью Ивановых – на самом деле. Там уже и правнуки намечаются. Так что работы для меня много.

Ехать, не ехать? Как думаете?

Атрибуция

В просторном зале на первом этаже загородного дома играло знаменитое «Болеро» Равеля. Музыка освежала и бодрила, проникая в самые секретные уголки человеческого сердца.

Стоя у разделочного стола, Альберт Белов дирижировал ножом для рубки мяса. Склонив голову, он вслушивался в нарастающую мелодию, ловя своё отражение на широком лезвии ножа, словно в зеркале.

Приладив чубчик, Альберт разгладил усы и бородку, подстриженную на испанский манер, затем поправил очки и снова взмахнул ножом, потому что под нарастающий темп барабанного ритма вступила в партию нежная флейта и призывный кларнет. Мелодия наполнила просторную кухню атмосферой торжественного случая и тайной, в которую был посвящён только хозяин дома и его голос, часто советующий в голове.

Альберт настоял, победив в споре голос, что сегодняшний поварской дебют начнётся именно с «Болеро» Равеля.

Разногласия терзали недолго, всего минут десять. Выбирая вечернюю тему, Альберт включил ноутбук и нервно клацал мышью. Потому что с Морисом Равелем соперничала кандидатура Мэрилина Мэнсона, человека, безусловно, в своём амплуа гениального, но всё же чрезмерно притворного.

Он где-то читал или кто-то рассказывал, что в жизни Мэнсон совершенно не такой, как на сцене; что, исполняя свои хиты, носит он демоническую маску, но когда гаснет свет и пустеет зал, Мэнсон превращается в унылого обывателя: скучного, усталого и невероятно застенчивого. Но это неправильно – обманывать миллионы поклонников. К тому же Альберт презирал комедиантов и ненавидел лицемеров – потому выбор был однозначен: вечер начнётся только под «Болеро», и никаких Мэнсонов на свою кухню он пускать не намерен!

Альберту Белову было сорок три года. В шутку он говорил, что находится в возрасте Христа, потому что десять лет отработал следователем в полиции и потратил десять лет впустую. Но этот самый опыт позволил ему устроиться адвокатом в одну известную контору и совсем неплохо зарабатывать. Теперь у Альберта, кроме обязанностей и долга, была своя юридическая фирма, шикарный дом в Подмосковье и немалые деньги – и вроде бы всё в комплекте, но с семьёй не сложилось. Он не был женат и жил в большом доме в совершенном одиночестве.

Роста Альберт был выше среднего. Тело у него цепкое, поджарое, с острыми плечами. Он немного стеснялся лысеющей головы, но свыкся, предпочитая считать лысых мужиков потенциально жаркими любовниками… Белов носил очки с большими линзами и бородку с усиками. Он подстригал триммером заодно и брови, иначе вызывал бы бесконечные остроты у своих подчинённых. Живота у Альберта не было вовсе. Летом он с удовольствием надевал обтягивающие футболки и хвастался атлетичным прессом. Руки и ноги Альберта тоже были спортивные – так что справиться с тремя женщинами по сто шестьдесят сантиметров ростом каждая – для него не составит никакого труда.

Он не собирался соревноваться с хрупкими женщинами, только хотел покорить их сердца. И вообще, пустой дом в двести квадратов полезной площади наводил на него тоску, вызывая ядовитую зависть и злобу. Даже у его помощника, у парня, только вчера окончившего юридический институт, была жена и маленький сын. Так почему судьба не подарила ему верную спутницу? Чем он хуже человека средних способностей?

Бывало, что Альберт ходил из угла в угол, не зная, чем объяснить своё одиночество. А ещё он пугался голоса, живущего в голове, который постоянно что-то шептал. И чтобы заглушить вкрадчивый шёпот, ночевал Альберт всегда в разных комнатах, не выключая свет во всём доме. А внизу, где сейчас готовился ужин, двадцать четыре часа в сутки работал телевизор, рассказывая, как победить обнаглевшую Америку.

Сегодня после обеда Альберт купил продуктов. Заполнил ими багажник и приготовился сразить своих избранниц щедростью и тонким, возможно, изысканным выбором блюд.

Однако до изысков было далеко, но так масштабно он готовил впервые и даже затеял тушить говядину, чтобы с приправами, соусами, овощами да в собственном соку. Пришлось купить себе фартук и посмотреть видеоуроки кухонного искусства. Конечно, проще было бы пригласить девушек в ресторан, но Альберт не мог себе позволить лишних свидетелей. Хотя и мечтал создать с избранной женщиной семью; пусть необычную, но всё-таки семью.

И чем удивить, и чем растрогать обворожительных суженых, как не горячим мясом или десертом с фруктами. Ведь его пленницы так избалованы. И каждая из них неповторима, со своим вздорным характером. Они все капризны. С ними будет ужасно сложно… Но Альберт непременно справится.

Он придумал романтический ужин, горящие свечи, – хотя нет, отставить!

Свечи атрибут уже лишний, поскольку ещё не время для пылкого огня. А вот бокалы! Сверкающие бокалы на тонкой ножке! Как он не подумал о них заблаговременно? Он день за днём поит своих девчонок из пластиковых стаканчиков – так, может быть, уже хватит издеваться над ними? Ведь его женщины привыкли к комфорту, шарму и благородству.

Но снова стоп! Поскольку стеклом можно поранить себя, стеклом можно сопротивляться – это опасно! А значит, гостьям нужны кружки.

И это даже оригинально. Стоит только представить, как утончённые дамы пьют французское вино из армейских кружек, словно они прячутся где-то в секретном бункере. Только в этом бункере нет тревог, в нём спокойно. А за пределами бункера скверна… Там взрывы, война; а в бункере тишина и покой…

Альберт улыбнулся, представив, как три его гостьи… как они тонкими пальчиками обвивают железные кружки и пьют, пьют, пьют… И смеются от счастья.

Один глоток, второй, пятый – и они пьянеют, и им весело и свободно… Но снова нет… А почему девчонки смеются? Может, его звёздочки не уважают своего хозяина, и они смеются над ним?

Белов с силой бросил на разделочную доску увесистый кусок говядины и рубанул ножом, словно возненавидел всю планету.

Мясо было свежим, только вчера жующим травку, видящим кустики. «Да что же это такое? – вопрошал всезнающий голос. – При чём здесь коровы, старина? Тебе нужна только одна женщина. Так выбери её! Не забивай себе голову хернёй! Мне тесно и тошнотворно от твоих вечных соплей!»

Альберт ничего не ответил голосу. Он лишь улыбнулся, подумав, что на лугу гуляли вовсе не коровы, а молоденькие тёлочки: такие пегие, взбрыкивающие, с упругим выменем… ждущие своего племенного бычка.

– Всё это пустое, – вздохнул Альберт, понимая, что мысли о парнокопытных лишь удаляют его от цели, потому что вершиной за праздничным столом должен стать мужчина – и, несомненно, всё будет так, как он захочет. К тому же мужчина должен быть любимым и надёжным. А он такой и есть. Альберт сильный, красивый и до крайности предусмотрительный, и даже, возможно, гениальный, как прочие гении с голосами в голове.

Но всё же нужно быть осторожным, и голос абсолютно прав.

И дело вовсе не в контрацепции, то есть не в наличии презервативов. Необходимо благоразумие и осторожность. И как хорошему юристу Альберту известны статьи, по которым он нарушал Уголовный кодекс. Но что значит закон в сравнении с заоблачным полётом его желаний и падением в низкие подвалы совести. Желания Альберта были гениальны и чахоточно больны. Потому что своих избранниц Альберт возжелал как самое дорогое на земле, но всё же наносил им душевные травмы нарочно. Поскольку, не упав прекрасным лицом в грязь, не познаешь ценности тёплого душа и благости шёлкового белья… И не оценишь его личной доброты как единственного господина.

Кстати, о белье.

Сегодня Альберт купил по две пары трусиков для своих бунтарских княгинь. Вещи были дорогие, из московского бутика в самом центре города, где одеваются только уважающие свои прелести дамы. Так что его гостьи останутся довольны. Они обрадуются и будут благодарить его, но не в этот вечер, а через день или через неделю…

Когда девушки начнут говорить ему спасибо, Альберт точно не знал. Ему хотелось им угодить, но голос всё-таки прав – спешка вредна его плану. Нужно присмотреться, прицениться и осознанно выбрать единственную.

Альберт снова успокоил надоедливый голос, пообещав тому – и выбрать, и прицениться, и не спешить.

Он занимал себя поварским искусством и ожесточённо рубил мясо, словно оставленный без работы палач. Он уже нарезал колечками кабачок, почистил грибы, лук и морковь. Готовил ужин, молчал и дышал негромко, словно берёг кислород для своих девочек, потому что им в подвале бывает душно и даже страшно; а бывает, что пахнет могильной сыростью. Это как повезёт…

Прошёл ещё час. Мраморная говядина приготовилась.

Поделив мясо на четыре порции, он разложил всё по тарелкам (на противне осталось ещё на двоих). Каждую порцию Альберт украсил листиками салата и стебельками петрушки. Он попробовал кабачок, приготовленный также в духовке, потом прикусил грибочек. Всё было очень вкусно и даже красиво, когда рядом с мясом и вином. Но Альберт снова не спешил. Он включил компьютер, чтобы полюбоваться своими избранницами ещё раз, перед тем как позовёт их на ужин.

Комнат в подвале было ровно пять – плюс длинный коридор, – а пленниц было трое.

Каждая гостья подвала жила отдельно. У каждой была своя тяжёлая дверь, свой замок, узенькая кровать, своя подушка, одеяло, литровая бутылка воды, унитаз без сиденья и лампочка, которая включалась и выключалась по желанию Альберта. Каждая из пленниц в случае непослушания пристёгивалась цепью к кольцу на стене. А цепь крепилась к ошейнику с кожаной прокладкой, чтобы не испортить нежную кожу на шее. Альберт Белов заботился о своих будущих жёнах, потому что любил всех троих.

Так мило наблюдать за девчонками, когда они замечают движение видеокамеры у потолка. Камера вздрагивала, кивала, подглядывая за женщинами в одинаковых тёмно-серых пеньюарах на голое тело. Но все пленницы по-разному реагировали на движение камеры, потому что у каждой из них был свой неповторимый характер.

Певица Елена Липова́я только поднимала взгляд и сразу опускала. Потом её курносое личико пряталось в подушку, чтобы вздыхать и плакать голубыми глазками, забавляя Альберта. Он видел её обиды и гладил ладонями свои ноги выше колен, а когда становилось невтерпёж, когда начинала бить дрожь – он переключал видеокамеру.

А вот и Светлана Ротман… Это ещё та вредина…

Видя, как двигается камера, знаменитая актриса Светочка, с белой косой до пояса – беззвучно шипела, демонстрируя прелестный оскал чуть выделяющихся клыков. Альберт впервые увидел её кошачью реакцию после недельного заточения. Он еле сдержался, чтобы не ворваться в подвальную комнату и не взять её силой.

«Надо придерживаться плана, брат, – здраво рассуждал внутренний голос Белова. – Альберт, ты своё возьмёшь. Твоё время ещё придёт. Ты только влюби в себя одну душу. Пусть она познает твой гений, а затем наслаждайся… Но оставь себе самую верную. Так будет правильно, брат!»

Но третья пленница заводила его больше других. Её звали Александра Сочникова. Она популярная писательница: улыбчивая, открытая, уверенная в себе и самая молоденькая из всех троих. Утопать в её дерзком взгляде одно удовольствие. Интересно, как она изменится, и какие сюжеты зародятся в её умненькой головке через месяц?

А пока Альберт лишь готовил ужин. Потому что надо накормить всех троих, чтобы познакомиться ближе. Таков его план на вечер.